XLVI. Театральныя представления во Франции в конце XV века

Вопрос предоставления мистерии

В монотонной жизни средневековаго города не было события, глубже захватывавшаго общее внимание, сильнее увлекавшаго все население, без различия сословия и состояния, чем представление мистерии, т. е. драмы с сюжетом из Св. Писания. Такое представление, вполне отвечая общей набожности эпохи и вместе с тем удовлетворяя наивной страсти к пышным зрелищам, считалось религиозным и общественным подвигом, за осуществление котораго брались с благоговением, молитвою и горячим усердием. Все классы общества, начиная с блестящей знати и кончая серым деревенским людом, пылали истинным энтузиазмом к этому делу и, забыв на время сословные личные счеты и застарелыя взаимныя недоразумения, сходились,—лишь только зарождалась где-нибудь мысль о представлении мистерии,—в единодушном страстном желании содействовать всеми силами успеху и блеску сложнаго и грандиознаго предприятия.

Мистерии были предметом горячей симпатии всей Западной Европы с XIV до начала XVI столетия, но нигде и никогда оне не пользовались такою популярностью, как во Франции во второй половине XV века. Перенесемся мыслью в какой-нибудь из французских городов этой эпохи; представим его себе со всеми особенностями средневековой своеобразной обстановки, свидетельствующей на каждом шагу о необезпеченной полу-военной жизни и тревожном, исполненном суеверия порывании к нетленному и вечному существованию. Войдем в один из домов, похожих на неприступныя крепости, которые теснятся в узких и кривых улицах, почтительно уступив обширную площадь громадному, величественному и таинственному готическому собору, с возносящимися к небу остроконечными башнями, красноречиво говорящему о том, что здесь выше всего ставятся интересы веры и благочестия. В одной из комнат, по убранству которой легко догадаться о зажиточности и солидности владельца дома, собралось несколько почтенных, пожилых людей, принадлежащих к местной духовной и светской аристократии. Хозяин, серьезный и степенный старик, представитель уважаемой буржуазной фамилии, члены которой нередко занимали видныя судебныя и административныя должности в городе, пригласил их к себе для совместнаго обсуждения очень важнаго вопроса. Дело в том, что прошло уже около пятнадцати лет с того времени, как в городе была представлена в течение трех дней «великолепная и поучительная» мистерия «Страстей Господних». Воспоминание об этом торжественном и благочестивом зрелище начало уже бледнеть, вот почему было бы уместно и желательно позаботиться о новом представлении мистерии, назидательность которой для народа не подлежит сомнению. Кроме того, благополучное окончание разорительной войны, бремя которой тяготело несколько лет над населением, и счастливое избавление от моровой язвы, свирепствовавшей в других городах, обязывало всех истинно-верующих возблагодарить Бога достойным образом за все благодеяния. Но неужели возможно лучше почтить Создателя, как «представив в лицах земную жизнь, страдания, крестную смерть и воскресение Господа нашего Иисуса Христа?» Правда, это дело не легкое, поглощающее массу и труда и денег; но в христианском усердии горожан нельзя сомневаться, в средствах же, наверно, не будет недостатка: едва только в городе узнают о задуманном благочестивом предприятии, как отовсюду польются щедрыя пожертвования. Что касается до самаго текста мистерии (rollet), то сочинить его любезно согласился всем известный почтенный каноник, красноречивейший и ученейший доктор теологии, пользующийся литературною славою за свои духовныя стихотворения, в особенности в честь Св. Девы Марии.

Собрание одобрило все приведенныя соображения уважаемаго хозяина; все были согласны в том, что ничто не содействует до такой степени преуспеянию веры, славе Св. Церкви и спасению души, как именно представление мистерии. Чтобы не затягивать дела, решено было завтра же обратиться к городским властям за разрешением и содействием.

Городской мэр и старшины (echevins) отнеслись к проекту с величайшим сочувствием. «Принимая в соображение, что, по милости Божией, королевство французское обретается в добром мире, хлеб и вино дешевы и все припасы, слава Богу, в изобилии», они нашли вполне своевременным разрешить представление св. мистерии «для назидания верующих и в благодарность Господу за избавление от повальной болезни». Из городской кассы была ассигнована значительная сумма для постройки сцены и мест для зрителей, под открытым небом, на самой обширной из городских площадей. Для распоряжения хозяйственною стороною предприятия и общаго заведывания всем делом была избрана комиссия из 12 лиц, честных и набожных граждан, в состав которой вошло большинство инициаторов предприятия , с титулом «главных распорядителей» (superintendants). Режиссером (meneur du jeu) назначен уже знакомый нам, «красноречивейший и ученейший доктор теологии», взявшийся написать мистерию, а декоратором и машинистом (maitre des secrets)—искуснейший мастер плотничьяго цеха.

Составление пьес

Таким образом, осуществление затеяннаго предприятия было обезпечено, и ученый доктор мог приняться за сочинение обещанной мистерии. Понятия о литературной собственности в средние века не существовало, всякий брал свое добро, где его находил, пользуясь трудами предшественников, как общественным достоянием. Поэтому и наш автор, засев за литературную работу, мало заботился о самостоятельности. В основу своей пьесы он положил две мистерии «Страстей Господних» Арнуля Гребана и Жана Мишеля, уже прославленныя по всей Франции. Приходилось лишь несколько переделать их, сообразно с местными условиями и личным вкусом: кое-что сократить, исключив некоторые эпизоды, слишком затягивавшие ход действия, и кое-что прибавить, увлекшись некоторыми счастливыми находками собственной фантазии и желанием блеснуть обширною ученостью и начитанностию как в отцах церкви, так и в светских писателях. Таким образом, на старой канве были выведены опытною рукою новые узоры, и мистерия вышла на славу, превосходнейшая и поучительнейшая, написанная притом весьма искусно рифмованными стихами, общее число которых доходило до 20,000. Но этим литературныя обязанности «красноречивейшаго и ученейшаго доктора еще не кончились: ему предстояло выбрать или написать вновь два-три веселых фарса, без которых по принятому обычаю, требовавшему соединения полезнаго с приятным, не могло обойтись ни одно представление серьезной мистерии. В виду этого он выписал из Парижа несколько новых фарсов, игравшихся там с большим успехом «Базошскими клерками». Так называлось одно из обществ актеров-любителей, игравших исключительно веселые фарсы, шутки (sotties) и т. п., в противоположность «Братству Страстей Господних» (Confrerise de la passion), ставившему на своей сцене мистерии. Один из них, называвшийся «Maitre Patelin», показался ему забавнейшим и остроумнейшим; читая его, почтенный каноник посмеялся от души, забыв свою обычную серьезность и сдержанность. Итак один превосходный фарс был на лицо; второй сохранился в архиве городской ратуши после предыдущаго представления мистерии; что касается до третьяго, то наш автор решился пустить в ход, несколько исправив и переделав, фарс собственнаго сочинения, написанный в дни молодости, когда подобныя «светския» произведения ему не казались еще греховными.

Оглашение.

Когда вся литературная работа, занявшая несколько месяцев, была окончена, распорядители назначили традиционное «оглашение» (cry) на первый день Пасхи. Так называлось объявление всему народу о задуманной постановке мистерии, совершавшееся с большою торжественностью.

Утром, после обедни, когда праздничныя группы народа наполняли все улицы, тяжелыя ворота растворились и выпустили блестящую кавалькаду, сразу приковавшую всеобщее внимание. Впереди ехали шесть трубачей, а за ними отряд городских стражников в кафтанах, обшитых серебряным галуном и украшенных гербами. Далее следовали два герольда, на обязанности которых собственно и лежало «оглашение»; их легко было узнать по одежде, сшитой из чернаго бархата и атласа трех, присвоенных себе устроителями мистерии, цветов: голубого, желтаго и сераго. Затем ехали сами «распорядители» на конях, убранных «сообразно их положению и состоянию» (bien montes selon leus estat et capacite); общее внимание привлекал «красноречивейший и ученейший доктор теологии», державший в руках тяжелый свиток своей мистерии. На каждом перекрестке всадники останавливались; после троекратнаго сигнала трубачей герольды выступали вперед и громогласно читали стихотворное объявление о том, что в ближайший праздник Св. Пятидесятницы и следующие за ним дни (в большинстве случаев мистерии разыгрывались в Троицын и Духов дни, но нередко представления бывали и в другое время, преимущественно летом или осенью после уборки жатв) иметь быть представлена «честно и благочестиво» (honnestement et devostement) святая мистерия «Страстей Господних»; все верующие,—богатые и бедные, знатные и простые,—желавшие принять личное участие в таком душеспасительном и богоугодном деле, приглашались явиться в назначенную церковь, где будут происходить репетиции, под руководством самого автора мистерии (facteur de mystere). Объехав главныя улицы города, блестящая кавалькада скрылась в воротах ратуши.

Роли

Не прошло и часа, как весть о необычайном и завлекательном предприятии достигла самых отдаленных городских закоулков. Все оживилось, встрепенулось, зашумело и заговорило. Почти в каждой семье нашлись жаждавшие завидной чести хотя раз в жизни фигурировать на сцене в роли какого-нибудь святого, мученика или просто знатнаго лица. Для мистерии требовалось до двухсот исполнителей, но желающих было гораздо более: в назначенную церковь явилось такое количество претендентов, что громадному большинству пришлось уйти ни с чем, в полном разочаровании. Тем сильнее была радость счастливцев, которых режиссер счел годными для какой-нибудь роли, хотя бы и очень маленькой и незначительной.

Наиболее важныя и священныя роли, как Спасителя, апостолов, пророков, были уже ранее поручены лицам духовнаго звания; роль Божией Матери была отдана красивому и моложавому священнику, так как обычай вплоть до XVI века не дозволял женщинам участвовать в представлении мистерии. Другия женския роли были розданы юношам и мальчикам. Все удостоившиеся избрания должны были дать торжественную клятву на Св. Евангелие в том, что будут безпрекословно подчиняться режиссеру и исправно посещать репетиции; на нерадивых налагался штраф.

Разучивание ролей, из которых некоторыя заключали в себе не одну тысячу стихов, было делом не легким. Поэтому прошло не мало времени, прежде чем явилась возможность приступить к репетициям. Последния доставили почтенному режиссеру не мало труда и хлопот, так как неопытные любители, за исключением немногих, с большим трудом постигали даже элементарныя тайны сценическаго искусства. Дело не обошлось и без досадных помех. Когда все уже было слажено, вдруг любитель, взявший на себя ответственную роль Иуды, обиженный чем-то, закапризничал и отказался играть. Это поставило режиссера в большое затруднение. Трудно было найти другого любителя, который бы так удачно совмещал в себе требуемыя от этой роли качества: безобразную наружность и зычный голос. К тому же, роль предателя не принадлежала к числу популярных, и на нее немного находилось охотников: кому же приятно было провисеть добрый час на воздухе, изображая самоубийцу, а потом в аду получить изрядную потасовку от черезчур расходившихся чертей. Недавно был случай в соседнем городе, окончившийся очень печально: Иуде, вынутому из петли полуживым, дьяволы так усердно намяли бока, что через три дня он отдал Богу душу. Подобная неожиданность, не входившая в программу мистерии, хоть кого могла смутить. К счастию, наш любитель вовремя одумался: получив от дьяволов обещание обойтись с ним возможно деликатнее, он взял свой отказ назад.

Костюмы

Не мало также труда и времени было потрачено на сооружение сценических костюмов, отличавшихся в средние века такой роскошью и великолепием, какия почти неизвестны современной сцене, довольствующейся нередко подделками всякаго рода. На средневековой сцене блестело настоящее золото и серебро и настоящие драгоценные камни. По обычаю, каждый из играющих должен был сам позаботиться о своем костюме, но те, которые не имели для этого средств, получали поддержку от богатых сотоварищей и других граждан. О соблюдении исторической верности в костюмах никто и не думал, так как вообще в средние века на все предшествующия эпохи смотрели не иначе, как сквозь призму своего времени, и могли понять прошедшее только в формах современной жизни.

Вследствие этого, например, новозаветный Лазарь выезжал на сцену на богато убранном коне, в костюме средневековаго рыцаря с охотничьим соколом на одной руке; весело напевая рыцарскую песенку, он ехал на охоту в сопровождении доезжачаго со сворою гончих. Точно также Мария Магдалина изображалась средневековой красавицей, прекрасной обладательницей феодальнаго замка, одетой со всею роскошью средневековой моды и окруженной толпою поклонников-рыцарей, жаждующих преломить за нее копье на турнире. «Вифлеемские» пастухи были точною копиею с французских не только по костюму, но и по особенностям быта и т. д. Только костюмы наиболее священных для христиан лиц копировались не с живой современности, а с икон и скульптурных изображений, украшавших средневековые храмы. Соборная ризница, любезно предоставленная духовенством в распоряжение режиссера, давала возможность, с большим удобством и без значительных затрат, одеть порядочное количество играющих в приличные ролям костюмы. Бывали случаи, что для представления мистерии из церквей отпускались не только облачения, но и священные сосуды и даже мощи.

Смотр

Когда пьеса была срепетована и костюмы готовы, наступило время для второго торжественнаго акта предприятия, так называемаго «смотра» (monstre), который должен был состояться ровно за неделю до Троицына дня. Утром городской герольд, сопровождаемый трубачем, объехал весь город, приглашая участников мистерии явиться, в своих сценических костюмах, в церковь, где происходили репетиции, откуда они должны были направиться в торжественной процессии к кафедральному собору. В ожидании этого великолепнаго зрелища, все попутныя улицы были запружены народом. Имея во главе почтеннаго доктора, блестящая процессия в строгом порядке потянулась от церкви к собору, при всеобщем ликовании и звоне всех колоколов. Процессия была так длинна, что, когда апостолы, замыкавшие шествие, вышли из церкви, демоны, бывшие впереди всех, уже успели достигнуть соборной паперти, хотя разстояние между обоими храмами было довольно значительное. По общему признанию, костюмы были так великолепны, что лучшаго невозможно было и представить. Масса бархату, атласу и шелку прелестнейших цветов, богатое и блестящее оружие, драгоценные камни, золотыя и серебряныя украшения—все это, при ярких лучах весенняго солнца, производило чарующее впечатление на восхищенныя толпы народа. На светлом фоне процессии темным пятном выделялась группа дьяволов. Они имели рога, хвосты и раздвоенныя копыта и были одеты в волчьи, бычачьи и бараньи шкуры, к поясам были привешены колокольчики и погремушки, производившие странный шум; в руках у них были длинныя горящия головни, на которыя они часто бросали воспламеняющияся вещества, производившия огонь и дым. (Так описывает костюм «дьяволов» Раблэ в своем знаменитом романе «Гаргантюа и Пантагрюель»). Кроме своих прямых обязанностей, дьяволы в мистериях исполняли роль шутов, потешавших публику; вот почему во время «смотра» их встречали взрывами смеха, хотя инстинктивно и сторонились от них подальше, тем более, что обитатели ада пользовались привилегией выделывать и над публикой не особенно приятныя шутки: случалось, что невнимательнаго слушателя дьяволы увлекали на сцену и немилосердно тормошили. Когда вся процессия, не исключая и дьяволов, разместилась в таинственном полумраке готическаго собора, начался торжественный молебен, все участвующие в представлении молились «с большою набожностью (moult devostement) о том, чтобы погода оказалась благоприятной для приведения в исполнение их добраго и благочестиваго намерения относительно мистерии». Из собора процессия в прежнем порядке проследовала обратно, вновь вызывая удивление и похвалы.

Полицейския распоряжения

В последнюю неделю перед представлением в городе замечалось необыкновенное оживление. Места для зрителей и сцена были уже выстроены; оставалось декорировать и украсить их дорогими материями, коврами и флагами. Богатые граждане доставили все необходимые для этого материалы, а также и разнаго рода вещи, требовавшияся для обстановки сцены. Упомянутый «искуснейший мастер» плотничьяго цеха превзошел самого себя в устройстве так называемых «секретов», т. е. механических приспособлений для поднятия некоторых актеров на воздух, для внезапнаго исчезновения, чудес и т. п., согласно с ходом действия. К концу недели стали уже съезжаться приглашенные из соседних городов, и толпами приходить крестьяне из окрестных деревень. В виду ожидаемаго громаднаго стечения народа, городским мэром было издано распоряжение об экстренных мерах для поддержания порядка и безопасности. В дни представления все городския ворота должны быть заперты, исключая двух, охраняемых усиленною стражею; для защиты имущества горожан «от воров и иных недобрых людей» наряжаются частые патрули, некоторыя улицы затягиваются цепями. Все жители приглашались выставлять по вечерам фонари в окнах своих домов для того, чтобы облегчить движение по улицам, а вместе с тем и выразить свою радость по случаю такого торжественнаго события. Занятие торговлею и ремеслами в эти дни, посвященные богоугодному делу, строго запрещалось; исключение делалось только для булочников, пирожников, трактирщиков и вообще торговцев съестными припасами и напитками, приглашавшихся, напротив того, расположиться с своими продуктами поближе к площади, чтобы зрители благочестивой мистерии имели возможность в антрактах подкрепляться пищею и напитками. Приезжим гостям угощение предлагалось от города, для чего было заготовлено несколько бочек вина и соответственное количество закусок. Позаботились также и о духовной пище: по распоряжению епископа, обычные часы церковных служб были изменены с тою целью, чтобы дать зрителям мистерии возможность посещать и богослужение.

Сцена

Наконец, наступил давно с нетерпением ожидаемый день Св. Троицы. С ранняго утра на площадь, где возвышалась сцена, стали стекаться толпы народа, спешившаго занять места; каждый час приливали все новыя и новыя волны зрителей. Еще было далеко до начала представления, когда не только уже самая площадь, но и все прилегающия к ней улицы и переулки были переполнены; окна и даже крыши прилегающих к площади домов тоже были усеяны зрителями. Весь остальной город словно вымер, запертыя ворота и вооруженные отряды напоминали осадное положение. Вся жизнь сосредоточилась в одном месте. День выдался прекрасный. Под яркими лучами солнца обширная площадь представляла зрелище поистине великолепное. На одном конце ея возвышались построенныя полукругом, в два яруса, места для зрителей, богато задрапированныя дорогими разноцветными материями и коврами. Здесь собралось самое блестящее и избранное общество. Богатством убранства выделялась центральная ложа, украшенная городскими гербами; здесь находились почетныя лица: городския власти, епископ, аббат и другия. Все обширное пространство площади, от этих привилегированных мест вплоть до барьера (creneau), отделявшаго сцену, кишело безчисленными зрителями из простого народа, расположившимися, как попало: кто стоя, кто сидя. Как гигантский пчелиный улей, гудела и волновалась многотысячная толпа, нетерпеливо ожидая начала и устремляя любопытные взоры на таинственныя подмостки (echafauds), на которых должно было происходить действие. Бросим на них взгляд и мы.

Средневековая сцена поражала своими грандиозными размерами и сложным устройством. Подобно самим мистериям, она производила с перваго раза впечатление чего-то безпредельнаго и хаотическаго; только присмотревшись внимательно, зритель начинал ориентироваться в массе мелких деталей и понимать ея общий план и расположение. Все обширное пространство средневековой сцены делилось обыкновенно на три части, из которых каждая имела свое специальное назначение. Первая часть (champ или parloir), ближайшая к зрителям, представляла свободную от всяких декораций площадку, игравшую роль нашей авансцены. По сторонам ея располагались те из актеров, которые в данный момент не были заняты в пьесе; следовательно, здесь стояли те, до которых не дошла еще очередь, а также и те, которые уже сыграли свою роль. Кулис на средневековой сцене не было, а все актеры, участвовавшие в представлении, оставались постоянно на глазах зрителей, исключая тех случаев, когда, по ходу пьесы, некоторых нужно было удалить непременно, чтобы не уничтожить сценической иллюзии. Здесь же находился режиссер, заправлявший всем представлением и дававший, в случае надобности, необходимыя пояснения зрителям. На этой же передней части сцены сбоку был устроен «ад», имевший вид башни с окнами, защищенными железными решетками. Входом в ад служила огромная пасть дракона, которая раскрывалась и закрывалась сама собою и выпускала пламя и дым; по временам из этой пасти доносился до ушей зрителей оглушительный шум и рев: скрежет зубовный и стоны грешников смешивались с дикими завываниями дьяволов, лязгом железа и грохотом бочки, наполненной камнями, которую катали под сценой, производя шум, поистине адский.

Вторая часть сцены, лежавшая на одном уровне с предыдущей и непосредственно примыкавшая к ней, служила главным местом действия. Вся она почти сплошь была застроена особаго рода декорациями (mansions), из которых каждая имела вполне самостоятельное значение, изображая какой-нибудь город, храм, дворец, гору, сад и т. п., вообще один из пунктов действия. В этом и заключалось главное отличие средневековой сцены от современной нам: в настоящее время, для обозначения различных мест действия, меняются декорации; в средние века все последовательныя места действия были сразу изображены на сцене соответствующими декорациями, которыя были неподвижны и оставались неизменными на все время представления. Таким образом, не декорации менялись, а само действие перемещалось последовательно, смотря по ходу пьесы, из одного пункта сцены в другой, из одной «mansion» в другую. Средневековая сцена являлась, так сказать, сокращенным изображением всей земли или, по крайней мере, значительной ея части; как на географической карте, зритель мог окинуть одним взглядом все находящияся на ней страны, города, моря и т. д. Каким же образом могло все это поместиться на одних подмостках? Надо иметь в виду, что устройство всех этих декораций, изображавших отдельные пункты действия, было крайне просто и даже наивно, и каждая из них занимала очень небольшое пространство. Так, чтобы изобразить дворец Ирода, делали маленькое возвышение, на которое ставили царский трон,—вот и все. Для изображения Иерусалимскаго храма считался достаточным маленький павильон, крыша котораго опиралась на легкия колонки. Труднее было представить целый город, но и это ничуть не смущало средневековаго декоратора: он ставил стену, из-за которой виднелись две-три крыши, проделывал в ней дверь, а сверху помещал надпись «Назарет», «Вифлеем», «Рим» и т. д. При этом в его глазах не имело никакого значения то обстоятельство, что Рим поместился бок-о-бок с Назаретом, а от Иерусалима до Египта оказывалось не более пяти шагов. Такою же наивною простотою отличались все другия декорации: на фантазию зрителей тогда разсчитывали гораздо более, чем теперь. Если места на сцене не хватало, то некоторыя из декораций, изображавшия ту или другую местность, устраивались прямо на площади, рядом со сценою.

На третьем плане от зрителей в самой глубине сцены на возвышении помещался рай, роскошно убранный шелковыми материями и уставленный красивыми растениями и цветами; за великолепным золоченым троном здесь был поставлен церковный орган, величественные звуки котораго должны были раздаваться в известные моменты действия. Декоратор, уже известный нам «искуснейший мастер» плотничьяго цеха, много потрудился над устройством и украшением рая, который, действительно, привел публику в полнейший восторг.

Пролог

Пока не началось представление, зрители, с величайшим любопытством смотрели на сцену, разглядывая все ея сложное устройство и стараясь угадать смысл и назначение декораций, в особенности тех, на которых не было надписи. Оживленный гул стоял на площади. Вдруг раздались звуки музыки, заставившие всех затихнуть и обратить глаза в одну сторону: по площади двигалась уже знакомая нам процессия исполнителей мистерии, казавшаяся теперь, при торжественной обстановке, еще великолепнее, чем во время «смотра». Под руководством режиссера, все играющие стали размещаться на сцене. На золоченом троне рая возсел священник, изображавший Бога Саваофа; у его ног поместились аллегорическия фигуры Истины, Правосудия, Милосердия и Мира, направо и налево—ангелы с арфами, флейтами и другими инструментами. Музыкальная часть мистерии лежала на их обязанности, вследствие чего роли ангелов поручались обыкновенно хорошим музыкантам. У подножия рая стали Адам и Ева, которые должны были начинать действие. В средней части сцены, где были расположены так называемыя «mansions», все заняли соответственныя ролям места: Ирод поместился в своем «дворце», Иосиф в «Назарете», первосвященники Анна и Каиафа в «Иерусалиме» и т. д. Дьяволы, конечно, нашли себе пристанище в аду. Все актеры, игравшие второстепенныя роли, а также фигуранты (лица без речей) столпились пока по сторонам передней части сцены. Сюда же вышел «красноречивейший и ученейший» автор и режиссер мистерии в костюме Пролога (так называлось лицо, произносившее вступительную речь). Он был одет в бархатный камзол фиолетоваго цвета с красными рукавами, на ногах были желтыя рейтузы и чулки и черные башмаки; в одной руке он держал палочку, в роде дирижерской, а в другой—свиток своей мистерии. Когда, таким образом, сцена, наполненная действующими лицами в ярких и роскошных костюмах, явилась во всем своем блеске, восторгу и удивлению зрителей не было пределов. Напрасно почтенный автор обращался к публике с просьбою не шуметь:

Silete! Silete! Silentium habeatis
Et per Dei Filium pacem faciatis!

Прошло не мало времени, прежде чем на площади водворилась тишина, и режиссер мог начать, в качестве Пролога, свою вступительную речь. В ней он объяснил публике все декорации, назвал и указал всех действующих лиц и очень обстоятельно разсказал содержание представляемой мистерии; но особенно подробно остановился он на доказательстве той мысли, что подобныя зрелища являются высоким христианским подвигом, богоугодным и душеспасительным.

Пока толпа внимательно выслушивает длиннейшую проповедь «красноречивейшаго и ученейшаго доктора теологии» , воспользуемся временем, чтобы заглянуть в прошлое мистерии и объяснить, как оне возникли и развились в средневековой жизни.

Праздничное богослужение

Прежде чем занять выдающееся место в обиходе средневековой жизни, прежде чем стать общенародным делом, волнующим и увлекающим все сословия, мистерии пережили длинную и любопытную историю. Впервые зародились оне в стенах католическаго храма и долгое время развивались под исключительным влиянием католическаго духовенства. В первоначальном своем виде мистерии входили в состав богослужения; самое название их происходит от латинскаго «ministerium», т. е. служба. Назначением их было служить наглядной иллюстрацией к евангельскому тексту, поясняющей народу то, что, благодаря употреблению латинскаго языка в богослужении, не было ему вразумительно. В средние века была в большом ходу так называемая «Библия бедных» (Biblia pauperum), состоявшая из однех картин без текста, и назначавшаяся для «бедных духом», т. е. неграмотных, необразованных людей. Картины должны были, хотя отчасти, вознаградить их за невозможность читать Св. Писание. Приблизительно такую же цель преследовала литургическая драма, вставлявшаяся в богослужение и пояснявшая его для людей «бедных духом», т. е. не понимавших латинскаго языка. Проследим первые зачатки подобной драмы.

Праздничное богослужение в средние века, в особенности на Рождество и Пасху, отличалось необыкновенною торжественностью и великолепием. Обычный чин службы казался недостаточным в праздник; его старались продолжить и осложнить особенными приуроченными к празднику священными песнями, гимнами, затеями. Такия праздничныя вставки, называвшияся «тропами», послужили главным зерном, из котораго выросла богослужебная мистерия. Причиной этого было то, что тропы мало-по-малу стали приобретать характер драматический. Праздничное чтение нередко являлось в форме драматическаго диалога, в котором участвовало несколько лиц; отсюда был один шаг до мысли сопровождать такое чтение, для большей наглядности, соответствующим действием. Во время пасхальнаго богослужения, как только священник, читавший Евангелие, доходил до того места, где раз| сказывается, как жены мироносицы отправились ко гробу Спасителя, двое клериков, одетых в костюм мироносиц, направлялись к плащанице, около которой стоял священник, в белом хитоне, изображавший ангела. Между ними происходил диалог, заимствованный целиком из Евангелия. Ангел. Кого ищете в гробниц, христолюбивыя жены? Жены-мироносицы. Иисуса Назарея распятаго, о небожитель! Ангел. Его здесь нет, он воскрес в третий день, как предсказал, идите и возвестите о его воскресении.—После этого жены мироносицы уходили от плащаницы, распевая вместе со всем хором «Тебе Бога хвалим». Затем богослужение продолжалось обычным порядком. Подобная же драматическая вставка употреблялась и во время церковной службы на Рождество. Ставились за алтарем ясли, в которыя клалось восковое изображение младенца; мальчик, одетый ангелом, возвещал пяти священникам, одетым пастухами, о рождении Спасителя словами Евангелия (Лук. II, 10—12); пастухи шли к яслям, распевая гимн; на вопрос, кого они ищут в яслях, они отвечали: «мы ищем Спасителя, Христа и Господа»; тогда им показывали младенца, они поклонялись ему и уходили, распевая «Аллилуйя». После этого начиналась обедня.

Два указанных «тропа» могут считаться истинными зародышами пасхальной и рождественской мистерии. Эти простейшия формы литургической драмы стали постепенно осложняться посредством прибавления новых лиц и новых событий. Так, на Рождестве, на ряду с поклонением пастухов, стали также изображать драматически и поклонение волхвов и избиение младенцев Иродом (officium pastorum, officium nagorum, ordo Rachelis), а затем и другия события, сопровождавшия, согласно евангельскому разсказу, Рождество Христово. С течением времени все эти миниатюрныя драмы слились в одну, так называемую «рождественскую мистерию». Подобным же образом составилась и пасхальная мистерия, соединившая в себе все те драматическия вставки, которыя имели место в пасхальном богослужении.

Итак, в начальный период своего существования (X—XI вв.), мистерия была составною частью праздничнаго богослужения на Рождество и на Пасху. Она исполнялась в церкви священниками и причтом на латинском языке и носила строго-религиозный характер. Возникнув в церкви, под крылом духовенства, преследовавшаго цели назидания и нагляднаго поучения, эта христианская драма ревниво оберегалась от всякаго соприкосновения с мирскою, светскою жизнью. Тем не менее, сохранить навсегда свой строго-религиозный характер мистерия не могла: чем популярнее она становилась у падкаго до зрелищ народа, тем более ей приходилось невольно подчиняться народным вкусам и требованиям. В течение XII и XIII столетий мистерия все более и более отступает от прежняго строго-религиознаго типа и, порывая с богослужением, стремится сделаться светским зрелищем. Вместо латинскаго языка мистерии стали мало-по-малу писаться на язык народном; вместо церкви стали разыгрываться сначала на паперти, а затем около церкви в пределах церковной ограды, причем исполнителями являлись уже не одни духовныя лица, как прежде, но и светские любители из горожан и других классов общества. Под влиянием сближения с народною жизнью, мистерия стала допускать в свою область светския песни и эпизоды комическаго содержания, которые с течением времени все более и более развивались. Свобода поэтическаго творчества, стесненная в литургической мистерии узкими рамками раз навсегда определенных текстов, начала заявлять свои права. Уже в XII в. в мистерии «Адам» мы видим попытку объяснить поступки действующих лиц психологическими мотивами, самостоятельно нарисовать и оттенить характеры; художественный инстинкт начинает вторгаться в мистерию, и из сухих и бледных перечней библейских фактов оне стремятся сделаться живыми и свободными произведениями искусства. К сожалению, далее робких попыток в этом направлении мистерии не пошли.

В третий период своего существования (XIV и XV вв.) мистерии порывают окончательно всякую связь с богослужением. Перешагнув через церковную ограду, оне разыгрываются на улицах и площадях, в самом центре городской шумной жизни, и становятся любимейшим общенародным зрелищем.

Такова была история мистерий до того момента, к которому относится наш разсказ.

Ветхозаветная драма

Между тем «красноречивейший и ученейший доктор» окончил вступительную речь, богатую назиданием и поучительностью, и пригласил всех присутствующих помолиться перед началом богоугоднаго дела. Все зрители и актеры, обнажив головы, опустились на колени и благоговейно прослушали пропетую три раза хором «ангелов», под аккомпанимент органа, флейт и арфы, молитву «Ave Maria». Лишь только замерли в воздухе последние звуки величественной церковной музыки, режиссер, еще раз убедительнейше попросив зрителей соблюдать тишину и спокойствие, подал знак актерам начинать действие.

Перед глазами зрителей стали проходить лица и события Ветхаго Завета, представлявшия необходимый пролог к грандиознейшей христианской драме Искупления рода человеческаго Сыном Божиим. Адам и Ева блаженствуют в раю, наслаждаясь первыми впечатлениями бытия. Но враг человеческаго рода, сатана не дремлет и придумывает средства погубить первых людей. Темныя адския силы торжествуют над беззащитною четою: грехопадение совершилось. Нет слов, чтобы выразить глубину раскаяния прародителей. Но божественное правосудие должно торжествовать: прародители изгнаны из рая и устами Создателя им произнесен строгий и неумолимый приговор, но вместе с тем дана и надежда, что грехопадение будет искуплено Сыном Божиим. Далее быстро мелькают главные факты ветхозаветной истории: Каин убивает Авеля, Ной спасается от потопа, Авраам приносит в жертву Исаака, Моисей выводит евреев из Египта и получает от Бога на горе Синае заповеди и т. д. В течение 3—4-х часов были представлены события нескольких тысячелетий. В заключение ветхозаветной истории на сцене была изображена «Процессия пророков». Один за другим: Валаам на ослице, Давид, Исайя, Иеремия, Аввакум, Даниил и др.; каждый из них произносил пророчество о пришествии Мессии. В числе «пророков» фигурировал римский поэт Виргилий, пользовавшийся в средние века репутацией чародея и предсказателя, а также и древне-римская волшебница Сивилла.

Около 12 часов дня утреннее представление окончилось. После краткаго эпилога, режиссер предложил всем идти пообедать и затем вернуться на продолжение мистерии. Одни отправились домой, другие, боясь потерять место, наскоро поели тут же на площади, пользуясь услугами безчисленных продавцев, обступивших со всех сторон площадь со всевозможными припасами и напитками.

Рождество Христово

Во втором часу дня представление возобновилось. Прежде всего зрители присутствуют при «райском прении» (Proces du paradis) между аллегорическими фигурами Истины, Правосудия, Милосердия и Мира. Первыя две приходят к престолу Бога и требуют примернаго наказания человеческому роду за грехопадение прародителей, но Милосердие и Мир заступаются за человечество и молят о помиловании людей. Обе стороны вступают в спор, который оканчивается обещанием Бога послать в мир Искупителя, который принесет себя в жертву за грехи людей и тем удовлетворит божественное правосудие. В знак примирения Истина и Правосудие лобызаются с Милосердием и Миром. В средние века существовали особенныя пьесы аллегорическаго характера, называвшияся моралите (moralite); в XV в. оне часто входили в состав мистерий, как в данном случае. На средневековой сцене время летело с изумительною быстротою. Поэтому едва успело прозвучать божественное слово об искуплении, как зрители уже присутствуют при исполнении обещания. Драматизируется сначала Рождество Богородицы и Благовещение, а затем Рождество Христово; вифлеемские пастухи идут поклониться Новорожденному; волхвы приносят свои дары; Ирод издает повеление об избиении младенцев, которое немедленно и совершается, а Иосиф с Марией успевают спастись в Египет; вот уже Христу 12 лет, и он приводить всех в изумление толкованием Св. Писания в Иерусалимском храме. Ад, между тем, в отчаянии: дьяволы со злости терзают друг друга, к великой радости благочестивых слушателей. В заключение перваго дня представления на особых подмостках, поставленных на колеса и придвинутых к главной сцене, был разыгран фарс, сочиненный «красноречивейшим и ученейшим доктором теологии», который оказался далеко не лишенным комическаго дара и сатирической жилки. В фарс были выведены смешныя сцены городской жизни, причем не было недостатка в сатирических намеках на всем известных личностей. Единодушный хохот публики свидетельствовал о том, что фарс пришелся по вкусу.

Шел уже седьмой час вечера, и обращенный к публике совет режиссера позаботиться об ужине был как нельзя более уместен. Народ стал шумно расходиться с площади, оживленно разговаривая о полученных впечатлениях. Вся ночь прошла в лихорадочном возбуждении; музыка и пение не прекращались; почти никто не спал. Едва разсвело, как народ уже потянулся на знакомую нам площадь.

Миракли

В Духов день, по примеру предыдущаго, были также назначены два представления: до и после обеда. Утреннее представление началось по обычаю в семь часов утра и было посвящено изображению земной жизни Иисуса Христа от крещения и до момента, когда Богочеловек был предан Иудою. Не довольствуясь разсказом четырех Евангелистов, автор мистерии обставил главное действие массой подробностей, заимствованных из богатаго средневековаго запаса легенд и апокрифов. Зрители питали истинную страсть ко всему необыкновенному. С XIII в. во Франции пользовались популярностью пьесы, сюжетом которых служило чудо, совершенное каким-нибудь святым или Божией Матерью. Такия пьесы назывались мираклями (от лат. miraculum, т. е. чудо). Вот почему в мистерии с особенною обстоятельностью изображались чудеса, совершенныя Иисусом Христом: исцеление слепорожденнаго, воскрешение Лазаря и др. Подобные эпизоды давали более простора личному творчеству автора как в рисовке характеров, так и в изображении действительной жизни. Наиболее священныя лица, как Христос и апостолы, изображались двумя-тремя традиционными чертами, недостаточными для индивидуальнаго различия. Характеристики были крайне слабы: это были не живыя лица, а бледные силуэты, напоминавшие безжизненные и безцветные барельефы в средневековых храмах. Напротив того, в изображении лиц, не священных или окруженных меньшим ореолом святости, мы находим гораздо более жизни и красок. Характеристики Марии Магдалины, Марфы, Иуды и Пилата принадлежали к числу наиболее удачных. Понятно, что все эти лица далекаго прошлаго являлись в современной автору средневековой оболочке, дававшей возможность рисовать современную жизнь и современные нравы. Питая страсть к чудесному и сверхъестественному, средневековая публика в то же время желала видеть на сцене воспроизведение собственнаго быта и обстановки во всех ея мелких реальных подробностях. Соединение чудесности с грубым реализмом, безудержнаго полета фантазии с рабским копированием действительности составляет одну из типичнейших черт средневековаго театра.

Страсти

Посвятив много места эпизодам об обращении Марии Магдалины и воскрешении Лазаря, подавшим повод к нескольким сценам черезчур, может быть, мирского характера, автор вернулся к более строгому тону в изображении Входа Господня в Иерусалим. Приближается время Страстей, и настроение зрителей становится серьезнее и вдумчивее. Иуда решается предать Спасителя и входит в заговор с первосвященниками Анной и Каиафой. Отряжается несколько воинов, чтобы схватить Христа. Между тем, происходит Тайная вечеря; Христос открывает тайну о предстоящих Ему страданиях; Божия Матерь трогательно умоляет Божественнаго сына отклонить от себя «чашу сию». Идя по следам своего талантливаго предшественника, Арнуля Гребана, наш автор сумел в этой сцене раскрыть всю глубину материнскаго любвеобильнаго сердца, всю нежность женской любящей души. Безутешно звучат ответы Спасителя, говорящие о неизбежной необходимости пострадать за грехи людей. Богоматерь умоляет Сына отсрочить, по крайней мере, крестную смерть и смягчить ужасы предстоящих страстей. Но все должно совершиться по воле Всевышняго. Эта сцена, исполненная трагическаго величия и задушевнаго лиризма, взволновала и потрясла зрителей до глубины души; у многих на глазах виднелись слезы.

После обычнаго перерыва для обеда, все вновь стали следить, затаив дыхание, за дальнейшим ходом божественной драмы. Богочеловек в руках врагов. Допрос Христа и суд изображается согласно Евангельскому разсказу; раскаяние и самоубийство Иуды, напротив того, окружаются целым рядом легендарных сказаний. Следует сцена бичевания, представляемая с мельчайшими, нередко возмущающими душу подробностями, как и все другия мучения Христа, в созерцании которых средневековая публика, привыкшая к зрелищу физических страданий и кровопролития, находила какое-то болезненное наслаждение. Печальное, удручающее впечатление от этих сцен еще более усиливается грубыми шутками палачей, бывших одними из главных представителей комическаго элемента в мистериях. Смешение высоко-трагическаго с грубо-комическим составляет главную особенность средневековой мистерии, резко отличающую ее от драмы античной и ложно-классической.

Изображением крестной смерти Спасителя закончился второй день представления. Когда зрители стали расходиться, пошел дождь, не перестававший всю ночь и почти весь следующий день. По этому случаю представление, происходившее под открытым небом, не могло состояться. Только к самому вечеру, когда небо очистилось от туч, был разыгран веселый фарс, которым «красноречивейший и ученейший доктор» разсчитывал поднять настроение народа, начавшаго приходить в уныние.

Затянувшееся благодаря дождю представление мистерии было окончено утром в четвертый день. Перед глазами зрителей Христос, висящий на кресте, а подле Божия Матерь и Св. Иоанн, горько оплакивающие кончину Сына Божия. Слепой сотник Лонгин прозревает, коснувшись копьем ребра Иисуса. После этого чуда действие вновь принимает аллегорический характер: Св. Церковь и Синагога оспаривают друг у друга власть над миром, победа остается за Св. Церковью. Следует снятие со креста, положение во гроб и погребение Спасителя. Ко гробу поставлена стража. Но вот хор ангелов возвещает о воскресении Христа. Сатана и Вельзевул укрепляют свои владения; но Христос нисходит в ад и выводит оттуда души праведных. Вознесением Христа на небо закончилась грандиозная мистерия.

Режиссер вновь вышел на сцену и обратился к зрителям с заключительною речью, которая, подобно прологу, представляла из себя длиннейшую проповедь, обильно уснащенную цитатами из Св. Писания. Затем все присутствовавшие пропели «Тебе Бога хвалим».

Фарс о Пателене

Но этим не все еще кончилось. После обеда было назначено представление фарса. Попрежнему была придвинута к сцене подвижная платформа, и на ней был сыграв фарс о Пателене, который ученейший доктор теологии приберег для конца. Вот, что увидели напоследок жители.

Адвокат Пателен беседует со своей женой Гильметой о печальном положении дел: клиентов нет и жить нечем, нет даже приличнаго платья, чтобы показаться в люди. Но нужда острит разум: в голове пройдохи быстро составляется план ловкой мошеннической проделки. Вот уже он стучится в дверь к купцу Гильому, торгующему сукнами. Первым долгом хитрец осведомляется о здоровье «почтеннейшаго» хозяина, перебирает всю его родню, расточая ей похвалы, и с особенным чувством говорит об его отце, на котораго Гильом похож, «как две капли воды». Со стариком они, ведь, были первые приятели! То-то был добрый человек! (Пателен и в глаза его не видел). Слово за слово, и почва для дальнейших действий подготовлена. Между тем, Пателен успел уже высмотреть штуку отличнейшаго брюссельскаго сукна. Как будто невзначай протягивает он к ней руку—начинает разсыпаться в похвалах ея изумительным качествам, искусно перемешивая их с восхвалением покойнаго старика. Поторговавшись из приличия (за сукно он решил не платить ни су), Пателен просить отрезать от куска, сколько нужно на костюм ему и жене. Сукно отрезано и завернуто; настает самый критический момент: надо платить деньги. Чтобы выйти из затруднения, Пателен начинает распространяться о прелести истинной дружбы, в роде той, какая была у него с отцом Гильома. Он хотел бы и с сыном поддерживать такия же дружественныя отношения; отчего бы Гильому сегодня же не прийти к нему на обед: жена жарит жирнаго гуся, да и винцо у него недурное; кстати они там разсчитаются и за сукно. Перспектива пообедать на чужой счет побеждает нерешительность Гильома, так как он был человек разсчетливый. Он придет, а вместе с тем захватит и купленное Пателеном сукно. Но Пателен не может допустить, чтобы такой почтенный человек затруднял себя тяжелой ношей; со свертком сукна под мышкой он уходит из лавки, не переставая разсыпаться в любезностях. Гильом очень доволен выгодной сделкой: он порядочно надул Пателена в цене, да сверх того, пообедает и выпьет даром. Между тем, Пателен, вернувшись домой, составляет план дальнейших действий. Придуманная им уловка вполне удается. Предвкушая сытный обед и получение денег, Гильом стучится в дом Пателена и, к удивленно своему, узнает от Гильметы, что муж ея уже целый месяц лежит в горячке. «Да, ведь, он только что был у меня и купил шесть аршин сукна», возражает недоверчиво купец. «Грех смеяться над несчастными», прерывает его, всхлипывая, продувная Гильмета: «и бедняжка не нуждается в сукне: скоро ему придется надеть белый саван!» Гильом начинает думать, что не Пателен, а кто-нибудь другой сыграл е ним злую шутку, а, может быть, все это ему только приснилось. Он уходит домой, чтобы вновь смерить штуку сукна. Убедившись, что шести аршин действительно не хватает, он, взбешенный, возвращается в дом Пателена. Последний искусно притворяется, будто бредит в горячке: он несет невообразимую галиматью, заговаривает на всех французских наречиях и т. д. Оглушенный всем этим, несчастный купец убегает домой, убежденный, что сам дьявол приходил к нему в лавку в образе Пателена. Дома его ждет новое горе: пастух Аньеле, которому он поручил свое стадо, докладывает хозяину, что, по воле Божией, все овцы в стаде подохли. Подозревая обман, Гильом тянет пастуха в суд. И вот Аньеле направляется к Пателену просить у него защиты. Продувной малый сознается адвокату, что овец извел он сам: частью распродал, частью съел в течение года. За приличную плату Пателен берется защищать пастуха на суде и рекомендует ему следующий образ действий: он должен притвориться идиотом и на все вопросы отвечать одним овечьим блеяньем. Увидев на суде Пателена, котораго он только что оставил в сильнейшем бреду, Гильом совершенно теряет голову и перепутывает два своих иска: Пателена он обвиняет в краже овец, а пастуха в присвоении шести аршин сукна. Согласно инструкции адвоката, Аньеле на все вопросы судьи отвечает овечьим блеяньем: бе! Ничего не понимая, разсерженный судья прогоняет от себя и истца и ответчика. Выиграв процесс, Пателен напоминает пастуху об условленной плате, но тот побивает пройдоху его собственным оружием: на все вопросы о деньгах он отвечает все тем же «бе». Одураченный Пателен грозит позвать полицию. «Попробуй-ка догнать меня сначала», говорить Аньеле и убегает.

Когда фарс, заставивший публику хохотать от души, был сыгран, наступил заключительный акт колоссальнаго празднества, несколько месяцев волновавшаго все население: все участвовавшие в представлении мистерии, одетые попрежнему в сценические костюмы, а также и все зрители направились в собор, чтобы возблагодарить Господа за благополучное окончание богоугоднаго и торжественнаго предприятия.

Таково было значение мистерии в средние века. Самостоятельно возникнув на почве христианской набожности и возросши под влиянием оригинальных условий средневековой жизни, оне могут быть разсматриваемы, как одно из наиболее ярких проявлений средневековой культуры.

М. Розанов.