L. Завоевание Англии норманнами

Датчане и нормандцы

«Чтобы наказать народ англов, Всемогущий Бог замыслил против него двойное нападение, как бы военную засаду; с одной стороны он устроил вторжение датчан, с другой—возбудил козни норманнов, так что англичане, если и избавились от датчан, не могли ускользнуть от норманнов».

Так размышлял один благочестивый историк XII века, описывая несчастия Англии, и его слова верно изображают роль обоих народов в той борьбе, которую выдержала Англия и которая завершилась катастрофой 1066 г.—завоеванием ея норманнами.

Первые враги—датчане—были издавна грозой для англичан. Еще в VIII веке, когда по всем морям Европы, под предводительством викингов разбойничали шайки северных пиратов, Англия более других стран страдала от их нападений; пираты поднимались по устьям рек, жгли, убивали, грабили, забирали в плен и потом исчезали с захваченной добычей. Позднее характер набегов меняется, становится более мирным и прочным; пираты стали осаживаться на берегу, заводили здесь колонии, приобретали оседлость. Так, на севере Англии, они заняли обширную сплошную территорию, смешались с туземным населением, изменили его этнографический тип и тем вызвали племенную рознь между югом и севером Англии. Но наш историк говорит о третьем и последнем периоде этой борьбы с датчанами; в это время, в XI в., на севере Европы выделились три больших государства—Швеция, Норвегия, Дания; Англия опять борется с датчанами, уже не с отдельными шайками, а с целым организованным государством; борьба была упорна и несчастлива; датчане достигли полнаго торжества, их король сделался королем Англии; но эта победа оказалось непрочной, и плодами ея, как верно заметил наш историк, действительно воспользовались норманны.

Эти норманны, т. е. жители герцогства Нормандии, были, как и сами датчане, потомками прежних скандинавских пиратов. Берега Англии и Галлии переживали тогда одну и ту же судьбу. Те же викинги, под предводительством которых пираты громили Англию, делали высадки и в Галлии; потом и здесь началась колонизация, появились поселения, которым покровительствовали сами французские короли, надеясь в осевших варварах найти защиту против их кочующих соплеменников. До нас дошли сведения о некоторых таких колониях; так, например, мы знаем о колониях Ингвара, о Гастингсе—грозе морей, который наводил ужас на всю Европу и, наконец, наскучив победами, потребовал и получил от французскаго короля титул графа и город Шартр в управление. Но колонии в Галлии были малочисленны, не занимали сплошной территории и не могли иметь того значения, как в Англии. За то блестящая будущность выпала на долю одной из них, основанной на самом севере Галлии, в бассейне реки Сены. Это и было герцогство Нормандия.

Герцогство Нормандия

Происхождение этого герцогства, как и следовало ожидать, украшено легендами. Разсказывали, что в X веке, когда французским королем был один из последних Каролингов, Карл Простоватый, однажды у устьев Сены высадилась шайка норманнов; ея викингом был Роллон, норвежский выходец, человек столь громаднаго роста, что не находил себе годной лошади и постоянно ходил пешком, получив за это прозвище Роллона-Ходока. Не встретив ни откуда сопротивления, так как король был в это время занят борьбой с одним из своих вассалов, норманны дошли до Руана, заняли его и решили здесь поселиться. Наконец, король выслал против них войско, и норманны сошлись с ним у притока Сены; при французском войске был и знаменитый Гастингс, тогда уже граф Шартрский; он посоветовал вступить в переговоры, прежде чем рисковать битвой, и, подъехав к реке против того места, где остановились норманны, закричал своим громким, слышным на другом берегу голосом: «Эй вы, храбрые люди, как зовут вашего господина?»—«У нас нет господина, отвечали норманны, мы все равны».—«Но зачем же вы пришли в эту страну и что вам нужно?»—«Выгнать отсюда ея жителей и завладеть землей,—было коротким ответом норманнов; но кто ты, который так хорошо говоришь на нашем языке?»—«Разве вы не слыхали, продолжал Гастингс, о Гастингсе, знаменитом викинге, который водил по морям столько кораблей и столько зла нанес этому государству?»—«Слыхали, отвечал Роллон; Гастингс хорошо начал, но кончил дурно; мы же никому не поддадимся, что завоюем, будет наше. Если хочешь, возвести это твоему королю». Старый Гастингс узнал самого себя в таком ответе норманнов; вернувшись, он посоветовал не отваживаться на битву, и сам покинул лагерь; но французы не послушались, на другой же день напали на норманнов и были совершенно разбиты.

16 лет после этого прожили норманны в Руане, воюя с соседями и постоянно увеличивая подвластную территорию. За это время успела несколько утихнуть их страсть к приключениям, и, когда король французский опять вступил в переговоры с ними, то Роллон оказался сговорчивее. Он согласился заключить с королем мир и стать его вассалом, если король уступит ему за это земли Бретани и Невстрии. Прежние враги съехались для заключения этого договора, и Роллон, взявши в свои громадныя руки руки короля, произнес обычную вассальную клятву. Передают еще одну характерную подробность. После клятвы по церемониалу новый граф должен был поцеловать ногу сюзерена. Роллон отказался исполнить сам этот унизительный обряд и поручил это одному из своих солдат; тот подошел к королю, схватил его за ногу, не сгибая колен, поднял ее к губам и повалил короля навзничь. И громкий хохот поднялся тогда среди грубых норманнов.

Так разсказывали о начале этого государства, которое по имени северных пришельцев и было названо Нормандиею. Но эти дикие люди, которым король уступал целую область, чтобы только они сидели спокойно, на почве Франции, смешавшись с ея населением, быстро поддались его влиянию; они принимают христианство, заимствуют французский язык, усваивают французскую культуру, и через несколько поколений в этих французских норманнах мы так же мало могли бы узнать прежних северных разбойников, как сами датчане, попадая в Нормандию, не узнавали в них соплеменников. Все здесь переменилось. Кочевники, не знавшие когда-то других жилищ, кроме лодок, сделались оседлым народом, полюбили удобства и роскошь, блеск и веселье придворной жизни и покрыли всю страну сетью массивных укрепленных замков; люди, не терпевшие прежде ничьей власти, завели у себя феодальный порядок с его цепью взаимных подчинений. Бывшие поборники всеобщаго равенства, они теперь больше, чем кто бы то ни было, кичатся знатностью, гордятся происхождением, изучают геральдику, и их герцог Ричард, как говорят, не допускал к себе лиц, не состоявших с его домом в законном или незаконном родстве.

Так переродились норманны. Но скандинавская кровь в них не пропала безследно. Казалось, что неукротимая отвага севернаго пирата, сочетавшись с галльскою живостью, породила какую-то особую расу, передовое племя Европы. Французские норманны явились самыми блестящими и типичными представителями этого рыцарскаго века. Усердные приверженцы своей новой религии, первые в делах благочестия, в подарках монастырям, в поломничестве, они в то же время славились и как лучшие воины Европы; они кидаются всюду, куда только можно, обнажают меч за чужие, самые различные интересы; то защищают восточную церковь от турецких нашествий, то теснят ее у нея же на родине. Но любя военное дело, они не отстают и в мирной государственной деятельности, основывают королевства в южной Италии и Сицилии и выставляют там ряд замечательных правителей. Не создав ничего новаго в мире наук и искусств, они все перенимали, улучшали, распространяли и, наконец, наводнили Европу своими учеными, поэтами, богословами. Из этого племени вышли крупнейшие люди того времени—и Вильгельм Завоеватель, и тот Роберт, который первый взошел на стены Иерусалима, и еще более могущественный Роберт Гюискар, перед которым обратились в бегство императоры востока и запада и, наконец, удивление современников и потомства, поэт, ученый, воин и законодатель, гроза и папства и ислама, проклинаемый одними как отступник Христа, а другими как отступник Магомета, веселый, храбрый, неутомимый п безбожный император Фридрих II. Таково было это даровитое и все еще безпокойное, получившее склонность к культуре, но и не утратившее страсти ни к приключениям, ни к завоеваниям племя, жившее на северном берегу Франции, в местности, богатой лесами и реками, только одним узким проливом отделенное от Англии, которую ему суждено было покорить.

Сношения Нормандии с Англией

Сношения нормандцев с Англией начались гораздо раньше завоевания. На рубеже X и XI века в Англии правил Этельред, один из худших ея королей, перешедший в потомство с презрительной кличкой «Неловкаго». Опасность со стороны датчан достигла крайняго напряжения. Два могущественных короля, Свен датский и Олаф норвежский, без устали громили Англию. Не будучи в силах защищаться, Этельред стал искать посторонней помощи, и его взоры естественно упали на соседний боевой народ норманнов. Тогда-то и завязались впервые сношения между Англией и Нормандией. Этельред обратился к норманнам за помощью и, чтобы обезпечить за собой их союз, предложил руку сестре норманскаго герцога, красавице Эмме; она приехала в Англию, и вместе с этим масса норманнов впервые появилась на главных должностях государства. Так открылась дорога норманскому влиянию, пролог к завоеванию начался; но датчане, которые послужили первой причиной к этому, добились сначала сами минуты полнаго торжества.

Норманская помощь не спасла Этельреда, и после 10-летней борьбы с Свеном он был низложен с престола и с женой и детьми бежал в Нормандию. Свен был выбран на его место, но скоро умер. Тогда датчане провозгласили королем его сына Канута, а англичане призвали назад Этельреда. Снова загорелась борьба Англии с датчанами. Героем ея явился молодой сын Этельреда Эдмунд, по прозвищу Железный Бок; сначала в качестве военачальника, а после смерти Этельреда выбранный королем, Эдмунд проявил нечеловеческую энергию: в течение 7 месяцев дал 7 больших битв, не раз отбивал осаду от Лондона, и успел вырвать из рук Канута юг Англии; после упорной борьбы, Канут и Эдмунд заключили мирный договор, по которому поделили Англию между собой течением реки Темзы. Но через несколько дней после этого договора Эдмунд внезапно скончался, и тогда Канут был выбран королем уже всей Англии. Так одержали датчане полную победу, и в Англии началось 18-летнее правление датскаго короля Канута Великаго.

Датское владычество оказалось для Англии счастливым временем; ничто не нарушало полнаго покоя: не было ни возмущений, ни междоусобных войн, ни вражеских нашествий. Канут-чужеземец не оскорблял национальнаго чувства англичан; он искренно любил их родину; из 7 стран, входивших в состав его великой державы, он здесь всего охотнее жил, ее первою называл в своем титуле; даже резиденцию он выбрал не на датской полосе Англии, а на юге, в коренной саксонской области Вессексе. Он не стремился раздавать датчанам главных должностей в Англии, а напротив, англичанам открыл в Данию широкий доступ. Чтобы стать ближе к своему новому народу, он предложил руку вдове Этельреда Эмме, укрывшейся в Нормандии; Эмма согласилась и приехала в Англию, оставив своих сыновей от Этельреда, Эдуарда и Альфреда, попрежнему в Нормандии, которая, таким образом, стала для них второю родиной—факт маловажный сам по себе, но богатый последствиями.

Вся Англия в эту пору представлялась как бы союзом отдельных общественных групп, которыя соединялись во все более и более крупныя единицы.

Владычество Канута не внесло серьезных перемен в тот политически и общественный строй, который до него сложился в Англии, и о нем следует сказать несколько слов, чтобы видеть, какие порядки существовали в Англии перед ея завоеванием.

Саксонский строй

Самой мелкой такой группой являлось село; всеми делами в нем заведывал сход поселян, на котором лежали заботы хозяйственный и полицейская. Рядом с селом можно поставить город, в котором собрание горожан ведало торговую полицию и рыночныя дела. Несколько сел и городов объединялись уже в более крупное деление—сотню. Сотня также имела свое особое собрание, в состав котораго входили помещики, священники и затем выбранные люди от городов и сел; ведомство этого сотеннаго собрания составляли преимущественно судебныя дела. Несколько сотен образовали графство, главное деление Англии; графства не были произвольною административной единицей, а по всей вероятности, возникали сами собой по мере объединения Англии; некоторые из них до сих пор напоминают своими именами отдельныя племена или самостоятельныя королевства древней Англии. В ведении графства сосредоточивались все важнейшия местныя дела; подобно тому, как это было в селах и сотнях, эти дела лежали на особом собрании—вече графства, в которое входили помещики, должностные люди, судьи и затем выборные от каждаго города или местечка. Кроме этого собрания, в каждом графстве мы видим обыкновенно трех должностных лиц: епископа, графа (ёрла), должность котораго была выборной или наследственной, и, наконец, шерифа, представителя королевской власти, обязаннаго наблюдать за исполнением законов и управлением королевскими поместьями. Графство было самым крупным делением, союз их и составлял собственно Англию. И для дел всего королевства было свое особое собрание, в котором выражалось единство страны: это было высшее политическое учреждение государства, так называемый уитенагемот; в состав его входили, с одной стороны, представители отдельных графств, т. е. графы и епископы, а с другой—представители королевской власти, т. е. сам король, его товарищи и дружинники—тэны. Сфера ведения уитенагемота была очень широка. Он иногда присвоивал себе право низлагать короля или назначать ему преемника; утверждал проекты законов, разрешал объявление войны, заключение мирных договоров, участвовал в заведывании флота и армии и т. д. Таким образом, мы видим, что через все политическое устройство страны, с верху до низу, проходит коллегиальное начало—остаток германскаго быта; каждая из общественных групп, на которыя распадалась Англия, село, город, сотня, графство имеет свое особое собрание; и, наконец, для всей страны это завершается самым грандиозным собранием, уитенагемотом.

Но в то же самое время можно заметить в Англии и другия черты, которыя показывают, что этот общинный быт разлагается и переходит в другия формы; прежнее равенство постепенно само собой исчезает, и наоборот к отдельным, более сильным людям начинает мало-по-малу переходить политическая, государственная власть над другими.

Уже при Кануте существует так называемая комендация, которая состоит в том, что слабые люди для того, чтобы найти себе защиту и покровительство, добровольно подчиняют себя власти других более могущественных людей; государство не только допускает это подданство частным людям, но и передает таким патронам некоторыя свои права над их подданными—право суда, командования в войске и т. д.; на фоне политическаго равенства являются таким образом люди, наделенные особой политической властью. Существует и «сока», зависимость одного человека от другого в судебном отношении; в виде исключения хозяин, напр., мог судить своих домашних; с течением времени подобное право расширяется: государство дает помещикам право судить своих арендаторов; и хотя эти арендаторы остаются попрежнему свободными людьми, но подчинение их суду помещика уже является началом ограничения их гражданских прав, установлением для них политической зависимости. Затем короли стали награждать своих дружинников за службу земельными участками, и тем создали для них самостоятельное положение землевладельцев. Наконец, могущественнейшие графы приобрели в своих областях политическое положение почти самостоятельных князей. Таков был общественный строй, который существовал в Англии накануне ея завоевания; он представлял собою, очевидно, переходную ступень развития: королевская власть слабеет, вечевое начало падает; более сильные люди присвоивают себе политическую власть над другими, единство королевства разрушается—словом, происходят все те процессы, которые постепенно приводят к установлению феодализма. Этим переходным состоянием Англии и объясняется в значительной мере легкая победа норманнов и ея последствия.

Отметим теперь некоторый изменения, введенный Канутом в государственном строе страны. Как полководец, завладевший Англией благодаря войне, он естественно обратил особое внимание на ея военную организацию. Канут первый образует хорошо вооруженный и обученный отряд королевских телохранителей—гускарлов, главную силу английскаго войска.

Ему принадлежит и другая реформа. Во главе каждаго графства Англии до него стоял особый граф; только Вессекс, старинная саксонская область, был в исключительном, привилегированном положении; он не имел отдельнаго графа, а считался непосредственною собственностью короля, так что его графом был сам король Англии. Но Канут, как правитель целой громадной державы, отказался от прямого заведывания какой-либо частью королевства, обратил Вессекс в обыкновенное графство и во главе его поставил особаго великаго графа, котораго сделал своим главным помощником в деле управления всем королевством. Эта реформа любопытна, между прочим, потому, что на новую должность великаго графа Вессекса и главнаго помощника короля Канут назначил человека, которому предстояла великая роль в истории родины—Годвина.

Годвин

Только очень темные слухи ходили о прошлом этого замечательнаго человека. Разсказывали, что во время отчаянной борьбы датчан с королем Эдмундом один из главных датских военачальников Ульф заблудился в лесу и, проплутав целую ночь, к утру встретил молодого пастуха, гнавшаго стадо овец. На его просьбу указать ему дорогу пастух сначала отказывался, но потом вместе с ним уехал в датский лагерь, где Ульф из благодарности поместил его на службу к датскому королю. Говорили, что этот пастух и был Годвин, так что будущий национальный герой, дважды избавивший страну от чужеземцев, начал свою карьеру изменой родине. Такова была молва о происхождении Годвина; но как бы то ни было, уже в первый год царствования Канута мы видим его в числе графов, а затем и на главной должности великаго графа Вессекса. Его личныя качества, впрочем, вполне оправдывали такое возвышение.

Изумительное красноречие, государственный ум, энергия, военныя дарования—делали его, по словам самого Канута, незаменимым человеком и на войне, и в совете. Это была одна из тех сильных, здоровых натур, которыя неотразимо внушают доверие; на него можно было положиться; он верил в свое дело, знал свои силы, и его так же мало могла подкупить милость и ласка, как испугать вражда и угроза. Во всю свою тревожную жизнь он остался верен самому себе, и, казалось, счастье не опьяняло его, как потом не сломило несчастье. Обязанный датчанам своим возвышением, приближенный короля-чужеземца, Годвин в то же время умел остаться и любимцем родного народа. Крупнейший человек своего времени, он стоял у всех на виду, приковывал общее внимание, был одним из тех на-родных вождей, к слову и примеру которых в дни тревоги и смуты с доверием и надеждой прислушивается страна.

Такое время наступило для Англии, когда в 1035 г. умер Канут; он не только завоевал Англию, но, что гораздо труднее, успел примирить ее с своим господством; его сыновья позаботились о том, чтобы это примирение оказалось непрочно. Между ними немедленно начались усобицы, которыя кончились тем, что Англия снова, как когда-то при Кануте, разделилась на 2 независимыя части: север признал королем Гарольда, юг—Гардиканута. Эта вражда среди датчан дала повод норманнам снова вмешаться в дела Англии; в Нормандии в это время проживали в изгнании два сына несчастнаго короля Этельреда, Эдуард и Альфред: слухи о распрях в среде победителей возбудили в них надежду вернуть себе силой утраченный престол, и младший брат Альфред во главе 900 норманских рыцарей высадился в Англии.

Но норманская экспедиция на этот раз кончилась очень плачевно. Альфред пошел было по берегу Темзы, встретил Годвина, имел с ним продолжительное совещание, но через несколько дней быль схвачен солдатами Гарольда, ослеплен и скоро умер; все норманны были замучены и перебиты.

Попытка норманнов не удалась, но датчане сами подрывали свое значение. Когда умер Гарольд и Гардиканут сделался королем всей Англии, для нея наступили тяжелые дни. Только теперь, казалось, хотели датчане дать почувствовать англичанам всю тяжесть своей победы. Иноземцы безнаказанно хозяйничали в Англии, распоряжались имуществом, жизнью саксов, и против них не стало ни суда, ни защиты. Сам король обложил Англию тяжелой контрибуцией в пользу победителей и заливал кровью всякую попытку к сопротивлению. Это положение немедленно принесло свои плоды; всюду росло недовольство, и уже зрело возстание, когда на счастье Англии неожиданно умер Гардиканут.

Долгое раздражение тогда прорвалось наружу; прежде чем датчане успели выбрать новаго короля, в стране началось сильное движение. Во главе народа стал на этот раз Годвин, долго и верно служивший датчанам, и тогда им не осталось спасения. Разбитые повсюду, теснимые из города в город, они бежали к северу и оттуда с большим уроном отплыли в Данию. А на уитенагемоте, куда сошлись англичане для выбора новаго короля, Годвин предложил пригласить из Нормандии последняго сына Этельреда, Эдуарда—и немедленно посольство, с самим Годвином во главе, отправилось в Нормандию. Так рухнуло дело Канута.

Долголетняя борьба с датчанами кончилась; однако она прошла не безследно. Во-первых, она понемногу разрушала единство королевства; уже датския поселения на северном берегу изменили этнографический состав половины Англии; теперь разделение пошло еще дальше. Англия не раз делилась на самостоятельныя части, которыя жили каждая особою политическою жизнью; так было при Кануте и Эдмунде, Гарольде и Гардикануте. Это разделение уничтожало сознание общности английских интересов, приучало каждую часть дорожить своей независимостью больше, чем благом всей страны—взгляд, имевший самые роковые результаты в борьбе с Вильгельмом. Нападения датчан вызвали и другия последствия: они постепенно втягивали в игру норманнов. Борьба со Свеном побудила когда-то Этельреда впервые пригласить норманнов на помощь; победа Канута заставила его детей искать убежища в Нормандии; норманны, наконец, пошли за Альфредом в его походе против Гардиканута. Так, благодаря датчанам сама собой завязывалась тесная и вначале дружественная связь Англии с ея опасным соседом.

Эдуард Исповедник

Избрание Эдуарда было радостно встречено народом. Сын природнаго английскаго короля, всю жизнь боровшагося против датчан, он приносил с собою, казалось, освобождение от иноземнаго влияния. Но жестоко ошибались те, которые подавали за него свой голос именно в этой надежде.

Самое прошлое новаго короля не предвещало в нем национальнаго государя. Эдуард не знал и не мог любить Англии; король английский по происхождению, он был истый нормандец по воспитанию. Еще ребенком отвезенный сюда Этельредом, он прожил здесь всю свою жизнь; здесь получил он свои первыя юношеския впечатления, и сюда естественно тяготели его привычки и симпатии. Затем в зрелых годах это настроение еще более усилилось; норманны предложили свои услуги, чтобы вернуть ему отцовский престол, пошли с Альфредом в опасную экспедицию, а англичане и их главный вожак Годвин вероломно, как уверяли тогда, перебили Альфреда и его войско. Понятно, что Англия представлялась ему чужой и враждебной страной, и когда, избранный ея королем, он поехал туда, то для того, чтобы не быть одиноким в этой дикой родине, которую он не видал с самаго детства, он повел с собой туда много друзей из Нормандии.

Уже на торжестве коронации всех неприятно поразила их многочисленность; а между тем это было только началом: норманны все продолжали прибывать, приобретать все больше влияния. Эдуард находился всецело в их руках; он был один из тех слабохарактерных людей, которые непременно кому-либо подчиняются. И современники и потомки отдавали справедливость многим его личным качествам—приветливости, скромности, особенно благочестию, которое сохранило за ним в истории прозвище Исповедника. Но его настоящее место было все-таки не на престоле Англии, особенно в это трудное время. Позднее, уже после норманской победы, о нем любили вспоминать, как о последнем природном короле, идеализировали и его самого, и его время, чтили в нем не только святого человека, но и хорошего короля. Это была незаслуженная память: много зла принес он своей родине и много способствовал той самой катастрофе, ради которой его стали прославлять.

Благодаря симпатии и дружбе Эдуарда норманны быстро завоевывали господство в новой стране. Английский двор скоро стал простым сколком с норманскаго. Здесь всюду слышалась французская речь, носилось только норманское платье. Коренные англичане потеряли доступ к своему королю; Эдуард слушал советы только норманнов, им одним раздавал должности в королевстве. Он не останавливался ни перед чем; даже на место епископа Кентерберийскаго, старейшаго в Англии, к общему соблазну, вопреки выбору духовенства он назначил норманскаго монаха Роберта, личнаго недруга Годвина. Датское владычество, только что сброшенное кровавыми усилиями целаго народа, сменялось владычеством других чужеземцев-норманнов; это было завоевание постепенное, но не менее заметное, мирное, но еще более оскорбительное. Сам старый Годвин, на дочери котораго женился Эдуард, все более отстранялся на задний план; его особенно ненавидели норманны за неудачу Альфреда, за гибель своих соотечественников. И Годвин, давший Эдуарду корону, с грустью видел теперь, какому новому унижению подвергла Англию его собственная ошибка. Неожиданный случай ускорил развязку.

Дуврское дело

В числе лиц, навестивших Эдуарда в его новой стране, был и граф Булонский Евстафий, отец героя перваго крестоваго похода, перваго иерусалимскаго короля Готфрида. Надменный по природе, он возгордился еще более, когда увидел в Англии господство норманнов. Возвращаясь от короля, он остановился на ночлег в городе Дувре и распоряжался здесь, как дома, выгоняя жителей из их домов, ставя повсюду караулы и стражи. Это переполнило чашу. Какой-то горожанин заспорил с норманном, началась драка, все бросились к оружию, и через несколько мгновений девятнадцать из норманских рыцарей были убиты. Сам Евстафий насилу выбрался из города и, прискакав к королю, донес ему о случившемся. Дувр был городом Вессекса, той старинной саксонской области, где Годвин был графом. И вот Эдуард призывает Годвина и приказывает ему подвергнуть мятежных жителей военной экзекуции. Старый граф был не такой человек, чтобы покорно склонять голову перед подобным приказанием; он ответил королю, что надобно судить прежде, чем наказывать, что в дуврском деле виноваты сами норманны и что он, как граф города, зовет на суд Евстафия и его свиту. Затаенная вражда англичан и норманнов вырвалась наружу, и норманны ухватились за этот предлог, чтобы погубить ненавистнаго графа; они стали обвинять его в подстрекательстве Дувра, напоминали старыя подозрения об измене Альфреду и добились того, что Эдуард, забыв уже о Дувре, зовет к ответу самого Годвина, назначает уитенагемот для суда над ним и собирает большое войско. Годвин требует заложников; на это уверенный в победе Эдуард насмешливо отвечает, что Годвин может быть спокоен за свою безопасность, если возвратит живым Альфреда и его свиту. Ответ был ясен. Годвин вскочил на коня и вместе с сыновьями помчался из Англии; предосторожность была не напрасная: на другой же день уитенагемот, под давлением войска, заочно осудил его на изгнание.

Победа была полная; Годвин и его сыновья изгнаны, королева, дочь Годвина, заточена в монастырь, имения конфискованы. Никто после Годвина не смел более поднимать голос против норманнов, и они спешили этим воспользоваться. Сторонники Годвина изгоняются отовсюду, все места духовныя и светская переходят к норманнам, и без пролития крови они становятся непререкаемыми хозяевами в стране. И в это время, как будто для того, чтобы воочию убедиться в торжестве своих соотечественников, приехал в Англию новый гость, сам герцог норманский Вильгельм. Его путешествие было сплошным триумфом; везде встречал он своих подданных, всюду ему кланялись, как господину. И вид этой страны, уже подчиненной норманнам, породил тогда в предприимчивом уме Вильгельма тот смелый план, который он осуществил впоследствии.

Но норманны торжествовали слишком рано. Чем более усиливалось их господство, тем более росла к ним общая ненависть, и помыслы всех англичан обращались к старому графу, который первый возстал против них и ушел за это в изгнание. Имя Годвина стало символом борьбы с иноземцем. Живя в изгнании, он отовсюду получал просьбы вернуться, обещания поддержки и помощи. Сын его Гарольд, менее терпеливый, уже отплыл в Ирландию, и делал попытки силой пробить себе дорогу на родину. Но Годвин пробует сначала мирныя средства. Он шлет послов к королю и просит пересмотреть свое дело. Ответа не было, но норманны стали усиленно укреплять южный берег. Годвин понял тогда, что нет надежды на миролюбивое соглашение, берется за оружие и вместе с Гарольдом высаживается в Англии. С разных сторон радостно сбежались к нему навстречу, и во главе большого войска Годвин поднялся по Темзе и бросил якорь у Лондона. Эдуард выступил против него, но исход борьбы не мог быть сомнителен. Лондон был за Годвина, подкрепления к нему постоянно стекались, а в войске Эдуарда не было ни единства, ни преданности делу. Однако Годвин и теперь не изменяет своей умеренности; он снова просит короля пересмотреть его дело. Эдуард отказал. Годвин с трудом сдержал негодование своих сторонников и, обращаясь опять к этому безразсудному королю, которому дал и с котораго так легко мог теперь снять корону, умоляет его не доводить дело до печальной развязки. Даже Эдуард понял, наконец, что борьба невозможна, и уступил: были обменены заложники, и назначен уитенагемот в Лондоне для второго суда над Годвином.

И как только стало известно это соглашение, встрепенулись норманны, понимая, что пришел конец их своеволию. Не дожидаясь суда, они бросились в бегство. Дорога, по которой еще так недавно спасался Годвин с сыновьями, покрылась норманскими временщиками. Даже первое духовное лицо королевства, епископ кентерберийский Роберт, бежал из Англии.

И наступил торжественный день суда над Годвином. Обе армии сошлись на уитенагемот. Окруженный четырьмя храбрыми сыновьями, Годвин предстал пред это судилище; и он, который один мог сдержать кровопролитие, простой слух о торжестве котораго заставил бежать всех норманнов, смиренно преклонил колени, положил булаву, знак графскаго достоинства, к ногам короля и просил позволения говорить в свою защиту. Легко представить впечатление от его речи. Полное оправдание, возвращение имений, изгнание норманнов было ответом собрания. Царство норманнов кончилось, и Годвин возвратился на прежнее место.

Он не долго пережил свою победу и на следующий год скончался. Но он довольно сделал, чтобы иметь право спокойно умереть: он оставлял родину в хорошем положении: на престоле Англии был природный государь, иноземцы—датчане и норманны—были дважды изгнаны им из страны. Национальное возрождение Англии казалось обезпеченным, и Годвин мог сказать про себя, что он не даром жил на земле. Это понимал весь народ, когда, в глубокой скорби, провожал на место погребения, в усыпальницу английских королей, тело своего великаго графа.

Гарольд

На его место, как графа Вессекса и, следовательно, главнаго правителя королевства, был назначен его сын Гарольд. Нельзя было сделать лучшаго выбора. Старший из детей Годвина, сподвижник отца в борьбе против норманнов и датчан, 32-хлетний Гарольд уже пользовался широкой популярностью в стране. Сам Эдуард не чувствовал к веселому, открытому Гарольду того инстинктивнаго отчуждения, которое ему внушал его суровый отец; он теперь так же был под его влиянием, как прежде под влиянием норманнов. Дом Годвина достиг вершины могущества; более половины всех земель находилось в руках его сыновей, а Гарольд, граф Вессекса, фактически управлял королевством. И он показал, что был достоин этого места, что интересами страны он не жертвовал для интересов фамилии. Родной брат его Тости, назначенный графом Нортумберланда, дурным управлением вызвал возстание и был изгнан; на его место собрание графства выбрало Моркера, одного из вождей возстания. Гарольд был послан водворить порядок, но, разобрав дело и убедившись в виновности брата, отступился от него и одобрил выбор нортумберландцев. Он нажил этим опаснаго врага; Тости бежал во Фландрию и стал ждать случая отомстить. За то вся Англия восхваляла безпристрастие Гарольда. Все казалось благополучно. Англия имела впервые и национальнаго короля, и национальную политику; у бездетнаго Эдуарда был готов достойный преемник; беды Англии пришли, повидимому, к концу.

Но вот случилось событие, смутившее всех и прозвучавшее, как первое предостережение Англии.

В числе заложников, данных Эдуарду во время его распри с Годвином, были два родственника Гарольда; они давно скучали в Нормандии, и Гарольд стал просить короля позволить ему съездить за ними. Эдуард упорно его отговаривал. «Чувствую» говорил он, «что эта поездка навлечет какую-нибудь беду; я знаю Вильгельма: он ненавидит тебя, и не упустит случая причинить тебе вред». Но Гарольд ничего не боялся; веря в свою звезду, он отправился в опасный путь, как на веселую прогулку. Но несчастья начались сразу; противный ветер сбил его с дороги и выбросил на берег к устью Сены, где местный владелец немедленно заключил и Гарольда и его товарищей в тюрьму. Этот владелец был вассалом норманскаго герцога, и Гарольд послал последнему письмо, прося освободить себя и своих спутников.

Мы уже второй раз встречаем Вильгельма, главнаго героя нашего разсказа. Он был побочным сыном норманскаго герцога Роберта, прозваннаго Дьяволом за свой дикий характер. Отправляясь на богомолье в Иерусалим, Роберт назначил наследником престола семилетняго Вильгельма; из Иерусалима он не вернулся, и тогда его бароны, пользуясь малолетством Вильгельма, возстали против него; с детскаго возраста, таким образом, на долю Вильгельма выпала трудная борьба, из которой только после долгаго времени он вышел победителем. Такова была школа, в которой вырос Завоеватель; казалось, все типичныя черты истаго норманна воплотились в этом человеке. Богатырь по сложению, подобно героям Гомера, он стрелял из лука, котораго никто, кроме него, не имел сил натянуть, был лучшим бойцом в своем собственном войске; но, кидаясь сам в рукопашную схватку, он умел оставаться и искусным полководцем, хладнокровным, осмотрительным, и в то же время смелым и предприимчивым. Ранняя борьба с могучими вассалами закалила его характер; он привык не бояться рискованных планов, полюбил жизнь, полную тревог и опасностей, научился терпению и осторожности; дикая отвага древняго викинга сочеталась в нем с холодной разсчетливостью тонкаго политика; побывавши раз в Англии, он тотчас составил дерзкий план овладеть ею и таил его много лет, не спуская с нея глаз, зорко подмечая каждый промах врага. Хитрый и скрытный по натуре, он никому не показывал своей игры; до конца своих дней он призывал Бога в свидетели, что война против Англии—святое, правое дело, а перед смертью сознался сам, что притворялся и лицемерил всю жизнь. Не открывая другим своих целей, сам он ни на минуту не забывал о них; умел пользоваться всякими средствами, то подкупая разсчетливым великодушием, то даже современников поражая свирепостью. Никогда не торопясь, но и ни перед чем не останавливаясь, умел терпеливо выжидать, но за то и сразу решаться; он не упускал случая, который мог приблизить его к намеченной цели. Такому-то противнику в руки судьба отдавала Гарольда.

Он немедленно освободил Гарольда, отдал ему заложников, но, как радушный хозяин, просил гостей не покидать его так скоро. Тут случилась война с соседней Бретанью, и англичане были рады отличиться на глазах у норманнов. Все время войны Гарольд и Вильгельм жили душа в душу, спали в одной палатке, не разставались целый день. И вот однажды, когда они ехали вдвоем, Вильгельм начал вспоминать об Эдуарде, о днях, проведенных ими вместе, и вдруг обратился к Гарольду с такою речью. «Эдуард, сказал он, обещал сделать меня своим преемником в Англии; я хочу, Гарольд, чтобы ты помог мне в этом, и тогда я сделаю для тебя все, что ты попросишь». Захваченный в расплох и чувствуя себя в руках Вильгельма, Гарольд думал отделаться неопределенным выражением согласия; но Вильгельм только этого и ждал. «Если ты согласен, продолжали он, то должен укрепить замок в Дувре и сдать его мне; должен отдать твою сестру в замужество кому-нибудь из моих баронов, сам жениться на моей сестре, а в обезпечение обещания вновь оставить у меня одного из двух заложников». Гарольд был вынужден согласиться и на это, и Вильгельм переменил разговор. По приезде в Байёсский замок, он назначил собрание своих баронов, а сам приказал собрать все мощи, какия только оказались в городе, и спрятал их под столом, покрытыми парчею. Открылось собрание; Вильгельм велел положить на стол крест и евангелие и снова обратился к Гарольду. «Гарольд, сказал он, прошу тебя в присутствии всех подтвердить клятвой твое обещание помочь мне получить после Эдуарда корону Англии». Первая ошибка влекла за собою другия; Гарольд не мог уже отречься от недавно даннаго слова; он протянул руки над столом и поклялся исполнить все, о чем сказал Вильгельм. «Да поможет тебе Бог», загремело в собрании. Тут откинули парчу, и Гарольд увидел мощи, над которыми клялся—самая страшная клятва по понятиям времени; при виде этого он переменился в лице и задрожал от ужаса.

Вильгельм добился своего; в его руках против Гарольда было теперь опасное оружие.

Смерть Эдуарда Исповедника

Когда Гарольд вернулся в Англию и разсказал Эдуарду об этом, последний грустно поник головой. «Не говорил ли я тебе, сказал он, что твое путешествие накличет беду на тебя, на меня и на всю страну. Пусть только не даст Бог увидать мне это при жизни». Последнее желание исполнилось. Жизнь Эдуарда быстро шла к концу. В январе 1066 года болезнь положила его в постель; язык отказался повиноваться, и боялись, что он умрет, не указав на преемника. Но через несколько дней обладание речью вернулось. Все великие люди Англии собрались у изголовья короля. Вдруг Эдуард заговорил: «Давно еще в Нормандии знал я двух благочестивых монахов; Господь теперь послал их мне в видении. Знай, сказали они мне, что за грехи тех, кто правит в Англии, за грехи графов, епископов Господь судил наказать Англию и отдать ее в руки врагов; не пройдет года и одного дня с твоей смерти, как враги пройдут ее из конца в конец, все истребляя и опустошая». Все молчали, пораженные этим зловещим пророчеством. Но оставался еще самый главный вопрос о преемнике. Эдуард понял это и, протянув руки к графу Вессекса, сказал: «Тебе, Гарольд, тебе, брат мой, завещаю я королевство», и, передав Гарольду свою последнюю волю, он затем тихо скончался.

Его смерть вызвала общую горесть. Все грехи Эдуарда искупились его последними минутами; он скончался не только как святой, но и как патриот. Эдуард, умиравший на руках Гарольда, завещавший ему королевство, за несколько мгновений до смерти терзавшийся опасениями за судьбу родины, был уже не тот покровитель норманнов, который когда то привел в Англию чужеземцев и в угоду им изгнал самого Годвина. И это чувствовал английский народ, окружая могилу, куда опускали тело короля Эдуарда.

Еще тело покойнаго короля не было предано земле, когда в Лондоне собрался уитенагемот для выбора ему преемника. Разногласия быть не могло. Правда, у Эдуарда был родственник Эдгар, внук знаменитаго Эдмунда; но не этот юноша, воспитанный в Венгрии, мог быть соперником тому, на кого указывало и громкое имя его отца, и неслыханная популярность в стране, и испытанные таланты правителя, и, наконец, воля самого Эдуарда. Почти все голоса были поданы за Гарольда, и через несколько дней он был торжественно коронован на царство. Но 2 северные округа—Мерсия и Нортумберланд, которые издавна привыкли жить своей особенной жизнью, отказались признать этот выбор. Страна разделялась на части, и это было гибельно в эти минуты, когда положение Англии было небезопасно, когда против нея стояли два врага—обиженный Тости и герцог Нормандский Вильгельм. Но дело обошлось без междоусобной войны. С той смелостью, которая часто надежнее благоразумия, Гарольд без всякаго войска поехал сам на непокорный север. История не сохранила подробностей этой поездки; но мы знаем, что без войны и насилия он покорил эти области, привлек их на свою сторону. Графы Эдвин и Моркер, мечтавшие о независимости, потеряли сочувствие в народе и затаили злобу, чтобы припомнить ее в решительный день. А Гарольд, теперь уже действительный король всей Англии, вернулся в Лондон; он мог торжествовать; новое царствование хорошо начиналось, начиналось великой и мирной победой.

Все предвещало счастье, но зловещие признаки, которые любит подмечать народ в критическая минуты истории, уже показались и пугали англичан. Появилась громадная комета, от которой все небо казалось в пламени, неожиданно разражались бури, наступал мрак среди полдня. Все ждали беды, и скоро беда надвинулась из-за моря; пришло первое посольство Вильгельма. С той минуты кончилось мирное царствование Гарольда. Посольства, слухи о войне, приготовления к ней наполняют те шесть месяцев, которые отделяют нас от последняго акта великой трагедии.

Вильгельм Нормандский был на охоте около Руана, когда ему принесли весть о кончине Эдуарда и избрании Гарольда. Вестник застал Вильгельма в лесу за стрельбой из лука, отозвал в сторону и сообщил про важную новость. Охота была прекращена. Вильгельм вскочил на коня и молча, ни с кем не говоря ни слова, поехал назад. Давно его не видали в таком волнении. Вернувшись в замок, он долго ходил взад и вперед по залам, садился, снова вставал и не мог успокоиться. Никто не смел развлекать его внимания. Но вот вошел в залу его любимец, сенешал Фиц-Осберн. Он подошел к Вильгельму и сказал, что тот напрасно скрывает от них тревожную весть, полученную из Англии; всем им известно о смерти Эдуарда и воцарении Гарольда. «Да, ты прав, ответил Вильгельм, смерть Эдуарда и измена Гарольда огорчает меня».—«Так что же? возразил Фиц-Осберн, первому уж не поможешь, а второе в наших руках; за вами право; у вас хорошие рыцари, начинайте смело!»

Смелый шаг не останавливал Вильгельма; но он не торопился; минута осуществить давно лелеянный план теперь наставала; но ему был нужен помощник и он решил предварительно привлечь на свою сторону могучаго союзника—римскаго папу.

Вильгельм и папа

Вильгельм мог разсчитывать на помощь папы, так как у папы давно были свои основания быть недовольным Англией. Эта страна, получившая христианство непосредственно из Рима, меньше всех других подчинялась ему в управлении церкви. Целый ряд новшеств был в ней допущен. Наравне с латинским языком, и даже предпочтительно перед ним, употреблялся английский, светския лица вместе с духовными заседали в одних тех же собраниях, вместе с ними решали церковныя дела, так что для духовенства не было особых собраний, и оно подлежало общим законам. В самое последнее время появился еще новый повод к неудовольствию. Тот самый лондонский уитенагемот, который оправдал Годвина, низложил епископа Роберта и на его место выбрал Стиганда. Это нарушало привилегии папы, он не признал этого выбора и не дал Стиганду паллии(1). Однако Стиганд не послушался, самовольно взял паллию Роберта и остался епископом; и такое явное неповиновение главе церкви происходило при Эдуарде, святом человеке, прославляемом за свое благочестие! Этого мало. Впоследствии Стиганд добился утверждения от другого папы, но сам папа был признан узурпатором, и таким образом к преступлениям Стиганда присоединилось новое, самое тяжелое, дружба с низложенным папою. Страна, где церковь решалась обходиться без папы, где духовенство подчинялось государству, было солидарно с народом, в глазах папы казалась опаснее иудеев и сарацин. И вот к услугам папы против нея по странной игре случая явились норманны, т. е. та самая сила, которая и в Италии всего более служила интересам римской курии. Обе стороны могли быть полезны друг другу. Вильгельм мог поддержать в Англии падающий авторитет римскаго престола, папа—освятить предприятие, представить его религиозным подвигом, шайку авантюристов превратить в миссионеров. И на обеих сторонах нашлись люди, которые сумели это понять: у Вильгельма—будущий организатор английской церкви, Ланфранк, ученый Павийской школы, от права перешедший к богословию, представитель новых веяний католицизма; у папы—человек громаднаго ума и энергии, знаменитый монах Гильдебранд, который через 10 лет, под именем папы Григория, восторжествует в Каноссе над императором.

Но папе, все-таки, не было прямого повода вмешиваться в распрю Вильгельма с Гарольдом. Король английский, избираясь народом, не нуждался в одобрении Рима. Тут-то и пригодилась клятва, которую Вильгельм так предусмотрительно вынудил у Гарольда. Он стал уверять, что сам Эдуард завещал ему королевство, что Гарольд признал это и даже клятвенно обещал свою помощь,—и обратился к папе, как к верховному судье в делах завещаний и клятв, с просьбой решить, кто из них двух законный наследник. Папа не уклонился от суда, передал дело на разсмотрение конклава и там, конечно, решили в пользу Вильгельма; папа издал буллу, в которой объявлял Гарольда узурпатором, норманскаго герцога—законным королем и благословлял его добывать свое право оружием; против Гарольда и его сторонников произнесено отлучение. Вместе с буллой папа послал Вильгельму освященное знамя и дорогое кольцо с мощами. Никогда еще столь неправое дело не получало такого торжественнаго освящения.

Сборы Вильгельма в поход

А Вильгельм уже готовился к войне. У него, как и у всякаго феодальнаго князя, не было постояннаго войска, а потому для экспедиции в Англию необходимо было добиться добровольнаго согласия вассалов. Он созвал большое собрание в Лильбоне, но, несмотря на все увещания хитраго герцога, вассалы неодобрительно отнеслись к его плану. Завоевание Англии казалось им и ненужным, и рискованным, и невозможным, и они отказались за ним туда следовать. Тогда Вильгельм меняет тактику; не имея возможности увлечь за собой всех феодальных сил страны, он обращается к отдельным лицам, зовет их с собою; одних прельщает перспективой грабежа и приключений, других подкупает обещаниями, третьих пугает немилостью. Охотники на свой риск попробовать счастья понемногу находились, пример одних соблазнял других, и у Вильгельма мало-по-малу начала набираться рать добровольцев.

А тут как раз кончился в Риме конклав, прибыла папская булла и подарки его—и кольцо, и знамя. Характер предприятия сразу менялся, и тут обнаружилось, какую пользу принесло ему благословение папы. Все средства, которыми в то время церковь действовала на простодушие или лицемерие людей, были пущены в ход, чтобы собрать войско Вильгельму. Он разослал проповедовать святой поход по всей Франции, и сторонники стекались отовсюду. Войско Вильгельма быстро пополнялось; не феодальная сила одного княжества, а авантюристы всей Франции, и любители военных приключений, которым не сиделось дома, и люди, наивно верившие в святость задуманнаго дела, собирались итти на Гарольда. Под знаменами Вильгельма сходилась та же разношерстная, буйная толпа, которая через 30-ть лет по слову папы в религиозном экстазе пойдет на далекий Восток сражаться у Гроба Господня. Войско было готово; явился и полезный союзник: родной брат Гарольда Тости радостно ухватился за случай отомстить брату и с одобрения и с помощью Вильгельма отправился на север, чтобы еще раньше норманнов с другой стороны обрушиться на Англию.

Неожиданное препятствие встревожило Вильгельма. Граф соседней Бретани, Конан, видя Вильгельма вовлеченным в войну, решил воспользоваться моментом. «Отдай мне герцогство Нормандское, писал он, иначе я буду воевать с тобой, пока хватит сил.» Эта угроза испугала Вильгельма; всякая опасность дома была гибельна для него. Но он не привык останавливаться перед средствами, и через несколько дней Конан умер отравленным; яд был найден и в его охотничьем роге, и в перчатках, и в поводьях. Преемник Конана Ед уже не рискнул вторично грозить Вильгельму. Он заключил с ним союз, и многие из бретонских рыцарей отправились с войском Вильгельма.

Тогда стали готовиться к отплытию; армия Вильгельма сошлась к устьям Дивы; здесь было, как говорят, до 60,000 человек и 700 кораблей. Но начались неудачи: противный ветер долго мешал переправе; дождь, холод, трудность доставания припасов, трудность держать в порядке весь этот сброд авантюристов с первых шагов затруднили экспедицию. Положение становилось критическим; уже многие, наскучив дожидаться, шли назад; уже поговаривали в лагере, что дело Вильгельма неправо, что Бог отказывает ему в благословении; каждый день шли преувеличенные толки о смертности в войске, о количестве трупов выброшенных морем. Вильгельм ясно видел опасность; предприятие, так хорошо начатое, грозило разрушиться от противнаго ветра. Он всячески старался поддержать бодрое настроение; в изобилии доставлял в лагерь припасы и вино, тайком хоронил мертвых; но, несмотря на всю силу своего характера, он не мог скрыть безпокойства; каждый день его видели на молитве, каждый день, по выходе из церкви, он с надеждой устремлял глаза на флюгер. Но попрежнему хмурилось небо, попрежнему дул с севера ветер, и бежали из Англии морские валы.

И вот Вильгельм назначает торжественное молебствие; процессия духовенства с мощами святых прошла весь лагерь из конца в конец; все молились и давали подарки. И как будто услышав общую молитву, небо прояснилось, ветер утих; через день, 27 сентября, показалось солнце. Тотчас все поднялось в лагере; с новым жаром спускали корабли, и за несколько часов до захода солнца все 700 кораблей двинулись в море. Впереди ехал Вильгельм с папским знаменем и крестом на мачте. Настала ночь. Быстрый корабль Вильгельма унес его вперед, и когда разсвело, он увидел себя одним в открытом море; никто не следовал за ним. Опасаясь, чтобы тревога не распространилась среди экипажа, он распорядился подать роскошный обед, а между тем послал матроса на мачту смотреть на горизонт. Матрос не увидел ничего в первый раз; во второй заметил 4 мачты; когда же он влез в третий раз, весь флот норманнов развернулся пред ним, и он радостно вскрикнул: «целый лес мачт движется за нами».

Борьба Гарольда с норвежцами

Но что же делал Гарольд в то время, как против него плыл из Нормандии и этот лес мачт, и 60,000 войска, и их хитрый вождь, и папская булла, и мощи, и знамя?

С первых дней царствования Гарольд стал готовиться к войне. Он знал своих врагов. Защиту севера он поручил графам Эдвину и Моркеру, вождям того возстания, которое когда-то низвергнуло Тости, а сам на южном берегу приготовился встретить Вильгельма. Но его войско было еще хуже организовано, чем феодальныя войска континента. Гускарлы, стоившие лучших рыцарей Европы, были слишком малочисленны, чтобы защищать целый берег; а саксонское народное ополчение, охотно сходившееся на выгодное предприятие, не годилось для долгой стоянки. Те же ветры, которые приводили в отчаяние Вильгельма, сослужили ему важную службу. Гарольдово войско, дожидавшееся на противоположном берегу, хуже норманскаго выносило бездеятельность. Только личному обаянию вождя удалось продержать его на месте в течение 4-х летних месяцев; но наступал конец сентября—время жатвы, и Гарольд с ужасом видел, как в его руках разваливалось оружие, с которым он поджидал противника. Войско постепенно разбредалось, очищая берег. Новая весть ускорила разложение.

Мы видели, что Тости с помощью норманнов решил напасть на север Англии; он действительно высадился там, но был побежден и прогнан Эдвином и Моркером. Он ищет тогда новых союзников. Во главе Норвегии стоял в это время сын Сигурда Гарольд-Гардрода, один из тех северных викингов, время которых, казалось, уже невозвратно миновало. Сильный телом и духом Гардрода в течение своей бурной жизни перебывал всюду: то морской разбойник, то кочующий вождь, он служил и варягам, которые господствовали в славянских землях, и византийскому императору в качестве телохранителя, воевал в Африке, Азии, в Сицилии. И его боевая натура умела сохранить поэтический колорит северной саги: в минуты досуга он становился поэтом и воспевал сам свои победы и планы. К нему-то обратился Тости и, изменяя Вильгельму, предложил теперь Гардроде добыть себе корону Англии. Такой грандиозный план пришелся по натуре норвежскаго викинга; он позвал к оружию половину Норвегии, снарядил несколько сот кораблей. Разсчитывая остаться в покоренной стране, он забрал с собой и жен и детей; затевалось не военное предприятие, а целое переселение народов. Давно уже такой флот не отплывал от берегов Скандинавии, как в это самое громадное и последнее из северных нашествий, когда-то столь тревоживших Англию.

Гардрода благополучно высадился в Англии, с ним соединился Тости и шотландский король Малькольм. Эдвин и Моркер были разбиты; столица Нортумберланда Йорк сдался и признал Гардроду королем; обменены заложники. Гардрода отошел от города и уже готовился с помощью севера двинуться к югу; но его торжество продолжалось недолго.

Гарольд английский стоял на южном берегу, когда ему донесли о высадке, опустошениях и успехах норвежской армии. Он оказывался между двух огней. Со дня на день мог явиться Вильгельм, котораго он ждал уже 4 месяца. Но медлить было нельзя. Опасный враг находился в стране; Нортумберланд уже покинут вождями. Его решение созрело в одну минуту. Самому явиться на помощь северу, сбросить в море норвежцев и вернуться навстречу норманнам—таков был план Гарольда. Во главе гускарлов, забирая подкрепления на пути, быстрыми переходами двинулся он по дороге, когда-то проложенной римлянами из Лондона в Йорк. Он подошел к Йорку, только что давшему постыдную присягу норвежцу. Его приняли с восторгом, но отдыхать было не время. Гарольд оставил Йорк и отправился к Страмфордбриджу, где расположилась соединенная армия Гардроды и Тости. Они стояли спокойно, без оружия, когда вдали показалось облако пыли и на ярком солнечном свете заблистали кольчуги и копья. «Что это такое?» спросил Гардрода у Тости.—«Что же может быть, отвечал Тости. как не англичане, которые приходят просить твоего союза и милости». Но масса приблизилась, и норвежцы увидели стройные ряды готоваго к бою войска. «Враги, враги!» закричали норвежцы. Все бросились к оружию; сын Сигурда развернул свое королевское знамя и объезжал ряды, возбуждая к последнему бою: «пойдем, говорил он, под удары мечей; на солнце блестят наши шлемы, этого довольно для храбрых людей».

Двадцать отборных тэнов приближаются к норвежцам. «Где Тости, сын Годвина?» спросил один.—«Здесь», ответил бывший граф,—«Если ты Тости, то твой брат шлет тебе привет и обещает мир, дружбу и прежний почет».—«Вот добрыя слова, которых я давно не слыхал; но что же будет моему верному союзнику, королю норвежцев».—«Он получит, было ответом, семь локтей английской земли, или побольше, так как он ростом больше других».—«Скажи брату, ответили Тости, чтобы он готовился к бою; никто не скажет впредь, чтобы сын Годвина покинул сына Сигурда». И бой начался. При первом столкновении пал викинг Гардрода. Тости принял начальство. Еще раз предложили ему мир. Но все норвежцы закричали, что предпочитают умереть, чем быть обязанными англичанам. Скоро пал мертвым и Тости. Кровопролитный, отчаянный бой кончился полной победой Гарольда. Много пало у него лучших гускарлов, но за то великое предприятие норвежцев потерпело совершенное крушение. Остатки разбитаго войска отплыли назад. Гарольд вернулся в Йорк. Как ни было дорого время, как ни были грустны потери, славная победа не могла обойтись без обычнаго торжества. Гарольд пировал с друзьями, когда появился гонец и принес страшную весть. Вильгельм, котораго безуспешно ждали целое лето, через несколько дней после ухода Гарольда с юга, высадился в Англии.

Гарольд и Вильгельм

Это была правда. 28 сентября, у Певенсея, на месте знаменитой в древности Андериды, пристал флот Вильгельма. Никто не помешал его высадке. Берег, еще недавно покрытый войсками Гарольда, был теперь совершенно пуст. Бросили якорь. Войска спустились с лодок и построились в боевом порядке. Одним из последних соскочил на землю Вильгельм и, поскользнувшись, упал. Суеверная тревога распространилась среди окружавших, но с непокидавшей его находчивостью он радостно вскрикнул: «чего вы испугались? предзнаменование отличное; обеими руками держу я теперь землю Англии». Не пролив ни капли крови, Вильгельм овладел Певенсеем и отсюда, по старой римской дороге, пошел на северо-восток, к городу Гастингсу, где и укрепился лагерем. Затем разослал во все концы за припасами и вместе с тем,—для того ли, чтобы вызвать на бой Гарольда, для того ли, чтобы удовлетворить жадность войска,—велел жечь, грабить и разорять ту самую страну, куда являлся, как законный правитель. Скоро пришла к нему весть о Гарольде. Вильгельм узнал, что предприятие Тости рушилось, что Гарольд одним ударом победоносно окончил северную войну и, во главе 100-тысячнаго, как говорили, войска, с неутомимой энергией, «как бешеный», шел на него с севера.

И Гарольд действительно шел. Едва услышав о высадке Вильгельма, он повел гускарлов и уцелевшее от битвы войско по той же дороге, по которой недавно пришел. Эдвину и Моркеру он поручил немедленно спешить к себе на помощь со всеми силами их округов. В несколько дней достигнув Лондона, он остановился и поджидал подкреплений; они, хотя и медленно, сходились. Но главная сила, на которую он разсчитывал, помощь севера, обманула его. Эдвин и Моркер, только что спасенные им от норвежцев, заботились больше о собственной выгоде, чем о благе Англии; близоруко надеясь, что при Вильгельме они будут самостоятельнее, чем при популярном Гарольде, они не пошли за ним, и Гарольд напрасно ожидал их в Лондоне.

Но вот опять явилось посольство Вильгельма. Монах пришел напомнить Гарольду о клятве и уговаривал его отречься от престола, подчиниться решению папы. Гарольд едва сдержался, слушая это настойчивое лицемерие. Корона Англии зависела от воли народа, и была ему вручена. Ни решение папы, ни клятва, которую вынудили у него обманом и хитростью, не могли заставить его теперь, в виду врага, уже разорявшаго землю, отказаться от защиты страны. Он не стал слушать предложений монаха. Этого и ждал Вильгельм. Во второй раз посылает он своего монаха, и тот сказал в лицо Гарольду и приближенным вождям: «Так как ты не хочешь покончить дело миром, то герцог объявляет тебе, что ты клятвопреступник и лжец, что все, кто тебя поддерживают, отлучены от церкви, что у него на это есть бумага от папы». Папское отлучение было страшно в те времена, и сподвижники Гарольда тревожно переглянулись. Многие из них, сам брат Гарольда, Гирта, котораго даже норманны рисуют героем, стали просить Гарольда, как связаннаго клятвой, избегать встречи с Вильгельмом, предлагали ему остаться в Лондоне, опустошать места, через которыя пришлось бы проходить Вильгельму, и собирать подкрепления. Они же, свободные от клятв и греха, выйдут Вильгельму навстречу. Совет был мудр—не ставить судьбы Англии на одну карту. Но натура Гарольда не мирилась с такой политикой: как останется он назади, когда другие будут сражаться, как будет разорять страну, которая избрала его защитником? И не медля долее, не дожидаясь помощи севера, надеясь так же быстро покончить с норманнами, как он недавно покончил с норвежцами, Гарольд вышел из города и укрепился в 7 верстах от Вильгельма на Сенлакском холме.

Нормандское и саксонское войска

Два врага, наконец, стали друг против друга. Оба вывели за собой свои лучшия силы, но их силы были очень различны. Эта разница войска ясно отразилась на одном курьезном памятнике. Каноники Байёсскаго храма в Нормандии украсили стены своего собора коврами, на которых был изображен весь поход Вильгельма. Несмотря на всю каррикатурность вышитых фигур, это рукоделье удивительно наглядно изображает различие между норманнами и саксами. На стороне Вильгельма стояли закованные с ног до головы в кольчуги рыцари, те несокрушимые железные люди, которые потом на востоке в одиночку гоняли перед собою толпы арабов и сарацин. У Гарольда был один отряд таких же железных людей—гускарлы, заведенный Канутом. Но главная масса его войска, саксонское ополчение, представляло безпорядочный сброд, вооруженный, чем попало, кто стрелами, кто топорами, кто дубинами.

Это различие коренилось в самом общественном строе той и другой страны. Норманское войско соответствовало той системе феодализма, которая уже давно сложилась на континенте; развитие Англии несколько отстало: феодализм еще только намечался—и вот на ея стороне мы видим поголовное ополчение, безпорядочно и плохо вооруженное. Военное дело в Англии еще не успело сделаться специальностью наиболее богатаго и сильнаго класса, как в феодальных странах; несмотря на попытки Альфреда и его преемников, оно было еще основано главным образом на общей народной повинности, и такое войско, конечно, не могло равняться с феодальными войсками континента. Итак, не только два различных военных типа, но как бы два общественных строя сошлись у холмов Сенлака решать судьбу Англии. И битва разыгралась 14 октября в день св. Калликста.

Гарольд искусно выбрал позицию; он занял ряд холмов, защищенных самою природой, и укрепил их рвом и палисадником. Тесными рядами поместились за ними саксы. На глав-ном центральном холме, где потом в память победы был воздвигнут монастырь, вокруг королевскаго знамени собрались лучшия силы Англии—сам Гарольд, его братья и, наконец, верные гускарлы. План сражения был ясен: Гарольд загораживал дорогу Вильгельму, и он должен был опрокинуть его, чтобы итти далее; твердо устоять против норманскаго натиска, не сдвинуться с места, не разстроить рядов, стоять неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны,—таков был план Гарольда.

Битва при Сенлаке

Было 9 часов утра, когда норманны двинулись на первый приступ. Как будто для того, чтобы не лишить великой битвы красок средневековой доблести, впереди выехал минстрель Тальефер, вызывая на бой войско Англии. Он выпросил у Вильгельма почетное позволение умереть первым в этот день и теперь ехал вперед на верную смерть, напевая песнь о Роланде, и при этом кидал и ловил на лету свой тяжелый меч. И норманны подхватывали криком: «Diex ai, Diex ai!» («Бог в помочь!»). Приблизившись к врагу, он свалил двух англичан и тотчас пал под ударами. Тогда начался бой. Норманские стрелки пустили град стрел, и под прикрытием их пехота полезла на холмы, стараясь прорваться через палисадник. Страшная схватка закипела наверху. Саксы держались твердо, из-за ограды отбивая нападающих топорами, копьями, стрелами. И в помощь пехоте понеслась конница, надеясь одним натиском раздавить врага. Но саксы устояли; никто не дрогнул, никто не отступил, и страшный натиск замер у палисадника. Норманны первые не выдержали; левое крыло попятилось назад, и через несколько мгновений, увлекая и топча друг друга, все войско побежало вниз, под гору, в паническом страхе. Битва казалась проигранной. Но Вильгельм и его сподвижники кинулись навстречу, угрозами, просьбами и увещаниями успели остановить бегущих; поредевшие ряды были снова построены, и Вильгельм лично повел их на вторую атаку. Она была еще ужаснее. Сам Вильгельм сражался в передних рядах; две лошади были убиты под ним, своею рукой поразил он Гирту, брата Гарольда. Кое-где был прорван палисадник, оба брата Гарольда пали, но приступ был все-же отбит, норманны опять в безпорядке бежали вниз, а англичане стояли там же, где были, не уступив ни пяди земли.

Но зоркий глаз Вильгельма уже подметил слабое место врага: он видел, что саксы, преследуя бегущих, выскочили из-за ограды, и на этом построил свой план—выманить их из-за укрепления и затем обрушиться на них со всех сторон. Началась третья атака. Опять вся масса войска ударила на палисадник, и после краткаго боя левое крыло норманнов отхлынуло назад. Саксы не утерпели. Три раза победоносно отражали они атаку и, увлеченные успехом, бросились из-за укреплений в след врагам. Этого и ждал Вильгельм. Мгновенно часть его войска окружила их внизу, а другая понеслась снова наверх и прорвалась за ограду. Хитрость удалась; враг был уже в лагере. Разстроенные ряды саксов дрались с безнадежным мужеством; но на чистом поле, с своими топорами и палками, они не могли устоять против закованных всадников, которые топтали, давили и рубили их отовсюду. Но главный бой кипел наверху. Вся масса норманнов теснилась там к центральному холму, где находился Гарольд и развевалось Королевское знамя. Тут был цвет саксонскаго войска, опытные в военном деле гускарлы; они не поддались хитрости Вильгельма, не сдвинулись с места, и об них, как и прежде, разбивались удары норманнов. Наступал третий час пополудни, усталость овладевала нападающими, а англичане все еще держались; попрежнему Гарольд с гускарлами загораживал дорогу Вильгельму. И вот Вильгельм придумывает новое средство: он велит своим стрелкам, которых стрелы понапрасну тупились о щиты и брони гускарлов, пустить их кверху. Эффект вышел потрясающий. Град стрел обрушился с неба, раздробил шлемы, переранил головы, шеи и руки. А главное, чья-то злополучная стрела попала в Гарольда, и он свалился к подножию штандарта. Тогда все было кончено. Ожесточенные сопротивлением, норманны с новою яростью бросились на дрогнувших гускарлов. Страшная резня завязалась вокруг павшаго короля. Норманнам удалось отбросить гускарлов, и четыре барона, овладевши Гарольдом, издевались и глумились над трупом. Сражение было проиграно, но бой продолжался; разстроенные, сбитые с места гускарлы продолжали бороться и в одиночку; никто не побежал, никто не просил пощады, и все они были изрублены до последняго человека: озлобленные норманны не могли остановиться; уже в темноте, когда только по голосу узнавали друг друга, догоняли, били, преследовали бегущих саксов. Только глубокая ночь положила конец этой бойне, и Вильгельм, въехав на главный холм, где давно замерло всякое сопротивление, преклонил колена и благодарил Бога за победу. Так кончилась знаменитая битва. Этот день на много лет остался в народной памяти, как день великой скорби, страшной беды. Самое место поныне носит лаконичное название: «место сражения». И народное суеверие долго думало видеть на ней следы роковой катастрофы; говорили, что, когда выпадал дождь, выступали по всей земле кровавый пятна.

Окончательное завоевание Англии

Вильгельм с торжеством вернулся в свой лагерь при Гастингсе; битва была выиграна, неприятельское войско почти уничтожено, Гарольд убит. Казалось, одно сражение отдало Англию во власть Завоевателя. Все ожидали посольства с изъявлением покорности, но англичане не сдавались. Какое потрясающее впечатление ни произвела в Лондоне весть о катастрофе, там решили сопротивляться и собрали уитенагемот для выбора новаго короля. Это было трудной задачей; годных кандидатов не имелось в виду. Братья Гарольда пали, его дети слишком малы, Эдвин и Моркер, пришедшие с севера заявить свои права на престол,—нелюбимы на юге. Наконец, выбор пал на юношу королевской крови и родственника Эдуарда—Эдгара; за него говорило его происхождение, но не этот безхарактерный принц мог теперь вырвать победу из железных рук Вильгельма. Эдвин и Моркер, потерпев неудачу на выборах, ушли на север, чтобы там одним отстоять независимость; вторая измена общему делу, за которую они поплатятся оба! Так, в виду грознаго победителя, стоявшаго в Гастингсе, обнаруживалась разрозненность королевства. Вильгельм еще не скоро положит оружие, не раз встретит опасное, почти всегда геройское сопротивление; но это будут только местныя возстания; никто не умел объединить всю Англию для борьбы с чужеземцем с тех пор, как на холме Сенлака, сражаясь за нее, пал король Гарольд.

Напрасно прождавши 5 дней, Вильгельм вышел из лагеря. Широкой полосой опустошая все вокруг пути, он подошел к Лондону и остановился в графстве Герфорде. Но дело не дошло до боя. Слухи о жестоком разорении земли, неспособность Эдгара, измена Эдвина и Моркера навели панику на граждан. В виду врага, отрезавшаго Лондон от всех сообщений, никто не решался противиться. Сам начальник войска предложил признать Вильгельма королем, и упавший духом народ согласился. Потянулось посольство в лагерь Вильгельма. Он ласково встретил его, принял корону и вошел в Лондон, где спустя несколько дней, через 4 месяца после его высадки у Певенсея, на 25 декабря, праздник Рождества, была назначена коронация.

Не прошло года с тех пор, как в той же церкви при радостных кликах народа венчался на царство Гарольд. Другая картина представлялась теперь. От дворца до церкви густыми шпалерами стояло иноземное войско; церковь наполнена норманнами; норманские рыцари в полном вооружении ездят кругом; когда в церкви по обычаю епископ обратился с вопросом к народу, хочет ли он Вильгельма в короли и кругом загремело «да, да», стоявшие наружу норманны не поняли крика, сочли его призывом к возстанию и кинулись жечь окрестные дома, рубить и топтать беззащитную толпу. Паника проникла в церковь, все бросились вон; осталось лишь несколько монахов, и при них епископ благословил Вильгельма на новое царствование. Оно начиналось дурным предзнаменованием, но дело Вильгельма было почти выиграно: он был теперь не претендент, а законный и венчанный король Англии. Борьба против него отныне становилась мятежом непокорных подданных, а не защитой родины. Борьба предстояла, но ея исход был предрешен уже в Лондоне.

Вильгельм не остался в столице, а, построив здесь замок, будущую знаменитую темницу Тоуэр, ушел в лагерь в Эссексе; сюда к новому королю один за другим стали приходить с изъявлениями покорности те графы, которые не участвовали в его избрании. Он знал цену этой покорности, но понимал также, что нельзя торопиться, нельзя сразу бороться со всею Англией. Он сделал вид, что всем поверил, всех ласково принял, успокоил и оставил на прежних местах. За то иначе поступил он в тех областях, где был настоящим господином, где ему нечего было бояться. Чтобы исполнить свое обещание и дать войску желанную награду, он начал ту знаменитую конфискацию земель и раздачу ея норманнам, которая идет через все его царствование, пока крепнет и растет его власть. Всюду шли конфискации, грабежи и насилия. Расхищались богатства церкви, драгоценности монастырей, масса золота, серебра, камней отправлялись в Европу, посланы папе в подарок. Наступило то тяжелое время, о котором перед смертью предсказал Эдуард. Выгнанные из домов мужчины попадали в рабство к норманнам, женщины становились добычей солдат. Повсеместное построение военных замков, поголовное отнятие земель, ограбление святынь, убийства, оскорбления женщин,—вот чем увенчался крестовый поход, поднятый с благословения папы во славу истиннаго христианства.

Сам Вильгельм недолго пробыл в Англии и уже в марте уехал на родину, захватив с собой всех видных людей, которые ему казались опасными; но в то время, как вся Нормандия торжественно чествовала победителя, пришли вести, показавшая, что победа действительно далеко не закончена. Власть Вильгельма не всюду проникла в Англии; западныя и северныя области, где подчинение новому королю было совершенно формально, заволновались, как только завоеватель уехал на родину; положение Вильгельма могло быть опасно; он был в обширной, чужой стране с небольшой кучкой войска; одна победа при Сенлаке не могла отдать в его руки такую большую страну, как Англия. Но на помощь ему пришла плохая организация этого государства; разрозненность ея отдельных частей вступила в свои права; после Гарольда никто уже не мог объединить ее для одного общаго дела, и возстания, которыя могли бы быть столь грозны, если бы были единодушны, раздробились, оказались лишь местными вспышками.

Сначала поднялся запад с многолюдным Экзетером во главе; прежде чем кто-либо собрался подать ему помощь, Вильгельм идет к городу, берет его, облагает контрибуцией и затем обычным способом укрепляет свое господство: строит замки, отбирает земли и отдает их верным норманнам. Он успел усмирить запад прежде, чем начались возстания севера.

Северная полоса, занятая когда-то колониями скандинавских пиратов, издавна привыкла к самостоятельности; она не помогла Гарольду в его борьбе за всю Англию, но тем отчаяннее отстаивала теперь свою собственную независимость. Победа Вильгельма не коснулась ея: войска севера не сражались при Сенлаке. Здесь все было покойно; но за то со всех концов сюда стекались беглецы, которым не было житья от норманнов, и приносили вести о том, что творилось на юге. Прибыли сюда Эдвин и Моркер, которых Вильгельм увез с собою в Нормандию и держал там в почетном плену, прибежал минутный король Эдгар; обещали свою помощь старинные враги Англии—датчане; неудовольствие против Вильгельма росло. Всем было ясно, что он не удовольствуется половиной Англии, и что над севером рано или поздно соберется гроза. Но Вильгельм предупредил своих врагов. Прежде чем кто-либо сдвинулся с места, он явился под Йорком, столицей севера, разсеял собравшееся войско, построил здесь свой первый замок для норманскаго гарнизона и затем, по обычаю, стал конфисковать и раздавать земли. Но он не успел отойти, как возстание вновь вспыхнуло с большей силой и разлилось по всей области; укрепленный замок при Йорке еле держался. Вильгельм вернулся, разогнал мятежную армию, построил в Йорке второй замок. Когда же после его ухода Йорк поднялся в третей раз и, наконец, действительно получил помощь датчан, когда союзники разрушили оба замка и изрубили норманский гарнизон, тогда Вильгельм решил без пощады покончить с непокорною областью. Он снова двинулся туда, отогнал датчан, овладел городом и затем начал то страшное дело, которое даже в тот грубый век навело на всех ужас. Он со всем своим войском пошел по стране, убивая все живое; это было не разграбление, а мстительное, систематическое разрушение; люди были перебиты, дома сожжены, поля разорены, домашний скот перерезан. Все, что поддавалось уничтожение, было уничтожено. Много лет спустя в великой переписи положение северных графств повсюду характеризуется одним словом: пустырь; лет девять никто не пытался пахать землю, ни один город не уцелел между Йорком и Дёргемом. Но уничтожив всякую жизнь в стране, Вильгельм мог простить своих знатных противников, Эдвина и Моркера; они были безвредны; Вильгельм был теперь полным господином на севере, но господином над пустыней.

Последний враг был сломлен, но продолжалась мелкая, партизанская война, без всякой надежды для Англии и без опасности для Вильгельма. Отдельные люди, которые не мирились с новым положением вещей, бежали в леса, соединялись в шайки, подстерегали, грабили, убивали проезжавших норманнов, наводили ужас на мирных жителей. Норманны преследовали их, как простых разбойников, а народныя массы с сочувствием взирали на этих последних, своеобразных борцов за независимость. Среди подобных храбрецов особенно отличался герой легенд и сказаний, партизанский вождь Гервард. Ему удалось в одной глухой местности, защищенной лесами и болотами, создать очаг сопротивления, получивший поэтическое название «Острова убежища»; шесть месяцев отбивал он все нападения; сюда снова прибыли Эдвин и Моркер, злополучный Эдгар, снова переплыли датчане через пролив. Казалось, надежда улыбнулась Англии. Но все пропало, как только явился Вильгельм. Датчане заключили с ним союз, Эдвин и Моркер пали, наконец, жертвой того дела, которому изменяли столько раз, и только Гервард с горстью храбрецов прорвался через неприятеля и долго еще ходил грозой для норманнов, внезапно появляясь и также внезапно исчезая.

Но не такими подвигами можно было теперь спасти Англию. Влияние Вильгельма крепло с каждым часом. Сам Гервард явился с повинной; признал Вильгельма сюзереном и шотландский король Малькольм, все время тайно помогавший Англии; неудачный Эдгар вымаливает прощение и живет при норманском дворе. Все понемногу кладут оружие, и в стране водворяется спокойствие отчаяния.

Последния попытки поколебать власть Вильгельма вышли уже из среды самих победителей. Несколько рыцарей, во главе их бретонец Ральф и нормандец Рожер, в отсутствии Вильгельма составили заговор низвергнуть его с престола. Они убедили присоединиться к заговору и графа Вальтгефа, последняго английскаго графа, которому удалось сохранить свое звание ценой торопливой покорности. Раздор среди победителей мог быть спасителен для англичан, но теперь уже они сами изверились в спасении. Никто не присоединился к возстанию. и Вильгельм быстро раздавил его. Ральф бежал из Англии, Рожер навсегда посажен в тюрьму. Но на Вальтгефе, который и теперь путем ранней измены пытался спасти свою голову, Вильгельм хотел дать страшный пример. Он приказал судить его, и услужливый суд приговорил его к смерти. Рано утром в темнице разбудили Вальтгефа и объявили приговор, который должен был быть исполнен немедленно; опасались, чтобы народ не вступился за своего последняго графа. Его вывели на холм; подымалось солнце. Вальтгеф просил позволения прочесть «Отче наш», и вслух начал молитву; едва дошел он до слов «не введи нас во искушение», как слезы заглушили его голос; но палач боялся долее медлить; он ударил топором, и голова, уже отделенная от тела, по преданию, дошептала слова: «и избави нас от лукаваго». Так умер Вальтгеф; все было кончено, когда проснулись в городе, и народ, который не успел защитить его при жизни, возвеличил его после смерти. Трагическая кончина Вальтгефа искупила все его вины, его раннюю покорность Вильгельму, нерешительность в борьбе за свободу родины, последнюю измену возстанию. Вальтгеф сделался самым популярным человеком; повсюду пронеслась молва о его святости, о чудесах на его могиле. Так побежденная страна заступалась за тех, кого не умела спасти.

Смерть Вильгельма

Эта смерть последняго графа была апогеем могущества Вильгельма, но и концом его блестящих успехов. Смутно проходят оставшиеся годы его жизни. Англия не делает попыток подняться, но мелкия небольшия войны то с издавними врагами Вильгельма во Франции, то с непокорным севером или возмутившимся братом не прекращались все время. И когда наступил 1087 г., год смерти Вильгельма, суеверный век опять, как 20 лет тому назад, перед смертью Гарольда, подметил обилие роковых предзнаменований—чуму, бури, пожары, неурожаи. И самую кончину завоевателя, столь счастливаго при жизни, судьба окрасила каким-то зловещим, мрачным колоритом. Вильгельм воевал с французским королем и в одном из припадков ярости, которые иногда находили на него, разорял его владения: жег дома и усадьбы, топтал нивы, вырубал деревья и виноградники. Войдя в город Мант, он велел спалить его дотла, и сам в каком-то изступлении скакал между огней, поощряя солдат. Смерть стерегла его на этом деле безсмысленнаго разрушения. Лошадь Вильгельма испугалась огня, опрокинулась, и седок, падая, был ранен в живот. Его перенесли в монастырь Святой Женевьевы подле Руана, и врачи объявили, что нет надежды на выздоровление. Близость неминуемой смерти переродила Вильгельма; казалось, только тут он понял то, что делал. Он выпускает заключенных, которые переполняли его тюрьмы, оделяет бедняков, велит возстановить сожженныя церкви; он признает теперь, что завоевание Англии было неправым делом, не осмеливается назначить себе преемника и вручает воле Бога страну, завоеванную с такою жестокостью. Зверское опустошение Нортумберланда представлялось глазам его во всем его ужасе. Так томился Вильгельм поздним раскаянием, пока 9 сентября, ранним утром, при звоне монастырских колоколов не закрыл на веки глаза.

И как только в Руане узнали, что Вильгельма нет более, то какая-то паника овладела городом; о смерти его не горевали, но всем казалось, что исчезновение этого могучаго человека не может пройти без последствий, что городу предстоит катастрофа. Жители поспешно укрепляли дома, запирали окна и двери; все были так перепуганы, говорит один древний историк, будто вражеское войско подступило под город. В этом паническом страхе они позабыли про короля, труп его был всеми покинут, и только несколько монахов пришли помолиться у него. Архиепископ руанский распорядился устроить погребение в Кане, но злополучное тело Вильгельма всюду несло за собой несчастие; едва его привезли в Кан, как загорелся один дом, пожар распространился по городу, все бросились тушить огонь, и опять, как некогда в день коронации, одни монахи остались с королем. И когда тело понесли уже в могилу, неожиданно выступил из толпы один горожанин и заявил, что земля, на которой стояли, принадлежала ему, была отнята у него покойным герцогом, и запретил погребать его в ней. Епископ был принужден за деньги купить эту землю. Опустили гроб, но могила, с таким трудом добытая, оказалась мала; гроб попробовали втолкнуть силой, он развалился, тело короля лопнуло, распространилось зловоние—и народ с отвращением разбежался. Так кончилось земное поприще победоноснаго завоевателя.

Последствия завоевания. Церковь.

Вильгельм умер, но его дело пережило его; завоевание оказалось не кратковременным эпизодом, а поворотным пунктом истории Англии. Смерть Вильгельма ничего не переменила, норманны навсегда остались в покоренной стране, и последствия завоевания продолжали сказываться до последних дней. Постараемся теперь оценить их и прежде всего посмотрим, что же выиграл от победы союзник Вильгельма, римский папа.

Мы видели, что во время завоевания епископом кентерберийским был Стиганд; чтобы не раздражать понапрасну народа, Вильгельм оставил его на месте и даже окружил всевозможным почетом; однако, едва окрепла его власть, как он меняет тактику. Стиганд и многие другие епископы были низложены, заточены по монастырям, и на свободную кентерберийскую кафедру приглашен знаменитый Ланфранк, посредник Вильгельма и папы в их заговоре против Англии. Теперь, когда Англия была побеждена, тот же Ланфранк с благословения папы поехал туда устраивать церковь.

Ланфранк был одним из убежденных представителей тех самых веяний католицизма, которыя нашли себе такого эффектнаго выразителя в лице Гильдебранда, идей теократии и аскетизма. Первой задачей и ближайшей целью его было освободить церковь из-под светской власти государства. Он начал с того, что массами без всякаго повода смещает английское духовенство и заменяет его французским. Это была очень решительная и богатая результатами мера. Она наносила удар национальности английской церкви, давно тревожившей папу, разрывала живую и тесную связь между духовенством и народом, так как норманны не могли хорошо относиться к пастве, которую презирали, как побежденных; в церковный обиход вводился снова космополитический, непонятный в Англии латинский язык. Местныя особенности духовенства уничтожались, церковь выделялась из народа, и уже благодаря одному этому возвращалась в лоно правовернаго католицизма. Но Ланфранк провел это выделение гораздо дальше. До него духовенство не составляло самостоятельнаго сословия; одни и те же собрания, где духовныя лица заседали вместе с светскими, ведали и светския и церковныя дела: духовенство подчинялось общим законам. Ланфранк положил этому конец. Духовенство было выведено из светских собраний, но за то для него были созданы особенныя, исключительно духовныя, в ведете которых перешла вся сфера церковных дел. Церковь стала таким образом независимым от государства, самостоятельным телом. Поставив ее на такое место, Ланфранк старался затем преобразовать ее в духе католическаго идеала—аскетизма: он неутомимо борется с распущенностью монастырей, не решаясь сразу требовать безбрачия от белаго духовенства, все-таки постепенно его вводит, не расторгает старых браков, но запрещает новые, переводит женатых священников из кафедральных соборов в деревенские приходы и т. д. Эти реформы как нельзя более согласовались с тем движением, которое в то время поднял на континенте Гильдебранд. Но в политике Ланфранка любопытна другая сторона—его отношение к папе. Как это ни странно, но в Англии, при Ланфранке, единомышленнике и сподвижнике Гильдебранда, при Вильгельме, его любимом сыне, власть последняго была слабее, чем где бы то ни было в Европе. Ланфранк отстаивал независимость своей церкви не только от государственной власти, но и от папы, и от него еще более, чем от короля. Знаменитый спор об инвеституре, т. е. о праве светской власти давать духовным лицам окончательное утверждение, спор, который низвергал императоров на континенте, не проник в Англию: английское духовенство соглашалось, что король дает утверждение аббатам, и это после того, как папа в одной из своих булл всенародно объявил незаконными все подобныя назначения. Когда однажды папа Григорий прислал к Вильгельму жалобу на неаккуратную уплату подати св. Петра и вместе с тем потребовал признания себя сюзереном, Вильгельм распорядился немедленно уплатить недоимку, но на требование вассалитета в замечательном письме, с одобрения Ланфранка, ответил знаменитому папе, что подобной клятвы не давал ни один из его предков и не даст он, и что он не считает папу своим сюзереном. Вильгельм шел еще дальше. Он принял ряд характерных мер, в которых и тогда все видели нечестивыя новшества; так, он запретил публиковать без своей цензуры папския буллы, запретил без своего согласия отлучать от церкви, скреплял своею властью постановления духовных соборов и т. д.

Такова была политика Ланфранка; она носила двойственный характер: с одной стороны—своими мерами в пользу аскетизма, безбрачия, введением в службу латинскаго языка, освобождением церкви из-под власти светскаго собрания,—он, несомненно, сделал ее более католической и тем оправдал ожидания папы. Но за то, с другой стороны, Ланфранк отстаивал самостоятельность своей местной церкви от Рима, и тем шел в разрез с основною политикой папы. Этим стремлением Ланфранк противоречил и своему собственному идеалу теократии. Когда английская церковь благодаря его реформам была оторвана от церкви, выделена в самостоятельный орган, сделана государством в государстве—то этим был поставлен на очередь вопрос об ея отношения к светской власти. И в той борьбе, которая неминуемо ей предстояла, отчужденность ея от Рима лишала церковь Англии ея главной и единственной поддержки. Пока жив был Ланфранк—мир между государством и церковью не нарушался; он и Вильгельм во всем одобряли друг друга, конечно, не к чести Ланфранка; но при преемниках их борьба началась; и тогда церковь, предоставленная своим собственным силам, не смогла отстоять независимость; и борьба между государством и церковью кончилась здесь раньше, чем где бы то ни было, полной победой государства над ней. Таков был конец, который подготовлялся политикой Ланфранка.

Книга Страшнаго суда

Посмотрим теперь, какия изменения произвело завоевание в самом государственном и общественном строе страны. Чтобы судить об этом, у нас есть редкий, единственный в своем роде памятник. В последние годы своей жизни, в 1085 г., Вильгельм задумал произвести грандиозную перепись всего земельнаго хозяйства Англии. Он отправил во все округа комиссаров, которые отбирали и затем записывали показания; записывали, сколько земли в каждом графстве, кто владел ею при Эдуарде и затем при Вильгельме, сколько земля платила прежде и сколько платит теперь, записывались имена арендаторов и все мелочи хозяйства. «Стыдно даже сказать, а он не постыдился сделать, жалуется один летописец, не осталось ни свиньи, ни коровы, которая бы не попала в его писания». На следующий же год получилась громадная статистическая опись, охватившая почти всю Англию, за исключением 4-х северных графств; норманны прозвали ее «Большим свертком», «Королевским свертком», саксы же дали ей выразительное название—«Книга Страшнаго суда», «потому что, говорили они, она никого не пощадила, как не пощадит и день Страшнаго суда». Так образовалась знаменитая книга Domesday Book, благодаря которой мы можем проникнуть в самое существо перемен, вызванных в Англии водворением норманских победителей.

Одна странность сразу бросается в глаза при чтении этого документа. Опись, сделанная после завоевания, ради завоевателя, как раз о них и не упоминает. Она как будто не знает, что над Англией разразилась великая катастрофа. Мимоходом, два, три раза упоминается о войне; мимоходом же говорится о приезде Вильгельма из-за границы, о вооруженном сопротивлении, о какой-то битве при Гастингсе. Но Вильгельм везде изображается, как законный, непосредственный преемник Эдуарда; опись не считает Гарольда королем, не знает никакого перелома в истории... Тот же взгляд она проводить и относительно частных владельцев. Одним из главных и наиболее богатых последствиями дел Вильгельма была массовая конфискация земли; но, хотя опись и занимается специально описанием земель, она и об этих конфискациях как будто ничего не знает. Правда, их следов невозможно скрыть. Мы можем видеть из нея же, что землями при Эдуарде владели не те лица, что при Вильгельме; что если иногда и нет перемены в мелких владениях, то она всегда на лицо в крупных, что при Эдуарде имена владельцев датския или английския, при Вильгельме норманския. Мы догадываемся, что между тем и другим королем произошла какая-то громадная передача земли из однех рук в другия; но опись рисует эту передачу делом естественным и мирным. Норманн, сидящий на хозяйстве сакса, назывался его преемником, сакс, выгнанный им, его предшественником!.. Норманн вступает во все права сакса, пользуется его прежними доходами; если он нарушает бывшия до него хозяйственный отношения, опись говорить о злоупотреблении и насилии. Этот курьезный язык, так мало отвечающий действительности, очень знаменателен: он показывает, как смотрел на свое дело сам Вильгельм. Произошла лишь замена людей, но не перемена порядков; Вильгельм стал на место Гарольда, норманны—на место саксов; но подобно тому, как Вильгельм уже в 1070 году возстановляет и опубликовываете законы короля Эдуарда, так и его норманны стремятся сохранить без перемены сложившияся раньше них поземельныя и личныя отношения. И в «Книге Страшнаго суда» не раз записываются и, следовательно, подтверждаются местные гражданские и уголовные обычаи. Таким образом, Вильгельм не имел намерения уничтожить старые порядки Англии; саксонское право не исчезло с завоеванием, а продолжает жить и действовать после него.

Но это, очевидно, только одна и при том менее важная сторона дела. Как бы бережно ни старались норманны охранять древние саксонские порядки, их приход не мог не иметь последствий; они принесли с континента новыя идеи, новый и вполне законченный строй отношений; разместившись в верхнем слое английскаго общества, они, естественно, глубоко повлияли на него; влияние облегчилось еще тем, что та общественная система, которую они принесли с собой,—феодализм—имел в Англии готовую почву. Здесь, как мы видели, уже давно развивались некоторые процессы, которые к нему приводили; благодаря завоеванию, эти процессы завершились, и феодализм установился в Англии; но завоевание, т. е. некоторая искусственность в создании новой организации, придало феодализму Англии своеобразныя черты. Опись дает достаточно материала, чтобы видеть и то и другое.

Она показывает прежде всего, что завоевание покончило с существованием в Англии свободной земельной собственности: всякая земля в ней от кого-либо зависит и кому-либо платит; принцип—nulle terre sans seigneur, не везде проведенный на континенте, в Англии торжествовал вполне. Собственником всей земли считался король; все остальные или получили землю непосредственно из его рук, или держат ее друг от друга. И так стоит дело не только относительно норманнов, которым король раздавал завоеванныя земли, но и относительно англичан, которые владели землей еще раньше завоевания; опись представляет дело так, как будто и они получили свои имения от короля либо в подарок, либо за выкуп, либо в виде милостыни. Выходило, что победа предоставила в руки Вильгельма всю земельную площадь страны, которую он и отдавал потом, кому хотел и на каких хотел условиях—представление, рельефно и схематично выражающее сущность земельных отношений феодализма.

Социальный строй

Посмотрим теперь, какие классы людей сидят на этой королевской земле. На самом верху общества мы имеем класс рыцарей— тысяч в 10 человек; из них 900—tenentes in capite—прямые вассалы короля, получившие свои земли прямо от него. Это все поголовно норманские пришельцы. Остальные—вассалы низших ступеней, держащие землю уже друг от друга, состоят как из англичан, так и из норманнов. При дворах всех этих вассалов, то в качестве свиты, то в качестве оруженосцев или телохранителей, разместились остальные вооруженные люди как норманны, так и англичане, не имеющие собственной земли и оттого не вошедшие в перепись. Весь этот класс, расположенный по последовательным ступеням иерархической лестницы, представляет верхний слой феодальнаго общества; правда, ея военная организация окончательно установилась позднее; в переписи еще не говорится ни о качестве вооружения, ни о количестве солдат, которые каждый мог выставить. Но основа этой организации, т. е. постепенная ленная зависимость, обозначается ясно. В это-то феодальное войско, устройство котораго норманны принесли с собою из родины, значительною долей входят и усидевшие на своих местах англичане; так принесенная норманнами система прикрыла их собою и разместила по-новому.

За рыцарями следует класс просто свободных людей—остатки прежняго свободнаго саксонскаго населения. Феодализм так же плохо мирился с существованием независимых людей, как и независимой земли, и завоевание имело последствием быстрое уменьшение этого класса. В переписи уже большую часть его составляют сокмены, т. е. люди, зависящие от других по суду; сокмены, как мы знаем, существовали и раньше, еще при Кануте; но тогда зависимость по суду не влекла за собой других ограничений: сокмены были свободны и владели землей. В переписи положение их значительно ухудшилось; перепись уже не признает за ними ни полной свободы, ни права безусловной собственности на землю; в некоторых округах она не делает различия между ними и вилланами, употребляя преимущественно последний термин. Это очень любопытное явление: мы видим, какое последствие имел этот феодальный взгляд на личную свободу, который победители принесли с собой с континента; применяясь к порядкам старой Англии, он влек за собою быстрое закрепощение стариннаго свободнаго населения. Сокмены, которые встарину были свободны, постепенно отодвигаются в класс крепостного вилланства.

Эти крепостные вилланы были самым многочисленным и типичным для средних веков классом. В нем сплавились все те разнообразные общественные элементы, которые попали в одинаковое хозяйственное положение. Тут были и те же опустившиеся сокмены, и бывшие рабы, которых посадили на самостоятельное хозяйство. Все вилланы сидят на чужой земле, занимаются земледелием и платят в пользу помещика массу разнообразных повинностей—деньгами, натурой или работой.

Наконец, последний класс—рабы, только кое-где упоминается в переписи, в качестве дворовых людей, не имеющих своего хозяйства. Время этого класса кончалось, и уже в XII веке рабов в Англии не существует.

Таково типичное феодальное общество, которое образовалось в Англии после завоевания; и мы видим, в чем состояло влияние последняго. Оно устроило отношение в среде верхняго рыцарскаго слоя, задавило свободу простого населения, уничтожило независимость земельной собственности, словом, завершило все те процессы, которые были и в Англии и везде на континенте одинаково приводили к феодализму.

Политическия особенности

Но, как мы уже говорили, феодализм Англии представляет и некоторыя особенности. Прежде всего, мы не найдем в Англии таких могущественных князей, как, например, во Франции; никто тут не владеет громадными провинциями, в роде герцогств Нормандии и Бургундии; земельныя владения в Англии несравненно меньше и обыкновенно разбросаны по разным концам королевства. Только в некоторых местностях, граничащих с Шотландией и Уельсом, сохранились крупныя территориальныя единицы—палатинаты, например, Дёргем и Честер, но и те разлагаются быстро. Не трудно видеть последствия этого. Во-первых, это способствовало государственному объединение королевства. Старинное и роковое для Англии стремление ея отдельных частей к самостоятельности теряло почву с тех пор, как оне были разделены между многими лицами, розданы в разныя руки. Этим был нанесен решительный удар сепаратизму областей, например, традиционной независимости севера. Вторым и главным последствием этого было совершенно особое положение английских баронов: небольшия, к тому же разбросанный владения их не могли служить основанием значительной политической силы; оттого-то английский барон был гораздо больше крупным помещиком, чем политическим властителем, и никто в Англии не достигал такого значения в королевстве, как крупные вассалы континента. Эта относительная слабость их с самаго начала ставила английскаго короля в исключительныя условия: он не имел около себя тех опасных врагов, могучих соперников, борьба с которыми во французском королевстве в начале средних веков составляет главное дело и главную задачу королей. За то английские феодалы естественно стремились сплотиться в сословие и самым сплочением этим приобрели большую силу, чем разрозненные князья континента.

Но положение английскаго короля интересно сравнить с континентальным еще с другой стороны. Во Франции сам король был, как и его вассалы, владетелем отдельнаго княжества. Капетинги прежде всего князья территории Иль-де-Франса, и именно эта территория составляет основу их силы. Совсем другое мы имеем в Англии. Король ея, номинальный собственник всей земли, сам не имеет особаго княжества. Король имеет приблизительно столько же, сколько и его главные вассалы; как и у них, его имения не образуют сплошной области, а раскиданы всюду. Они и у короля не могли служить основанием политической власти, и могущество его, следовательно, покоится не на владении землей, а на чем-то другом.

И в то же время могущество это было очень велико, выходило даже за пределы власти обыкновеннаго феодальнаго короля. Мы имеем на это поразительныя доказательства. Феодальный строй держится на признании неразрывности ленной связи. Никакая власть, не исключая короля, не могла стать между сюзереном и вассалом, не могла освободить последняго от его обязательств к сюзерену. А между тем именно это делает Вильгельм. В 1086 г. на уитенагемоте в Сольсбюри он потребовал, чтобы все бароны королевства, не только вассалы первых, но и дальнейших степеней, дали непосредственно ему клятву в верности. Это было неслыханным требованием, с точки зрения феодальных понятий. Обращаться таким образом к чужим вассалам через головы их сюзеренов, считать их своими непосредственными подданными, требовать от них верности и послушания независимо и, быть может, даже вопреки согласию их сюзеренов—значило разрывать ленную связь, подкапываться под самыя основания феодальной системы. Одна такая клятва уже в 1086 года ставила в Англии власть короля выше, чем много лет спустя после долгой борьбы она будет во Франции.

Все эти особенности, и слабость баронов, и сила короля, были в свою очередь одним из последствий завоевания. Благодаря ему феодализм родился здесь не на почве разложения государственной власти, распадения государства на части, а был сознательно введен под руководством сильнаго короля. Английский король не был, подобно королям континента, только одним из князей, котораго товарищи согласились бы признать королем. Для норманнов—он был военный вождь, для англичан—победитель; война между ними отнюдь не кончилась ни поражением при Сенлаке, ни даже смертью Вильгельма. Водворение норманнов разбило весь народ на два враждебных слоя, создало особенное положение, которое и послужило для королевской власти опорой. Это не трудно видеть на деле.

Прежде всего сами норманны, разместившиеся в стране, чувствовали себя в сильной тревоге. Если не прямыя возстания, то убийства, засады, грабежи грозили им отовсюду. Целый ряд постановлений вскрывает перед нами истинное положение победителей. Знаменитый закон об убийстве норманна, изданный Вильгельмом, требует, чтобы округ, в котором будет найден убитый норманн, весь целиком отыскивал убийцу или брал на себя ответственность сам, чтобы в каждом неизвестном или изуродованном трупе признавали норманна, пока свидетели не докажут противнаго. Эти усиленныя заботы о невредимости норманнов, опасение в каждом трупе найти жертву саксонской мести показывают, как безпокойно себя чувствовали норманны в покоренной стране. И когда завоевание окончилось и они, получив свои земли, разсеялись среди чужого и враждебнаго населения, они естественно не могли желать, чтобы ослабела та железная рука короля, которая покорила Англию и теперь одна могла держать в спокойствии страну.

Но если интересы самих победителей требовали силы короля, то в этом еще более нуждались саксы. Всего более бед они терпели не от короля, а от его вассалов. Норманны, за-севшие в своих новых имениях, имели полную возможность притеснять побежденных, и последние могли ждать защиты от одного короля. Отсюда и возникла близость между народом и его завоевателем. Она не раз обнаруживалась с чрезвычайной яркостью. Когда во время смут на престоле при одном из преемников Вильгельма королевская власть ослабела и его бароны, усилившись вследствие этого, настроили себе замков и всею тяжестью легли на народ, то в борьбе короля Генриха I с вассалами саксы оказались самыми надежными его союзниками. Таким образом, можно сказать, что благодаря завоеванию власть короля в Англии стала на новую, не феодальную основу; ея сила не в земельной собственности, а в том, что король—посредник между двумя враждебными лагерями, защитник одного из них против другого, что его могущество одинаково важно и одинаково желательно и для победителей, и для побежденных.

Но если завоевание и объясняет ту напряженность, которой достигла власть Вильгельма, то оно же имело другия последствия. Когда мало-по-малу стали изменяться условия, порождаемый этим завоеванием, стала сглаживаться разница и исчезать вражда между норманнами и саксами и они слились в один английский народ, тогда власть короля, которая одинаково давила и на тех, и на других, вызвала с их стороны общее и дружное противодействие. Эта общность противодействия и повела к тому, что здесь раньше, чем где-либо, сумели ограничить эту крепкую власть.

Таковы были результаты завоевания. Оно не лишило Англию самостоятельности, не подчинило ее Нормандии, и уже преемники Вильгельма на английском престоле перестали быть нормандскими герцогами; оно не изменило и ея этнографическаго состава, так как на почве Англии немногочисленные норманские победители так же полно переродились в английских лордов, как когда-то в них самих переродились скандинавские пираты. Но за то оно совершенно изменило общественный строй покоренной страны; победа норманнов была в сущности победой феодализма, как более совершенной формы государственности, над переходной стадией разложения, которую переживала Англия. Феодализм давно процветал на континенте; хотя медленно и постепенно, но развивался и в Англии; благодаря завоеванию он был внесен в нее сразу и решительно. Уже одно это было большим шагом вперед, но этого мало. Завоевание создало для образования феодализма особыя условия, которых не было на континенте и которыя, как мы видели, были благоприятны для его дальнейшаго развития; словом, это завоевание оказалось полезно для Англии. Это и придает всему этому событию его глубокий трагизм.

В истории не много таких драматических страниц, как девятимесячное царствование молодого Гарольда, которое так хорошо началось и так ужасно окончилось. В его геройской борьбе против Вильгельма вся наша симпатия, все наше сочувствие, конечно, на его стороне. Мы не можем радоваться успеху Вильгельма, успеху его коварства и хитрости, не можем не возмущаться тем злом, которое он сделал стране, той свирепости, с которой он усмирил побежденных. А между тем его жестокое дело оказалось полезно для Англии. О Гарольде мало-помалу забыли, а с именем Вильгельма связывают возрождение Англии; и потомки того самаго народа, за которого умер Гарольд, который когда-то так проклинал завоевателя, теперь прославляют Вильгельма, как одного из своих величайших королей.

В. Макланов.