ГЛАВА III. Симон де-Монфор и бешеный парламент

Молодость Симона де-Монфора

Дом Монфоров обязан своим именем родовому замку, возвышавшемуся на одном из холмов между Парижем и Шартром. Издавна установилась связь между Англиею и Монфорами. Один из Монфоров, будучи одновременно ленником короля французскаго и Генриха Плантагенета, вступил в брак с сестрою и сонаследницею графа Лестера из дома Бомон, владевшаго одною из обширнейших бароний Англии. Наследственныя права Амиции де-Бомон перешли ко второму ея сыну, грозному гонителю альбигойских еретиков, Симону де-Монфору. Но последнему не пришлось вступить во владение Лестерским леном. Король Иоанн Безземельный лишил Симона всех владений и должностей, недовольный тем, что Симон в войне между Франциею и Англией держал сторону первой и сильно теснил его родственника, Раймунда, графа Тулузскаго. Однако Симон удержал за собою титул графа Лестерскаго. Когда в 1224 году громадныя земли, завоеванныя Симоном в Южной Франции, отошли к французской короне, Монфоры стали стремиться возстановить свои отношения к Англии. Для этой цели был отправлен в Англию младший сын знаменитаго крестоносца, по имени также Симон. Едва ли можно было найти человека, более способнаго поддержать славу своего рода на чужой стороне. Симон де-Монфор младший родился, вероятно, около 1208 года. Он вырос в замке Монфор, на глазах своей матери, мужественной супруги южно-французскаго завоевателя, Алисы из рода Монморанси. После тщетных стараний добиться высокаго положения во Франции, 20-ти летний Симон покинул материк и, прибыв в Англию, нашел самый дружественный прием при дворе Генриха III. В 1231 году Генрих принял от него присягу на верность. Но от присяги до полнаго введения в Лестерский лен, принадлежавший некогда бабке Симона, и во все титулы и должности, связанныя с этим владением, было еще очень далеко. При национальных стремлениях Англии XIII-го века в ней был немыслим владетель, одновременно подчиненный двум королям. В виду этого Амори, старший брат Симона, чтобы дать последнему возможность устроиться в Англии, отказался навсегда от своих наследственных прав на графство Лестер. Однако нужда еще много лет теснила Симона, а долги и пенсии из доходов с Лестерскаго лена были главным средством его существования, пока, наконец, энергия и честолюбие, унаследованныя Симоном от отца, не помогли ему достигнуть цели, т. е. высокаго положения в обществе. Брак с какой-нибудь знатной наследницей мог быть верным путем к богатству и возвышению; и Симон пытал уже счастья во Франции, но двор французский, недовольный связями Монфора с Англиею, два раза разрушал его планы. Тогда он решился осуществить свое намерение в самой Англии. Судьба покровительствовала Симону. Его красота, таланты и рыцарския достоинства приобрели ему внимание и любовь младшей сестры Генриха III, Элеоноры, вдовствующей графини Пемброк. Принцесса отдала свою руку Симону, нарушив таким образом некогда произнесенный ею обет пострижения. Генрих одобрил выбор Элеоноры и дал новому родственнику место в королевском совете, но иначе посмотрели на этот союз бароны и прелаты страны, ненавидевшие Монфора за его иностранное происхождение. Чтобы успокоить ропот туземной знати, король принужден был удалить Симона из своего совета. Но, кроме того, надлежало предупредить другую беду, кару церковную, которую могло повлечь за собою нарушение обета пострижения, даннаго Элеонорою. Чтобы отвратить грозившую опасность, Монфор отправился в Рим. По дороге он промедлил некоторое время в Ломбардии, где в качестве вольнаго рыцаря помогал своему шурину, императору Фридриху II(1), в его борьбе с непокорными итальянскими городами. В благодарность за военныя услуги Симон был снабжен рекомендациями к папе. Эти рекомендации могли иметь значение в глазах папы Григория IX, так как последний еще не был в то время непримиримым врагом императора. Действительно, Григорий IX разрешил Элеонору от обета. Обрадованный Симон поспешно возвратился в Англию. 2-го февраля 1239 года Монфор был введен, наконец, во владение Лестерским графством и принят в число английских баронов и советников короля. Но луч счастья блеснул не надолго для графа: бедствие, вскоре разразившееся над ним, снова вернуло его к скитальческой жизни.

Ссора и примирение с Генрихом III

Однажды, во время торжественнаго выхода в церковь супруги Генриха III, королевы Элеоноры, король вдруг приказал графу и графине Лестер оставить собравшееся общество. Называя Монфора обольстителем графини Элеоноры, король уверял, что он подкупом добился незаконнаго разрешения от римской курии, что он навлек теперь на себя отлучение, так как папа узнал, наконец, всю правду. Безмолвный и негодующий покинул Монфор с женою английские берега, думая найти приют во Франции. Изгнание Монфора из Англии объясняется, повидимому, событиями на материке. Как раз в этом году (1239), в Вербное воскресенье, 20 марта, был отлучен от церкви император Фридрих II. Король английский, помогавши царственному зятю год тому назад и деньгами и войском, не решился теперь возстать против могущественнаго авторитета церкви. Подчиняясь влиянию папской партии при своем дворе, слабохарактерный Генрих мог пожертвовать даже честью своей сестры, чтобы только отделаться от Симона, присутствие котораго в королевском совете казалось теперь неудобным, в виду его дружественных отношений к императору в прошлом году. Во всяком случае в обвинениях Генриха не было и тени правды. Мы ничего не слышим о том, чтобы папа уничтожил данное им разрешение. Но всего более невинность графа и графини доказывается дружбою и свидетельством одного из достойнейших людей Англии того времени, Роберта Гросстета, епископа линкольнскаго. Мужественный поборник национальных прав английской церкви против корыстолюбия римской курии, Гросстет более всего заботился о нравственном воспитании общества; под его покровительством ученые францисканские братья, проповедники нравственных и социальных реформ, занимают кафедры Оксфордскаго университета. Линкольнский епископ, к епархии котораго принадлежало графство Лестер, был истинным другом Монфоров. И в эти тяжелые для изгнанников дни он не оставлял их без утешения. Применяя в письме к графу слова, составлявшия фамилию последняго, епископ высказывает надежду, что Монфор из своего унижения взойдет на вершину крепкой горы (in cacumen montis fortis), где на престоле царит Христос. Строгий прелат не только не считал виновным Симона, но и приложил все силы, чтобы примирить его с королем. Старания его увенчались успехом. В начале 1240 года Симон получил позволение вернуться в Англию. Вслед за тем, по примеру других английских магнатов, Симон принял участие в крестовом походе в Палестину. Своим умом и талантами Монфор скоро привлек к себе внимание всех на Востоке. Бароны и горожане Иерусалимскаго королевства просили императора Фридриха назначить его наместником Палестины. Но Восток не мог удовлетворить деятельную натуру графа Лестера, и вскоре он вернулся в Англию. Между тем Генрих III, все еще не терявший надежды возвратить прежния владения Плантагенетов во Франции, затеял войну с Людовиком IX. Эта война окончилась неудачно для Генриха. В его войске находился и Симон де-Монфор. Во время похода Монфор имел случай присмотреться к положению дел в принадлежавших Англии аквитанских провинциях. Он тщательно изучал положение городов, изменчивое настроение общества и отношения своевольных, ненадежных вассалов к английской короне. Наблюдения эти, как увидим, пригодились ему впоследствии.

Монфор и францисканцы

По окончании войны граф Лестер в продолжение 5 лет жил с женой и детьми вдали от общественных дел в Кенильвортском замке, принадлежавшем Элеоноре. Как кажется, это были единственно спокойные годы жизни Симона, в котором никогда не умирал родовой тип Монфоров,—рыцарь-авантюрист, готовый отдать свои силы на служение великому делу или идее. Во время праздника Пасхи граф с женою и детьми посещал обыкновенно известные монастыри и принимал участие в божественной службе монахов. Благодаря дружбе его с Гросстетом, линкольнским епископом, между графом и францисканцами установилась такая же связь, как некогда между доминиканцами и знаменитым отцом его. Францисканские братья принадлежали к многочисленному сословию нищенствующих монахов. Храня завет основателя ордена, св. Франциска, они странствовали в грубой одежде, босые, терпя лишения и голод, жертвуя всем в пользу ближняго, появляясь в городах и местечках, на перекрестках и рынках, повсюду, где скоплялось много народа, или гнездилась беднота. Все несчастия, отвратительныя безобразия, ужасы и уродства человеческой природы должны были привлекать внимание братий. Короче, это были миссионеры, посланные в народ, чтобы облегчить его материальныя и нравственныя страдания. Естественно, что близкое знакомство с жизнью и нуждами бедняков развило в францисканцах так же, как и в низшем сельском духовенстве, склонность к идеям о социальных (общественных) реформах. «Все блага должны быть общими»,—говорили эти проповедники,—«мы все сотворены одинаково; рабство создано развратными тиранами; если бы Бог желал, чтобы на свете были рабы, Он при начале Мира сказал бы, кто будет рабом и кто—господином». Легко себе представить, как жадно внимал этим новым словам забитый и униженный простой народ, какою любовью, почтением и влиянием пользовались нищенствующие монахи в этой среде.

Францисканские идеалы смирения и унижения раскрыли сердце Симона для сочувствия страданиям низших. Он не был чужд стремлениям, отличавшим этот кружок реформаторов, а его дружба с покровителем их, Гросстетом, делала связь с ними еще более прочною.

Гасконь

Так протекала жизнь графа в беседах с духовными друзьями и в кругу счастливой семьи. Но прошло 5 лет, и мы снова видим графа Лестера занимающим в высшей степени трудный и ответственный пост. Король, всегда готовый воспользоваться способностями Симона, назначил его в 1248 году своим наместником в Гасконь на шестилетний срок. Трудная задача предстояла Монфору. Надлежало удержать под властью Англии последние остатки ея аквитанских владений. Дела в Гаскони были теперь еще хуже, чем прежде: во главе непокорнаго дворянства, угрожавшаго власти Плантагенетов, стоял виконт Гастон де-Беарн, с юга провинции угрожал наваррский король Теобальд, а с севера—постепенный рост французской монархии. Но Монфор действовал с такою безпримерною энергией, что уже к Рождеству этого года мог сообщить своему двору о полном замирении провинций. Между тем Генрих III сам затруднял плодотворную деятельность своего наместника. Когда Монфор в 1249 году схватил виконта Беарна и отослал его в Англию, то король помиловал последняго и отпустил обратно, поверив его раскаянию. Освобожденный Беарн в союзе с своими сторонниками возобновлял возстания и в свое оправдание выставлял графа перед подозрительным Генрихом человеком, склонным к насилию, жестоким и жадным. Действительно, Симон, раздраженный вероломством гасконцев, отличался иногда чрезмерною строгостью, но, с другой стороны, не было недостатка в доказательствах его справедливости. Так, граждане Кастель д’Уза, имевшие дело с одним из сильных владетелей, впервые нашли управу у графа Лестера, тогда как прежние наместники оставались глухи к их просьбам. Тем не менее коммуны были так же недовольны твердым управлением графа, как и вассалы, владетели разбойничьих гнезд по склонам Пиренейских отрогов. Между тем затруднения росли, а средства, отпускаемый короною, были ничтожны. Граф давно уже наложил руку на собственные леса и тратил свои доходы на жалованье войскам, поправку дорог и поддержание основанных им крепостей. Ежегодно граф ездил в Англию, чтобы оправдаться перед королем от наветов и обвинений и побудить его к более энергичной поддержке. В одно из таких свиданий (1251 г.) Генрих сказал Монфору: «Клянусь Богом, ты говоришь правду, граф, и я намерен оказать тебе деятельную поддержку в виду твоей верной службы, но до меня дошли тяжкия жалобы, что ты ввергнул в тюрьму и даже лишил жизни людей, приходивших к тебе с мирными целями». Граф сослался на известную всем лживость своих обвинителей, и Генрих, в припадке расположения, помог ему тремя тысячами марок. Как раз в этом году, во время недолгаго пребывания графа на острове, возобновились сношения его с Гросстетом. Посредником в этих сношениях и лицом, дополнявшим союз друзей до триумвирата, был духовник графа, оксфордский профессор, францисканец Адам Марч. Много писалось и говорилось друзьями о знамениях времени и мировых событиях: о смерти великаго Гогенштауфена и несчастье Людовика IX при Мансуре, о возраставших затруднениях в церкви и государстве и собственных испытаниях графа. По возвращении в Гасконь, Симон продолжал получать письма от Адама Марча с сообщениями относительно настроения умов при дворе и советами о том, как вести себя. Когда граф жаловался на непостоянство Генриха, благочестивый францисканец ссылался на книги Иова и Соломоновы притчи, убеждая Симона смирить свой дух и умерить негодование. Между тем новые доносы гасконцев на графа успели вооружить против него короля. По поручению Генриха, государственный совет в Вестминстере должен был разсмотреть эти жалобы и обсудить поступки наместника. Граф Лестер и его обвинители, гасконцы, прибыли в Лондон, чтобы предстать на суде. При допросе противники графа путались в своих показаниях, напротив, ответы Симона расположили в его пользу судей. Они уже решились оправдать наместника, как вдруг на одном из заседаний король, подстрекаемый гасконцами против Монфора, вывел его из себя оскорблениями и вызвал на резкий ответ. «Сэр, сдержите ваши обязательства», сказал Монфор королю, «и вознаградите меня за издержки; благодаря вам, я сделался нищим на вашей службе».—«Слова, даннаго изменнику и проходимцу, я не обязан держать», отвечал король. Симон назвал короля лжецом, котораго только корона спасает от тяжелой расплаты за оскорбление; с своей стороны, Генрих выразил сожаление, что дозволил Монфору явиться в Англию и стяжать здесь владения и почести. Эта сцена обнаружила ясно, что взаимное недоверие, давно зародившееся, теперь разрослось и исключало возможность мира между двумя столь непохожими друг на друга характерами. Дело Симона оставлено было без разрешения. Между тем Генрих издал указ о продлении мира в Гаскони до приезда его или сына его Эдуарда, которому он поручает провинцию. Тогда Симон, успевший еще раз оружием смирить гасконцев, счел себя свободным от всех обязательств по отношению к Генриху и, покинув Гасконь, вольным рыцарем прибыл во Францию. Непосредственно за отъездом Лестера вероломный Беарн и его сторонники передались королю кастильскому. Тут только понял Генрих, как необходимо присутствие Симона в стране. Последний между тем получил предложение от магнатов и принцев Франции помочь им при управлении страною во время отсутствия короля Людовика, но Симон отклонил эти лестныя предложения, сознавая, что между ним и второю его родиной, так слепо его оттолкнувшей, установилась тем не менее слишком тесная связь. С другой стороны, Гросстет, лежавший уже на смертном одре, прислал свой последний привет Симону, убеждая его смирить свой гнев, не помнить обиды и помочь королю в его затруднениях. Влиянию Гросстета и Адама Марча Генрих обязан был спасением богатых французских владений. Уступая убеждениям этих двух лиц, Симон, снова призванный королем, явился в Гасконь и окончательно усмирил провинцию (1254 г.).

Оппозиция против Генриха III

Вслед затем граф опять удалился в Англию, где и прожил несколько лет, вдали от общественной деятельности. Все это время отношения двора к Лестеру были лучше, чем в прежние годы; король щедро наградил его за убытки, понесенные им в Гаскони. В 1257 году Симон получил новый лен и позволение написать на свои имущества завещание, котораго король обещал никогда не оспаривать. Милости Генриха, без сомнения, проистекали из желания обезпечить себе помощь Монфора в предстоящей борьбе с сословиями. Борьба это подготовлялась давно. Бароны и высшее духовенство страны имели довольно причин осуждать политику Генриха. Покровительство чужеземцам продолжалось попрежнему, а безсовестные поборы курии удвоились с тех пор, как папа Иннокентий IV, желая искоренить последние отпрыски ненавистных ему Гогенштауфенов, предложил (1254 г.) Генриху III избрать на трон Сицилийскаго королевства его девятилетняго сына Эдмунда. Можно было подумать, что служение нуждам римскаго папы составляло историческое назначение Англии. С трудом удерживались сословия от выражений негодования, но для успешной борьбы с королем им недоставало единства. Часто король отрекался от своих обещаний, данных перед парламентом, иногда же входил в соглашение с отдельными членами его и обыкновенно получал от них то, в чем раньше встретил единодушный отказ всего собрания. Между тем как из государства выжимались все соки, а король поддавался влиянию чужеземных любимцев, новыя опасности, предвестники бурных событий, отовсюду стали грозить государству. Знатные роды Шотландии и Уельса возстали, чтобы отстоять независимость своих гор от притязаний и влияния Англии. Борьба с возставшими была неудачна. Все плоды прежних побед над этими народами теперь могли быть потеряны. В довершение несчастий в дожливое лето 1257 года пропала вся жатва, и в народе наступил голод. Бедняки умирали тысячами, голодные стекались толпами из деревень в города. Волнение этих темных масс могло быть очень опасным для государства. Правда, англо-саксонский крестьянин, с детства привыкший к труду, терпеливо выносил на своих плечах тягостный государственный порядок того времени. Но это настроение быстро могло смениться другим, если бы явился могучий руководитель, способный объединить все сословия в стремлении к общей цели, обезпечивающей благосостояние и мир для страны вместо горькой нужды и позора.

Таково было положение дел, когда граф Лестер снова вернулся к общественной деятельности и занял положение руководителя в национальном движении. Такая роль не может считаться странною или неожиданною для Симона. Все могли видеть, что, несмотря на родство с королем, Симон не стремился, подобно другим чужестранцам, к высоким должностям и богатым доходам. Сближению его с Генрихом мешали взаимное недоверие обоих и боязнь короля перед талантами подданнаго; старыя обиды также не могли быть забыты Симоном, который к тому же был кредитором своего короля. Кроме того, под влиянием идей францисканцев и собственных житейских странствований Монфор выработал себе более широкое мировоззрение, чем его сотоварищи; сочувствие Симона к страданиям простого народа и всех униженных и оскорбленных было в то время редким явлением среди людей его круга. Наконец, Монфоры всегда были склонны вдохновляться идеями религиозными и политическими. К сожалению смерть Гросстета (1253 г.) лишила графа его лучшей поддержки, а через 4 года умер и верный Адам Марч. Теперь уже некому было ограничить гордость, страстность и честолюбие Симона и удержать его от желания расплатиться за прежнее с Генрихом. Монфору было уже около 50 лет, когда он выступил в качестве одного из руководителей национальной оппозиции.

Бешеный парламент

Чтобы обсудить военныя затруднения с Уельсом и требования папы, грозившаго отлучением, если ему не будет уплачена стоимость сицилийской короны, бароны и прелаты собрались в 1258 году, как обыкновенно, через 14 дней после Пасхи, в Вестминстер. За негодующею речью Генриха, направленною против баронов, последовал резкий ответ Лестера. Граф обвинял короля в том, что он, покровительствуя иностранцам, разорил страну и сделал ее неспособною справиться даже с таким жалким врагом, как валисцы. Собрание единодушно порицало принятие сицилийской короны без согласия парламента и обещалось помочь королю только в том случае, если папа уменьшит требования и государственный строй Англии будет преобразовать. Напрасно пробовал Генрих обратиться к старому средству—просьбам о помощи у отдельных лиц: попытки его не увенчались успехом, и он принужден был согласиться на преобразование государственнаго порядка. Для обсуждения необходимых реформ бароны 11-го июня собрались в Оксфорде. Они явились в полном вооружении, готовые выступить в поход на Уельс, а также и мечем защищать права свои в случае возможной измены. Первым делом собравшихся было образование комиссии 24-х, из 12 представителей от короля и 12 от баронов (в числе последних был избран и Лестер), и правительственнаго королевскаго совета 15-ти, в состав котораго были избраны 10 противников короля во главе с графом Лестером; таким образом, партия короля, состоявшая из чужеземцев и низших чиновников, потерпела полное поражение на выборах. Основываясь на положениях Великой Хартии, еще раз подтвержденной Генрихом, комиссия 24-х, в числе которых находился и граф Симон, составила так называемыя Оксфордския постановления. Согласно последним, комиссии принадлежало назначение великаго юстициария, канцлера и управляющаго казначейством; королевские замки из рук чужеземцев переходили к туземным баронам, 3 раза в году должен был собираться парламент, в котором 12 представителей, избранных баронами из своей среды, могли бы вместе с советом 15-ти обсуждать государственныя дела. Реформа церкви была поручена первоначальной комиссии 24, а для обсуждения финансовых дел была образована вторая комиссия 24. Особым параграфом новое правительство старалось упрочить свое влияние и в областях: 4 рыцаря, избираемые в каждом графстве, должны были принимать жалобы населения на чиновников и шерифов и представлять их в ближайший парламент. Под страхом смерти и конфискации все должны были повиноваться решениям новаго парламента. «Поистине великое дело предприняли бароны», гласит письмо одного современника,—«безстрашно идут они вперед; дай Бог, чтобы к хорошему концу!» И однако, несмотря на то, что чужеземцы были изгнаны из страны и король стал послушным орудием в руках баронов, скоро обнаружились слабыя стороны новаго регентства. И первый предлог для возражений заключался уже в том обстоятельстве, что душою национальнаго дела стал чужеземец Симон де-Монфор, руководство котораго, по словам врагов его, легко могло перейти в диктатуру. Запутанная система комиссий, при отсутствии яснаго разграничения дел, подлежащих ведению каждой, также составляла важный недостаток реформы. Самый образ действий новаго правительства не соответствовал духу времени. Так, например, возстановлено было преобладание барониальнаго суда(2) над судом королевских ученых юристов. Между тем запутанный, невежественный суд баронов не в состоянии был заменить централизующей стройной системы, проводимой в жизнь королевскими судьями, знатоками римскаго права(3). В то же время, обезсилив монархию удалением мелких чиновников, правительство лишило себя помощи опытных лиц, без которых управление грозило обратиться в хаос. Но главным недостатком оксфордской реформы был олигархический характер комиссий правительства и своекорыстный образ действий крупных баронов, которые соблюдали только личныя выгоды и, пользуясь своею силою в области, притесняли средний и низший класс населения. Уже из немногочисленнаго состава правительственных комиссий ясно видно, что оксфордский переворот был выгоден только для небольшого числа крупнейших баронов Англии. В данном случае оказалось, что, несмотря на все различие в характере английской и континентальной жизни, и на острове и на материке в сущности действовали родственныя условия (феодализм). Подобно тому, как во Франции начала XIV века, во время борьбы сословий с королевскою властью, обозначились эгоистическия стремления феодальной знати, так на оксфордском парламенте олигархическия стремления английских магнатов получили преобладание над всеми другими. Баронам, действительно, удалось захватить в свои руки все текущее управление и общий надзор за ним посредством учреждения совета 15, парламента 12 и назначения министров из своей среды, но они поступали при этом эгоистично, преследуя, как все олигархи, свои личныя цели и забывая об остальных классах общества.

Неурядицы и дурныя стороны их правления ясно доказывали, что произвол и злоупотребления исчезнут только тогда, когда в государственной жизни примет деятельное участие все общество. Эта мысль быстро развивается среди отдельных сословий английскаго народа. Уже во время ближайшаго октябрьскаго парламента обнаружились притязания рыцарства, опиравшияся на воспоминание о старинных собраниях всех лично свободных людей в государствах германцев. Мелкие рыцари, так называемое communitas baccheleriae Angliae, вручили молодому Эдуарду, наследнику престола, протест, в котором они выражали сочувствие королю, подчинившемуся всем требованиям сословий, и обвиняли в то же время баронов в стремлении к собственной пользе и нерадении о пользе общественной. Когда, таким образом, оксфордския постановления не оправдали всеобщих надежд, противники баронов окрестили оксфордский парламент 1258 года язвительным прозвищем «бешенаго». Но еще более гибельная для реформы реакция возставала из разногласия самих баронов. Всем было ясно, что граф Лестер, руководитель движения, как государственный человек, стоял головою выше товарищей. Его превосходство было неприятно последним. Однажды король, застигнутый бурею на Темзе, нашел убежище в замке, где пребывал Симон. Обратившись к нему, Генрих сказал: «Я очень боюсь грома и молнии, но, клянусь Богом, тебя я боюсь больше всех непогод на свете». Не менее боялись графа Лестера и его сотоварищи. Его родство с королем, его вспыльчивость и повелительный, не терпевший противоречий характер, давали пищу их подозрениям. Мысль, что скипетр есть тайная цель честолюбия графа Лестера, не чужда была многим из них. Весьма вероятно, что сочувственное отношение графа к низшим сословиям также не нравилось знати, боязливо устранявшей из олигархических побуждений рыцаря и горожанина от общественных дел. Одним из главных врагов Симона был граф Глостер, предводитель олигархической партии. Недовольный Монфором, Глостер оставил союз с ним и предпочел, отказавшись от идеи реформы, соединиться вновь с королем. В весеннем парламенте 1259-го года Монфор, после бурнаго объяснения с графом Глостером, оставил собрание со словами: «Я не хочу иметь дела с такими лживыми и переменчивыми людьми». Вслед затем Симон поспешил во Францию, где присутствие его было необходимо для заключения мирнаго договора, определявшаго окончательно ленныя отношения королей французскаго и английскаго. Скоро для той же цели прибыл в Париж с разрешения баронов и Генрих III. Во Франции борьба между королем и Симоном возобновляется: король стремится вооружить Людовика IX против Монфора, выставляя последняго обманщиком и узурпатором, а Монфор спешит усилить свое влияние в Англии, пока Генрих медлит во Франции. С этою целью Симон тотчас по заключении мира возвратился в Англию, сопровождаемый, подобно самостоятельному властителю, довольно большим конным отрядом, привлекавшим всеобщее внимание. Монфор намеревался в случае нужды оружием защищать оксфордския постановления против Глостера и короля, который, лишившись власти, друзей и любимцев и окруженный бережливою скупостью, не мог, конечно, искренно примириться с своим положением и его главным виновником. Но партия реакции, благодаря раздорам баронов, настолько усилилась, что Монфор, покинутый большинством своих бывших союзников, уже не мог держать в своей власти Генриха. Король вернулся в Англию и, следуя указаниям искусных советников, стал готовиться к борьбе с сторонниками реформы. Поселившись с семейством в Тоуэре, он ревностно стал приводить в порядок оборонительныя средства этого замка. В Лондоне войска короля заняли все мосты и ворота и обязали жителей верностью. Скоро Генрих почувствовал себя уже настолько сильным, что начал при помощи своих наемников теснить великаго юстициария, избраннаго баронами, и собрал 14-го июня 1261 года парламент баронов в том виде, как он собирался раньше переворота 1258 года. На этом парламенте король появился с папскою (Александра IV) буллой, разрешавшею его и всех, желающих следовать за ним, от присяги оксфордским постановлениям, так как присяга, говорилось в булле, не должна помогать разврату и преступлению. Но, несмотря на то, что Глостер и многие из баронов оставили своего предводителя и открыто стали на сторону короля, Монфор, склонный шире понимать дело реформы, отнюдь не считал его погибшим. Если бароны отступили от идеи реформы, то за нее было сочувствие низших классов. Монфор знал это и решил продолжать борьбу.