ГЛАВА IV. Парламент 1265 года. Парламент при Эдуардах.

Возстание Монфора

Летом 1261 года мы снова видим Симона во Франции. В народе говорили, что он уехал из Англии, предпочитая умереть в изгнании, чем изменить правому делу. В действительности же Симон, отправляясь во Францию, имел намерение привлечь на свою сторону Людовика IX, котораго Генрих III избрал третейским судьей в своих личных и политических отношениях к Монфору. Людовик IX, всегда питавший расположение к последнему, сообщил английскому королю, что, к сожалению, он не видит для него возможности примирения с Симоном. Тогда Генрих III сам поспешил в Париж, надеясь личным присутствием поправить дело и расположить в свою пользу Людовика. Между тем Монфор точно так же, как два года тому назад, воспользовался пребыванием Генриха во Франции и немедленно возвратился в Англию (1262 г.), чтобы там в отсутствие короля снова возбудить борьбу против него. Момент был выбран удачно. Как раз в это время (лето 1262 г.) умер главный противник Монфора, граф Глостер, и Симон остался единственным предводителем разделившейся партии. Недостатки и промахи сторонников реакции заставили многих баронов забыть свои разногласия и колебания и снова объединиться вокруг их бывшаго вождя. В особенности подчинялось влиянию талантливой, вдохновенной натуры Симона знатная рыцарская молодежь, среди которой находился даже племянник короля, принц Генрих, и сын графа Глостера, вследствие запрещения матери отказавшиеся присягать королю. Оставалось теперь привлечь к движению народныя силы, давно находившияся уже в брожении. Не только рыцари, горожане и клирики сочувствовали уничтожению гибельных следствий королевскаго и папскаго абсолютизма, но даже крестьянин жадно прислушивался к словам провозвестников новой лучшей эпохи. Идея помочь злу общими национальными силами пустила глубокие корни. Давно уже указывалось среди францисканцев и низшаго духовенства на необходимость нравственнаго перерождения и социальных реформ. Теперь эти представители церкви выступают как выразители мнения общества в резких, полных горькой сатиры, стихотворных памфлетах. Народный характер стиха облегчал распространение этих произведений в толпе, не умевшей читать. В лекциях францисканских ученых, занимавших оксфордския кафедры, провозглашались те же теории, которыя за несколько лет перед тем привели к созванию «бешенаго» парламента в том же Оксфорде. Но душою движения оставался все-таки Симон де-Монфор.

Заметив, что король тянет время в переговорах с баронами и не желает осуществить на деле оксфордских постановлений, граф Лестер поступил решительно.

В 1263 году собрал он к Троицыну дню своих сторонников в Оксфорде и во главе многочисленных масс двинулся вдоль границы Уельса против наследника престола Эдуарда, чтобы в качестве самостоятельнаго властителя вмешаться в борьбу, которую Эдуард вел с валисцами, нападавшими на подчиненныя ему (Эдуарду) области Англии. Эдуард не мог противостоять Монфору, который заключил союз с властителем Уельса и захватил несколько городов. С своим войском, все возраставшим от притока новых сил, Монфор прошел от запада к востоку через всю Англию и повернул к югу, угрожая главным крепостям короля. Наступил час давно желанной мести. Имущество знатных чужеземцев было разграблено, и сами они изгнаны из укреплений и городов, которые население сдавало возставшим. Скоро граждане Лондона, давно недовольные притеснениями двора и равнодушием правительства к развитию их заморской торговли, пристали к движению с мэром Томасом фиц Томасом во главе. Когда королева Элеонора, которую считали виновницею неуступчивости Генриха и господства чужеземцев в стране, покинула небезопасный Тоуэр, чтобы водою пробраться в Виндзор, где укрепился сын ея Эдуард, лондонская чернь остановила ее на мосту и, осыпая гнилыми яйцами, камнями и проклятиями, заставила вернуться обратно. В воскресенье 15-го июня 1263 года победитель Лестер торжественно вступил в Лондон при радостных кликах и колокольном звоне, прославляемый в народных песнях, как герой, под именем «Крепкой Горы». Оксфордския постановления были вновь подтверждены Генрихом; принц Эдуард также признал все случившееся.

Тем не менее торжество Лестера было непрочным. Все те, которые пострадали от грабежей и пожара во время возстания, или не могли примириться с полновластным и незаконным положением их предводителя, переходили на сторону его врагов и группировались вокруг их главы Эдуарда. Так, оставил Монфора королевский племянник Генрих, объявив ему, что он более не поднимет меча против своих родных, но обещает в то же время не сражаться и против Лестера. «Лорд Генрих», ответил ему Симон, «я огорчен не за меч ваш, но вашим непостоянством, а потому уходите и берите вновь ваше оружие,—я не боюсь его». Бароны Уельской марки, северных областей и несколько старших представителей знатных графских родов также готовы были вступиться за короля. Напротив, южане и младшие сыновья знатных фамилий составляли преобладающий элемент в войсках Монфора. Кроме того, его сторону держали епископы лондонский и урстерский и несколько представителей светской аристократии.

Амиенская миза

Уже в конце декабря Генрих и Эдуард снова открыли военныя действия; в то же время Лестер согласился на предложение Генриха повергнуть распрю на обсуждение Людовика IX и подчиниться его решению. Тотчас же после праздника Рождества Христова Генрих III и сын его с пышною свитой отправились в Амьен, где Людовик должен был разрешить вопрос. Граф Лестер также пустился в путь, но по дороге упал с лошади, сломал ногу и должен был вернуться домой; в Амьене его заменили уполномоченные от баронов. 23 января 1264 года состоялось решение Людовика, известное под именем «Амьенской мизы». Оксфордския постановления, уже раньше отвергнутыя папою, и всякое законодательство, на них построенное, Людовик объявлял вредным для королевской чести и власти, спокойствия церкви и государства, безопасности мирян и духовных, иностранцев и англичан; должно возстановить монархию, воротить королю укрепленные замки и предоставить ему замещение должностей иностранцами и англичанами по усмотрению; силу сохраняют только те хартии и ограничения, которыя изданы раньше оксфордских постановлений. Все случившееся после 1258 года должно подлежать забвению и никому не вменяться в вину. Но даже сторонники короля, не говоря уже о Лестере и его партии, были возмущены подобным решением, грозившим снова вернуть владычество чужеземных паразитов и кровопийц в стране. Противники короля обвиняли Людовика в пристрастии к родственнику, говорилось даже о возможности подкупа и о тайном желании Людовика сеять раздоры в стране. «О, rex Francorum, multorum causa dolorum, judex non rectus, ideo fis jure rejectus» (о, король французский, виновник многочисленных бед, судья неправедный и потому по праву отвергнутый), восклицает автор одного из современных политических стихотворений. В действительности, подкуп, если и был, то состоялся в совершенно особой форме. А именно, 28-го июля 1269 года папа Урбан IV разрешил Генриха III от всех обязательств, связанных с сицилийскою короной, и последняя была предложена Карлу Анжуйскому, брату Людовика. С своей стороны папа вполне одобрил амьенскую мизу и еще раз напоминал англичанам, что всякий заговор и революция есть произведение дьявольских рук и потому безусловно осуждается святым престолом. Особым указом папа велел проповедовать крестовый поход против зачинщика возстания, который столь достойным проклятия образом отступил от примера своих знаменитых предков, более всего заботившихся о поддержании славнаго мира. Амьенская миза снова породила колебание между баронами, но граф Симон, который, по собственным его словам, даже среди неверных на отдаленном Востоке не встречал такого коварства и вероломства, как в Англии, вместе с остальными сторонниками продолжал угрожать королю. «Если даже все покинут меня»,—говорил он—«я буду держаться один с моими 4 сыновьями».

Битва при Льюисе

Когда таким образом Симон и его партия отвергли требования Амьенской мизы, борьба началась снова. Эдуард и Генрих избрали Оксфорд, удобный в стратегическом отношении, исходным пунктом своих военных действий. Но надлежало устранить одно затруднение: в Оксфорде, возвысившемся в то время на степень национальной школы, числилось около 15 тысяч студенческой молодежи, которая еще более увлекалась идеями нравственных и социальных реформ, чем сами проповедники этих идей, францисканские профессора. Эта масса молодых сил, способных носить оружие, внушала справедливыя опасения Генриху. 12-го марта 1264 года последовал на имя канцлера университета указ короля, повелевавший всем студентам оставить временно город и удалиться на родину во избежание всех неприятных столкновений, который могут иметь место вследствие ожидаемаго скопления вооруженных сил на предстоящем будто бы съезде сословий в Оксфорде. Указ этот, как и следовало ожидать, значительно усилил армию Монфора. Теперь в ея рядах появились студенты, которые храбро бились за общее дело под собственным знаменем. Битва близ аббатства Льюиса (в графстве Суссекс) разрешила борьбу. 12 мая граф Лестер с своими всадниками и 15 тысячами лондонских граждан расположился на лесистых высотах близ деревни Флетчинг, неподалеку от Льюиса. Отсюда бароны еще раз послали королю предложение, скрепленное печатями Монфора и Глостера, примириться и признать оксфордския постановления. Решительный отказ короля сделал неизбежным кровавое разрешение вопроса; 13-го оба войска стали готовиться к битве. Как в 1215 году собрались англичане в одну «Божью рать» против тех же врагов. Их предводитель, подобно отцу своему, провел всю ночь на молитве. Епископ Вальтер Урстерский переходил от палатки к палатке, всех исповедуя и раздавая причастие. Белый крест на груди и спине каждаго воина был символом борьбы за священное дело. Но вот засерел восток. Граф Лестер поднялся и устроил полки. Лишь только солнце показалось из-за моря, как Симон преклонил колена, и все войско последовало его примеру и помолилось в последний раз. Затем граф ударом меча посвятил в рыцари молодого Глостера, и ряды в стройном порядке стали спускаться в долину. Между тем воины Генриха провели вечер накануне при звоне бокалов и звуках разгульных песен. Сигнальный призыв к бою внезапно встревожил их сон. Они быстро вооружались и становились в ряды. Как только британский дракон, старинное знамя английских королей, задрожал, высоко развернувшись в воздухе, войско бодро пошло в битву. Полный яростнаго желания мести, ринулся Эдуард против лондонских граждан, некогда оскорбивших королеву Элеонору, втоптал их в воду и с увлечением отдался преследованию, воображая, что уничтожил главныя силы Монфора. Между тем Симон, предоставив горожан Эдуарду, двинул против Генриха своих более искусных воинов. После жестокой битвы ряды короля были опрокинуты совершенно. Все, что спаслось от смерти, искало убежища в стенах аббатства или сдалось победителю. Генрих отдал свой меч графу Глостеру, а его брат Ричард, король Римский, спустился под градом насмешек с мельницы, на которой он тщетно искал спасения. С обеих сторон пало до 5000 воинов. Был уже вечер, когда принц Эдуард, не подозревая беды, возвращался назад, утомленный преследованием горожан. Так как город уже сдался Монфору, то Эдуарду оставалось только разделить участь своей семьи. Чувство радости и признательности овладело страною при вести об этой победе.

Господство Монфора

Пылкие приверженцы Симона сравнивали его с Моисеем, освободившим народ Израиля от гнета египетскаго. Следствием этой победы было предварительное соглашение баронов и короля (Льюисская миза). В обезпечение мира и верности оксфордским постановлениям до окончательнаго обсуждения реформы Эдуард и королевский племянник Генрих были в качестве заложников отведены в замок, охраняемый Генрихом, сыном Симона. Над королем был поставлен совет 9-ти, а в случае их разногласия комиссия трех, в числе которых находился, конечно, и сам протектор, как тогда уже назвали Симона его современники. При помощи немногочисленнаго состава этих комиссий Симон думал избежать путаницы оксфордских комиссий 1258 г., достигнуть большаго, чем прежде, согласия мнений и сосредоточения исполнительной власти(1). Генрих III, лишенный теперь всякой воли, как пленник Симона, должен был повиноваться всем его предписаниям. Неслыханные исключительные размеры власти, которую присвоил себе Симон, увлекаясь столько же властолюбием, сколько желанием пользы государству, были гибельною, но неизбежною ошибкой. С одной стороны, он не мог освободить короля из боязни новой междоусобной войны, с другой стороны, нечего было и думать, чтобы все признали законным занятое им теперь положение. И действительно, враждебныя друг другу партии немедленно начинают оживленно высказываться за и против Монфора. Противники выставляли на вид властолюбие Симона, который хозяйничает в 18 больших барониях и повсюду таскает за собою короля, как пленника. Сторонники, наоборот, указывали, с какою ревностью боролся Симон с злоупотреблениями монархической власти. В одном из современных стихотворений, автор которого был, очевидно, духовный, граф уподобляется новому Маттафии, который вместе с сыновьями возстал против неправды и ярости царя. Суд Божий при Льюисе доказал правоту графа. Автор проводит в своем стихотворении уже прочно утвердившуюся среди англичан идею о превосходстве закона над королем. Если король, увлеченный злою волей или придворными льстецами и жадными чужеземцами, ставит свою власть выше закона и на государство смотрит, как на свой домен, то на магнатах страны, по мнению автора, лежит нравственное и юридическое обязательство устранить зло путем реформы. «Нельзя»,—говорить автор,—«согласиться с мнением, будто король лишен теперь своей свободы и чести; не всякое ограничение лишает свободы, не всякое стеснение отнимает власть. К чему приневоливает короля закон свободы?—К тому, чтобы он не осквернял себя неправильным законом. Это ограничение не рабство, а умножение королевских добродетелей. Пусть же король изволит делать все хорошее, а дурного не смеет. Зло—дар Божий. Если король любит подданных и справедливо правит страною,—то и сам может требовать их любви и уважения. Когда же король заблуждается, то подданные должны призвать его к ответу. Если один король будет избирать, он легко ошибется, потому что не различить полезнаго от негоднаго. Пусть же дает совет население королевства, пусть узнают, чего хочет его совокупность, которой отлично известны законы земли. Не настолько глупы провинции, чтобы не знать лучше чужестранцев обычаев королевства, передающихся от предков к потомкам. Мы утверждаем, что закон управляет достоинством королей, потому что закон—тот свет, без котораго государь сбивается с дороги. Говорят обыкновенно: как хочет король, так идет закон (ut rex vult, lex vadit); по правде, иначе, потому, что закон стоит, а король падает (nam lex stat, rex cadit)». Мы видим, с какою ясностью высказана идея о взаимодействии сословий и короля под общим покровом святого закона. Этою идеей руководился даровитый Симон, но нелегко было осуществить ее на деле; для этого необходимо было всем постоянно обуздывать свой эгоизм, на что люди так мало способны.

Парламент 1265 года

Вскоре, после Льюисской победы, партия Симона попыталась убедить Людовика IX и папскаго легата признать мир, заключенный Генрихом и баронами. Однако, все старания послов, отправленных с этою целью на материк, были тщетны. Папский легат проклял графов Лестера и Глостера, город Лондон, 5 приморских гаваней(2), принимавших участие в возстании, и всех противников короля. Но когда английские епископы по приказанию легата привезли эту буллу в Англию, она была отнята у них пограничной стражей, разорвана на их глазах и брошена в море. Скоро, однако, и в самой Англии обнаружились среди баронов попытки поколебать неограниченную власть графа Лестера. Особенно ревностными сторонниками принца Эдуарда и короля выказали себя бароны Уельсской марки, бывшие союзниками Эдуарда еще в его борьбе с Уельсом и в Льюисской битве. Отвергнутый Францией и папою и неуверенный в баронах, Монфор еще теснее соединился тогда с народом. К 20-му января 1265 года созывает он указом короля для совещания об установлении мира и прочих делах государства парламент, необычайный состав котораго приобрел решающее значение в развитии английских государственных учреждений. Можно сказать, что парламент 1265 года был первым английским парламентом в современном смысле этого слова. Наряду с баронами и прелатами в этот парламент были вызваны и представители от других сословий: депутаты от городов(3) (по два депутата от города и по 4 от каждой из 5 гаваней) и от мелкаго рыцарства, так называемых рыцарей графств (по два от графства). Кроме 23 баронов(4) и 13 епископов, вызвано было также множество приоров и аббатов в качестве представителей от монашеских орденов и низшаго духовенства. Незначительное число баронов, вызванных именным приглашением короля, показывало, что Монфор уже не мог попрежнему разсчитывать на их сочувствие. Напротив, громадное количество представителей от духовенства (107 аббатов), депутаты от городов и рыцари графств (последние в числе 74) были силою, на которую опирался протектор. Таким образом, сосредоточив исполнительную власть в тесных комиссиях 9-ти и 3-х, Монфор чрезвычайно расширяет в противоположность оксфордским постановлениям круг совета, облеченнаго законодательною властью, т. е. парламента, собираемаго для обсуждения и решения государственных дел. Основание для появления новых элементов в парламенте было уже давно подготовлено в самоуправлении городских общин и в искони существовавшей самостоятельной жизни английских областных делений. Выражением этой самостоятельной жизни областей и было представительство рыцарей графств. Подобно депутатам от городов, которые вызывались в качестве представителей от всего города, всех его жителей, рыцари графств были представителями не от одного только мелкаго рыцарства, но от графства, как самостоятельной области, от всех свободных людей графства, владеющих землею, рыцарей и не рыцарей. Еще прежде появления рыцарей графств в парламенте 1265 г., короли Иоанн Безземельный и Генрих III не раз совещались с ними на местных собраниях графств, обращаясь к последним с теми же просьбами о субсидии, как к съездам баронов и прелатов. Несколько раз выбранные графствами рыцари вызывались для тех же целей даже ко двору наряду с баронами и прелатами(5). Но до сих пор короли совещались с баронами и рыцарями графств отдельно от городских представителей. Главная особенность парламента 1265 года заключалась в том, что в него впервые были созваны зараз представители всех частей английскаго общества и притом не для определения размера субсидии только или обсуждения отдельнаго вопроса, а для совещания о возстановлении мира и «других делах государства». Бароны явились в этот парламент, как представители личной силы, епископы, как высшие представители церковной иерархии, аббаты и приоры, как выборные представители от монастырей и духовенства, горожане и рыцари графств, как депутаты от городов и областей. Таким образом, в этом парламенте впервые собрались представители всего английскаго народа, всех его свободных сословий, причем среди членов собрания обозначались две главных группы: представители личной силы и представители местностей. Между последними особенно важное значение имели рыцари графств. Представляя отличительную особенность английскаго строя(6), рыцари графств стояли в резкой противоположности с узким сословным характером средневекового представительства на континенте(7) и, являясь представителями от всей совокупности сословий графства, внесли в английский парламент новый оригинальный элемент, благодаря развитию котораго только и могла успешно разрешиться столетняя борьба английской нации за право участия в управлении страной. В этом случае заслуга Симона де-Монфора заключалась в том, что он шире баронов понял задачу реформы и воспользовался теми элементами общества и местными силами, которые, сложившись давно, все более и более выдвигались в эту эпоху, заявляя свои притязания на управление родной землей, законы которой «им отлично известны». Таким образом, в парламенте 1265 года он возстановил в новом виде то «commune consilium» (общее собрание), о котором говорит 12-й параграф Великой Хартии, заменив совещания с отдельными сословиями и олигархическими комиссиями собранием, в котором участвовали не только представители каждаго сословия, но и депутаты от всех сословий определенной местности, так сказать, всесословные представители Англии. Благодаря этой реформе, все английское общество получило возможность принять участие в управлении государством и обсуждение государственных дел.

На парламенте 1265 года решено было освободить принцев Генриха и Эдуарда, за что последний вместе с королем обязался соблюдать Льюисскую мизу, не вступать в союз с низложенными врагами народа и составить свой двор только из туземной знати. В залог соблюдения этих условий несколько бургов Эдуарда переходили в руки правительства. Обращение к помощи папы объявлялось равносильным измене. Эти постановления были оглашены к сведению всех английских, ирландских и гасконских подданных; 10 епископов грозили отлучением всем, кто изменит новым постановлениям. В дни этого парламента могущество Симона достигло наивысшей точки. Как бы в поисках за наружным его выражением он прибавляет к своему наследственному титулу сенешала Англии еще титул графа юстициария. Но, разумеется, партия роялистов (сторонников короля) не могла примириться с новым порядком вещей. Все громче раздаются против протектора обвинения врагов в корыстных и властолюбивых стремлениях. Кроме баронов Уельсской марки, на сторону короля переходят и те, кто, стремясь обогатиться во время возстания путем грабежа или взыскания громадных выкупных сумм за пленных, встретил противодействие сословий и Лестера. К числу таких лиц, покинувших Лестера, принадлежал и жадный граф Глостер, вспомнивший теперь о старинной вражде их домов. Когда сводные братья короля, эмигрировавшие во Францию, высадились с 120 вооруженными воинами в Уельсе, Глостер вступил с ними в союз, ближайшей целью котораго было освободить Эдуарда от власти протектора. Хотя со времени последняго парламента принц Эдуард уже пользовался большей свободою и обществом своих сторонников, однако, протектор все еще возил его за собою повсюду вместе с королем и принцем Генрихом. Однажды вечером Эдуард с окружавшими его молодыми людьми пробовал коней перед воротами замка Герефорд. Вдруг на соседнем холме показался всадник на сером коне, сделавший шляпою условный знак Эдуарду. Последний, только что севший на свежую лошадь, поскакал в сопровождении нескольких рыцарей к кустарнику, где уже поджидал его спрятанный отряд роялистов. В замке Ледлоу Эдуард уговорился с Глостером защищать старый порядок и в случае победы никогда не допускать иностранцев к делам государства. Два дня спустя после бегства Эдуарда, граф Лестер указом короля велел всей ленной милиции собраться в Урстер.

Погибель Монфора

Между тем силы Эдуарда росли с каждым днем. Графства Честер, Шрьюсбери, Урстер и все местности по линии реки Северна примкнули к наследнику, который пытался, разрушив мосты на реке, запереть в Герефорде Симона и Генриха III, следовавшаго против воли за протектором. Неожиданным нападением при Кенильворте Эдуарду удалось разбить войска, которыя вел на помощь протектору его сын, Симон. Однако граф Лестер успел перейти Северн в 4-х милях южнее Урстера. 3 августа он достиг с своею армией аббатства Ившэм, где был дружественно принят монахами. На следующее утро, только что отслужили мессу, как на северо-востоке показались конные отряды; Симон обрадовался, думая скоро увидаться с сыном. Но когда с колокольни различили на знаменах леопардов Эдуарда, который, желая обмануть неприятеля, велел нести впереди войска кенильвортские трофеи, и когда показалось из-за холма все войско Эдуарда и Глостера,—граф Лестер понял всю опасность своего положения. Взглядом опытнаго вождя окинул граф с возвышения войска Эдуарда; они были втрое многочисленнее Монфоровых и подходили тремя колоннами, в которых и тени не было прежней горячности и безпорядка. «Клянусь десницею св. Иакова», закричал с гордостью граф,—«этому выучились вы от меня; да помилует Бог наши души, наши тела принадлежат вам». Епископ Урстерский едва успевал исповедовать и причащать воинов Монфора. При первом натиске Эдуард сбил в одну тесную толпу своих противников. Им осталось одно: сомкнув щит со щитом, возможно дороже продать свою жизнь; сдаться не хотел никто. На глазах Симона был убит его сын, Генрих Монфор, и многие из верных сторонников. Наконец, когда под ним закололи лошадь, старый боец, схватив меч обеими руками, умер, как герой, в борьбе за права и свободу нации. Смерть его покончила битву. Освобожденный король, едва не пострадавший в сумятице битвы, с триумфом препровожден был победителями в аббатство, в стенах котораго нашли себе вечное успокоение Генрих Монфор и многие из павших баронов; только тело Симона было отдано в жертву жестокой мести. Руки и ноги были отрублены и, как члены изменника, выставлялись на поругание в разных местах страны, а голова была надета на копье и отослана кровожадной жене одного из приверженцев короля. Самое тело ившэмские монахи с благоговением похоронили у нижней ступени алтаря, в церкви аббатства. Весть о смерти Монфора быстро облетела страну и во всех сословиях вызвала печаль и искреннее сожаление. Монахи, священники и прелаты прославляли благочестие, душевную чистоту графа и его верность данным обетам. Его тесная дружба с Гросстетом, линкольнским епископом, который будто бы завещал Симону во искупление грехов отдать жизнь за общее дело, сделалась неисчерпаемою темой бесед в дворцах богачей и в хижинах беднаго люда. Его кровавая смерть побудила народ без согласия короля и вопреки проклятию папы создать вокруг него ореол мученика, пострадавшаго за национальный мир, за благо церкви и государства. Из перваго чуда, совершившагося над останками этого политическаго святого, вырос целый каталог исцелений, числом до 212. До сих пор сохранилась молитва: Ora pro nobis, beate Symon! ut digni efficiamur promissionibus Christi (молись за нас, блаженный Симон! да сделаемся достойными обетований Христа). Метко сравнивается Монфор в народной балладе с кентерберийским мучеником. Подобно Бекету у него было много слабостей, сильное честолюбие и стремление к власти, но смерть его все искупила. Кровь его была для народа залогом прочности того дела, которому он отдал свою жизнь. Действительно, торжество короля было только временным. Скоро Генрих III увидел перед собою новаго врага в лице графа Глостера, который по смерти соперника снова явился защитником национальных требований. 29-го сентября 1267 года по миру в Монгомери король и папа должны были признать национальную и церковную независимость Англии.

Парламент при Эдуарде I

Не погибло и самое главное из нововведений, связанных с именем Симона Монфора. Еще на памяти современников Ившэмской битвы, в царствование Эдуарда I (1272—1307), после некоторых колебаний окончательно утвердились в составе английскаго парламента депутаты от графств и городов. Ведя постоянныя войны с Уельсом, Шотландиею и Франциею, Эдуард I дорожил народным сочувствием и поддержкою и поэтому постоянно обращался за помощью к депутатам сословий. Года 1295 и 1297 приобретают особенное значение в истории английскаго парламента при Эдуарде I. В 1295 году военныя затруднения заставили Эдуарда созвать снова полный парламент с представителями от городов и графств. Собравшиеся представители потребовали, чтобы закон признал их право обсуждать государственный затруднения. «Что касается всех, должно быть обсуждено всеми, и общую опасность надо встретить сообща принятыми мерами», говорят депутаты 1295 года. Начиная с этого года, в состав английскаго парламента наравне с феодалами-аристократами уже обязательно входят и представители графств и городов. Когда в следующие года (1296 и 1297) Эдуард, побуждаемый теми же военными затруднениями, стал прибегать к незаконным поборам и отбирать у купцов шерсть и другие товары, он снова вызвал подобными мерами всеобщее недовольство и сопротивление сословий. Бароны взялись за оружие, и Эдуард был вынужден вступить с ними в переговоры(8). Окончательное соглашение состоялось в 1297 году, когда баронам и представителям графств удалось добиться от короля подтверждения Великой Хартии Вольностей и добавления к ней новой статьи о том, что король ни в каком случай не может требовать субсидий без согласия представителей от всех сословий (не одних прелатов и баронов, но и общин)(9). Так возстановлен был параграф о назначении субсидий (14-й), некогда вычеркнутый из Великой Хартии. Утверждая этот договор, известный под именем «Confirmatio Chartarum» (скрепление хартий), Эдуард I уступил вооруженному сопротивлению баронов, но, отличаясь от своих предшественников глубоким государственным умом, он понял также, что безполезно сопротивляться долее национальным стремлениям и решился честно исполнить принятия на себя обязательства. Действительно, до самаго конца своего царствования Эдуард не нарушал Confirmatio Chartarum. С этих пор английский государственный строй утвердился на прочных основах, которых не могло разрушить даже богатое смутами царствование Эдуарда II, сына и преемника Эдуарда 1-го. Будучи королем неспособным, малодушным(10), постоянно находившимся под влиянием различных любимцев (из них особенно известны Гавестон, а впоследствии Диспенсеры, отец и сын), Эдуард II возбудил против себя возстание баронов. Уступая их требованиям, он согласился передать все управление особому совету, который состоял из 21 аристократа, носивших название ordainers (от ordo—порядок). Но чрезмерныя притязания новых олигархов и их политическия ошибки (союз против короля с ненавистными народу шотландцами) возбудили против них остальные классы английскаго общества. При помощи общин королю удалось в 1322 году свергнуть опеку ordainer’ов. В том же 1322 году на парламенте, созванном 2 мая в Йорке, был обнародован закон, что в делах, касающихся блага короны и государства, решения «должны постановляться и обсуждаться королем в согласии с прелатами, графами, баронами и общинами, как раньше было в обычае». Это постановление может быть названо основным, потому что, превращая старый обычай в закон, требовавший участия всех сословий в управлении государством, оно сделало невозможным возвращение господства олигархии в Англии.

Состав и права парламента

Таким образом в царствование Эдуардов английская конституция была твердо установлена, и народныя вольности обезпечены, вследствие чего организация и права английскаго парламента получают дальнейшее развитие. Постепенно представители в парламенте разделяются на две группы, или палаты. Представители личной силы, прелаты и бароны, или духовные и светские лорды, вызываемые личным приглашением от короля(11), образуют так называемую Верхнюю палату, которая является одновременно и королевским советом (древним витенагемотом) и высшим судебным учреждением (норманскою королевскою курией, разбиравшею дела лиц высшаго сословия и сделавшеюся впоследствии высшим судом в королевстве). В средние века в состав Верхней палаты входили, кроме того, ученые юристы, также вызывавшиеся королем в парламент(12). Таким образом, в Верхней палате наряду с представителями силы заседали и представители знания. Другую группу депутатов, известную под именем Нижней палаты, или палаты общин, образуют все те, кто являются в парламент не в силу личнаго могущества, а в качестве представителей от местных обществ, т. е. графств и городов. К концу средних веков палата общин состояла из 74 рыцарей графств (от 37 графств) и слишком 200 депутатов, являвшихся представителями более 100 городов и местечек(13). Такое разделение на две палаты произошло не по определенному указу, а совершилось само собою к половине XIV века (первый раз разделение можно заметить в 1332 году). С 1341 года прелаты и бароны окончательно соединились в одну палату, а горожане и рыцари графств образовали другую. Заключая в своих двух палатах представителей всех сословий и местных обществ страны, английский парламент во всей его совокупности получает, таким образом, значение истиннаго национальнаго представительства.

Точно также со времени Эдуарда I и в течение всей новой истории продолжают развиваться и права парламента. Уже и в средние века парламент постепенно приобретает, кроме права разрешать налоги, право влиять на замещение высших должностей, право обвинять должностных лиц (в палате общин), право верховнаго суда (в Верхней палате), право участвовать в управлении государством путем петиций и предложений, вносимых в парламент, и, наконец, развившееся отсюда право участия в законодательстве. Таким образом, средневековая Англия делается правильно организованным государством по крайней мере двумя веками раньше, чем государства континента (например, Франция). На долю новой английской истории выпадают уже задачи другого рода. В эту эпоху полнее определяются и разрабатываются те основныя права, которыя приобрел английский народ еще в средневековый период, при чем проводится точное разграничение между правами короны и правами парламента. Чтобы вернее представить себе парламент средних веков, необходимо заметить одну особенность, которая отличает его от парламента нашего времени. Между тем как теперь представители политических партий употребляют всевозможныя усилия, чтобы быть избранными в депутаты, в средние века депутатство было тяжелою повинностью. Дурные пути сообщения, необходимость бросать дела, требующия надзора, превращали депутатство в такую трудную и дорого стоящую обязанность, что многие общины и города откупались от права посылать депутатов в парламент, а рыцарь графства, отправляясь в Вестминстер(14), не хотел тратиться сам и требовал денег на поездку от своих избирателей. Но, несмотря на отдельныя исключения, уже и в то время в обществе прочно утвердился взгляд, что право посылать депутатов в парламент надо всеми силами поддерживать и сохранять, как великое право, приобретенное путем продолжительной и трудной борьбы.

Оглянувшись теперь назад от эпохи Эдуардов к началу IX века, когда образовалось английское королевство, мы должны признать, что самым важным моментом этой трудной борьбы за права был 1215 год, когда составлена была Великая Хартия Вольностей. Ей обязаны англичане блестящими результатами всего движения, так как задачи и характер последняго определялись идеями, впервые ясно высказанными в Великой Хартии. Справедливо говорит один английский историк, что англичане, создав этот великий акт, сохранив и поддержав его, приобрели себе вечное право на уважение со стороны человечества. Тот же историк, признав Великую Хартию явлением более важным в английской жизни, чем Бэкон, Шекспир, Мильтон и Ньютон, заключает остроумно: «но скажут, может быть, еще с большим правом, что эти могучие умы только там могли появиться, где господствовало равенство перед законом, только там могли приобресть полную силу для деятельности, где господствовал дух, внушивший предкам великий акт свободы».

Н. Романов.