LV. Людовик XI

Qui nescit dissimulare, nescit regnare.

Франция после Столетней войны

1453-й год, год взятия Константинополя турками и утверждения их на востоке Европы,—на западе ея считается годом изгнания англичан из пределов Франции, где за ними осталось только Кале, годом окончания Столетней войны. Но положение Франции, несмотря на изгнание англичан, было весьма печально. Нерешительный, безсердечный, хотя и нелишенный ума, Карл VII, возведенный на престол предков Жанной д’Арк, или лучше сказать национальным сознанием Франции, сделал только первые шаги для внутренняго успокоения государства. Отряды наемных войск, грабивших страну, (ecorcheurs) были уничтожены; учреждение постоянной конницы—gens d’armes, и попытка устроить пехоту вольных стрелков—francs archers, сделало короля менее зависимым от феодалов и обезпечивало защиту Франции. Решение генеральных штатов 1439-го года—установление всеобщаго налога, taille, давало королю постоянный доход для государственных нужд. Деятельность Жака-Кера, этого перваго банкира Франции, заботившагося о развитии торговли, показала новое направление к развитию экономических сил страны.

Но бедность и разорение страны, как следствие Столетней войны, были чрезвычайны, так что доходы короля были ничтожны. Дворянство возвратило себе большинство привилегий, потерянных при последних Капетингах. Карл VII всем был обязан дворянству: он должен был вознаградить его раздачей должностей и имений, предоставить ему, так называемой Прагматической Санкцией, почти исключительное право назначения на духовныя должности. Он должен был образовать вокруг себя совет из вельмож, решениям котораго подчинялся; но что еще важнее, он усилил могущество герцогов, помогавших ему в войне с Англией. Эти герцогства или так называемыя apanages—уделы были прежде раздаваемы королем своим родственникам и служили средством для усиления королевскаго дома и ослабления древних феодальных владетельных домов. Династии Капетингов удалось таким путем расширить владения на востоке и юге Франции. Той же политики держались и короли династии Валуа во время Столетней войны. Но когда англичане овладели всей западной Францией, королям приходилось захватывать земли на других окраинах и отдавать управление ими своим родственникам, в которых они надеялись видеть опору своего дома и своей власти. Такова была особенно политика Карла V Мудраго. Он отдал обширное Бургундское герцогство своему брату Филиппу Смелому, который посредством брака присоединил еще графство Бургундское (Franche Comte) и богатую Фландрию. Приобретя такия владения, Филипп Смелый сделался почти независимым и стал вести вполне самостоятельную политику. Король, вместо союзника, приобрел врага. Кроме этого герцогства, в разное время появились на смену древних феодалов родственные уделы герцогов бурбонских, анжуйских—в центре Франции, на востоке Лотарингия, на юге Прованс, а Бретань оставалась совершенно независимой, и владетели ея писались «Божиею милостью».

Бургундское герцогство

Из всех этих владений стало особенно усиливаться Бургундское герцогство, благодаря своему положению на границах между Францией и Германией, в области важнейших притоков Рейна. События во Франции также способствовали его усилению. Так при Карле VI, во время его сумасшествия и новых побед англичан, сын Филиппа Смелаго, Иоанн Безстрашный, делается одно время правителем государства. Затем, вступив в союз с англичанами, он помогает возведению на престол Франции английскаго короля. Правда, он погибает, в свою очередь, изменически убитый по приказанию дофина на знаменитом мосту Монтеро. Но это убийство навсегда разорвало родственную связь между бургундскими герцогами и французскими королями. Гибель Жанны д’Арк, виновником чего был бургундский герцог Филипп Добрый, преемник Иоанна, показало затем, насколько интересы Франции были чужды бургундцам.

Тем не менее, король Карл VII и при такой вероломной политике своего врага должен был, для окончательнаго изгнания англичан, примириться с своим врагом, покаяться в убийстве его отца и, по знаменитому Аррасскому договору 1435-го года, признать вассальную независимость бургундскаго герцога и уступить ему Пикардию. Таким образом владения герцога подходили к самому Парижу, охватывая как бы кольцом владения короля. Кроме того, Филиппу Доброму удалось увеличить и объединить свои северныя Нидерландския провинции: от своей родственницы Жакелины он приобрел Голландию, Зеландию, Геннегау; а после умершаго родственника наследовал Брабант и Лимбург, так что вся богатейшая область нижняго Мааса и Рейна находились теперь в его власти. От юго - восточных владений эти области отделялись лишь некоторыми свободными или епископскими городами, как Люттих, Кельн, Трир, и Лотарингией.

И если бы эти области были присоединены к Бургундии, то образовалось бы могущественное, так сказать, рейнское государство, которое господствовало бы над раздробленными Германией и Францией, причем последняя оказалась бы в таком положении, в каком находится Португалия по отношению к Испании. Такая страшная опасность грозила Франции, только что освободившейся от английскаго владычества, ея самостоятельности и значению в Европе. Для устранения этой опасности Карл VII не имел ни способности, ни времени; это выпало на долю его сына Людовика XI.

Молодость Людовика

Редкому государю приходилось воспитываться при таких тяжелых условиях и выступать так рано на общественную деятельность, как Людовику. Он родился в 1422 году в самую тяжелую эпоху для его отца, когда большая часть Франции признавала королем англичанина. Мы не имеем сведений об его детстве, которое совпало с национальным возрождением Франции и деятельностью Жанны д’Арк. О воспитании его также не сохранилось известий; но мы знаем, что пятнадцатилетним юношей, вместе с отцом, он уже находился при взятии крепости Монтеро, при чем будущий тиран просил своего отца пощадить пленных. Затем, молодой дофин, по приказанию отца, участвует или даже руководит несколькими предприятиями против наемных отрядов и мятежных дворян. Но недолго продолжается согласие между отцом и сыном. Людовик желает во что бы то ни было самостоятельности и 17-ти лет он уже становится во главе мятежных дворян против своего отца. Это так называемое Praguerie—союз вельмож, вызванный запрещением дворянам держать наемные отряды и недовольством их против любимцев короля. Этот заговор, осмеянный современниками, был легко разстроен королем, и вельможи, один за другим, явились к Карлу с повинной. Но характерно поведение дофина и отношение к нему отца при этом случае. Он является одним из последних и просит смело за некоторых заговорщиков. Король отказывает и запрещает им являться на глаза. «Так и мне уйти, ваше величество?» говорит разсерженный сын. «Людовик, если ворота для вас узки, то я прикажу проломать стену», отвечает король. Это было началом враждебных отношений между Карлом и его наследником. Еще шесть лет проходит без открытой вражды с той и с другой стороны, и Людовику представляется некоторая самостоятельность: он управляет своей провинцией Дофине. Но он недоволен своим положением, тем, что не имеет голоса в совете, что отец находится под влиянием любимцев, и снова затевает интригу, входит в сношения с бургундским герцогом с целью свергнуть отца с престола. Открыв и этот заговор, Карл приказывает ему удалиться в Дофине, и тогда наступает полный разрыв; отец и сын более не встречаются. В течение десяти лете (1446—1456), Людовик самостоятельно управляет своей провинцией, думая создать из нея как бы особое государство: он образует довольно значительное войско, основывает отдельный верховный суд—парламент в Гренобле и университет в Валансе; во всей своей деятельности он обнаруживает совершенно новое направление: главным образом заботится о горожанах, раздавая многим из них дворянское звание и утверждая городския привилегии.

Интриги против отца продолжаются: многочисленными письмами дофин хочет заинтересовать в своей судьбе, привлечь на свою сторону и принцев крови, и членов совета, и епископов, выставляя их как бы своими сторонниками. Выведенный из терпения этими интригами, Карл идете против сына с войском, требуя, чтобы тот явился к нему лично с оправданием в своих поступках. Людовику все изменяют. Не доверяя отцу и его советникам, которые убеждали короля передать право наследства второму сыну, Людовик, оправдываясь опасением за свою жизнь, бежит во владения бургундскаго герцога, прося у него защиты. Напрасно отец требовал у герцога выдачи сына—тому нравилась роль охранителя будущаго короля Франции; напрасно Карл обращался прямо к сыну, умоляя его возвратиться и обещая безопасность,—Людовик не верил уже отцу и, может быть, считал более выгодным для себя наблюдать за событиями со стороны. «Ну, хорошо же», говорил раздраженно Карл, «пусть герцог кормит эту лисицу, пока она не съесть у него всех кур». Последния пять лет правления «победоноснаго, как его иногда называли, короля были отравлены тяжелым чувством одиночества и страхом за свою жизнь. Карл умер от голода, опасаясь принимать пищу.

Людовик XI и Карл Смелый

Филипп Добрый принял бежавшаго принца с большим почетом, назначил ему для пребывания брабантский замок Женапп, дал ему богатое содержание. В то время бургундский двор был самым блестящим в Европе, и герцог считал себя представителем европейскаго рыцарства. Незадолго перед тем, им был учрежден знаменитый орден Золотого Руна, куда допускались лишь вельможи, доказавшие в четырех поколениях свое благородное происхождение; члены этого ордена судились только своим трибуналом, председателем котораго был сам герцог. Главною целью ордена был предполагаемый поход на турок, к чему постоянно побуждал папа «великаго герцога запада», считая его наиболее способным и достойным совершить это предприятие, в глазах современников важнейшее для спокойствия Европы. Но Людовика не занимали ни блестящие придворные праздники и увеселения, ни грандиозный поход на врагов христианства, он обратил все свое внимание на раздор между любимцами Филиппа и его сыном. При бургундском дворе происходило то же, что и при французском; Людовик видел здесь повторение недавно пережитых им самим положений: граф Шароле, будущий Карл Смелый, ненавидел любимцев своего отца, добивался самостоятельности и требовал, чтобы престарелый герцог отдал ему при жизни все управление. В этой ссоре, притворяясь примирителем, Людовик принял сторону любимцев отца, герцогов де-Кроа, разсчитывая в них иметь постоянных агентов при бургундском дворе. Разумеется, Карл Шароле уже в это время сделался его непримиримым врагом. Эти два человека сходились только в одном—в ненасытном честолюбии, в жадности к приобретению, во всем же остальном представляли полную противоположность. Людовик, и по внешнему виду, и по внутренним свойствам, как бы родился стариком. Его худая, сутулая фигура, с некрасивым лицом простого мещанина, одетая в длинный суконный камзол и серую шляпу, обвешанная оловянными образками святых, представляла контраст с резкими чертами и надменным, детски несдержанным выражением лица Карла, который одевался всегда великолепно, в шелк и бархат, шляпа котораго была украшена страусовыми перьями и огромной ценности алмазом. Насмешливый и скрытный Людовик носил, как говорили, всех советников «на спине своего коня»; Карл имел любимцев, с которыми советовался, и ни перед кем не скрывал своих мнений. Людовик, нуждаясь в ком-нибудь, заискивал, даже унижался или льстил—и никогда не жалел денег на подкуп; его соперник был очень скуп, надменен с низшими и самоуверен с равными. Однажды он отвечал послу Людовика, когда тот уже был королем, на его жалобы: «Мы, португальцы (мать его была португальская принцесса), имеем обыкновение считать врагов наших друзей—нашими собственными врагами и посылаем их ко всем дьяволам». Карл считал себя первым рыцарем Европы, военные походы и турниры были его главным развлечением. Людовик любил только охоту, предпочитал худой мир доброй ссоре; над рыцарством даже подсмеивался: своего любимаго цирюльника он сначала сделал дворянином, а потом графом; послал однажды герольдом (для чего в средние века требовалась известная подготовка и дворянство) переодетаго лакея. Во время пышнаго турнира, после коронации, в самом Париже, он нанял простого рыцаря—силача и любовался, как тот побеждал знатнейших вельмож. Жестокость Людовика вошла в пословицу; но она редко носила личный характер—и почти всегда смягчалась политическим расчетом. Карл был безумен во гневе. При взятии маленькаго городка Нель (Nesle), он въехал на коне в главную церковь, куда спаслись жители; увидавши сцену страшнаго избиения, Карл воскликнул: «вот так бойня! прекрасные у меня ребята.» Основная черта характера Людовика была склонность к интриге: он день и ночь, как говорили, задумывал новыя мысли (subtilisant jour et nuit novelles pensees); он нередко сам запутывался в собственных сетях. Мы знаем, что отец называл его лисицей; но еще более к нему подходит данное ему хроникером прозвище «всеобщаго паука» (l’araignee universelle). В характере его противника преобладала дерзкая самоуверенность и почти детское упрямство;—в отношении к первому качеству его сравнивали с волком; в отношении ко второму—с оленем, который бежит стремглав в одном направлении, несмотря ни на какая препятствия. Девиз бургундских герцогов—«спешу» (je hate) был по преимуществу его девизом. Эти два несходные характера поставлены были политическими условиями того времени в положение постоянной вражды и соперничества; их политическия задачи, их общественныя симпатии были диаметрально противоположны: Карл был носителем идей отживающаго феодализма и рыцарства; Людовик был представителем нарождающагося национальнаго государства и абсолютной монархии. Отметим главные моменты этой борьбы, которая составляет важнейший факт не только истории Франции, но и истории западной Европы во второй половине XV века.

Лига общественнаго блага

Узнавши о смерти своего отца, Людовик поспешил во Францию и везде был принимаем торжественными депутациями, которыя обращались к нему с речами. Но на эти приветствия он отвечал резко: «будьте короче». Главный его враг Дамартен был сослан, другие любимцы отца—удалены; но принцы крови были утверждены в их владениях. Однако, вельможи чувствовали, что прошло их время. «Пусть каждый думает о себе», говорил старый Дюнуа. «Видно было сразу», замечает Коммин, главный историк этого времени, «что новый король будет королем простого народа, а не королем вельмож». Коронация Людовика происходила при необыкновенных условиях. В Реймс явился с огромной свитой или, лучше сказать, войском прежний покровитель короля, Филипп Добрый, как будто и тут желая оказывать королю защиту. Во время церемонии коронования Филипп играл выдающуюся роль: он возвел короля в рыцарское достоинство, подводил к алтарю, подал корону, так что король казался вассалом своего дяди. Особенно это было заметно, когда он со своей блестящей свитой явился в Париже, как бы вводя в столицу ново-поставленнаго короля. Людовик чувствовал себя глубоко униженным и постарался, как можно вежливее и скорее, освободиться от присутствия слишком обязательнаго дяди, осыпавши при этом своего будущаго врага, графа Шароле, подарками и почестями. Первые шаги новаго царствования были прямы и смелы: Людовик объявил себя врагом дворянства. Надевши свой костюм пилигрима, он предпринял необычное путешествие по своему государству; раздавал на пути множество привилегий городам, запрещал дворянам охотиться на крестьянских полях, уничтожил береговое право, требовал от дворян непосредственной присяги. Королевския подати и право верховнаго суда он распространил и на владения принцев. Учредивши парламент в Бордо, он подчинил весь юг его юрисдикции. Уничтожение прежняго договора с папой, так называемой Прагматической Санкции, имело целью лишить принцев патроната и доходов с церковных земель и обратить эти доходы в казну. Такия распоряжения вооружили против него всех феодалов. Но каплей, переполнившей чашу, была его политика относительно Филиппа Добраго. Подкупив любимых советников герцога—де-Кроа, он за деньги выкупил Пикардию и присоединил ее к короне. Тогда граф Шароле прогнал любимцев отца, примирился с ним и взял правление в свои руки. Раздраженный действиями короля, Карл вступил в обширный заговор с другими принцами крови и феодалами. «Я так люблю Францию, что хочу наградить ее шестью королями», говорил он. И действительно, герцоги бретонский, бурбонский, орлеанский соединились с бургундским и привлекли крупных феодалов—Сен-Поля, Немура, Дамартена. Они объявили, что правление короля вредит интересам государства, свой союз называли «Лигой общественнаго блага» и выставили претендентом на престол 19-ти летняго брата короля, герцога беррийскаго, ничтожнаго юношу, которым распоряжались по своему желанию. Король, узнавши о заговоре, собрал совет вельмож, объяснял свои действия, уговаривал их не принимать участия в заговоре. «Если бы я роздал им (принцам) побольше пенсий, то они не подумали бы об общественном благе», говорил король. Но убеждения короля не подействовали: немногие остались ему верны, большинство стало на сторону принцев. Приходилось вести войну. У Людовика было готовое войско, он собрал свои compagnies d’ordonnance и, уверенный в поддержке со стороны городов, разсчитывая на верность столицы, открыл поход первый и завладел землями герцога бурбонскаго. В это время Карл Бургундский, с другими принцами, двинулся прямо к Парижу, на пути присоединяя отряды феодалов. Король должен был вернуться для защиты столицы, ибо с потерей Парижа для него было бы все потеряно. Произошло нерешительное сражение при Монлери. Каждая сторона приписывала себе победу; однако, король не был уверен в своих предводителях, и, хотя Париж остался ему верным, но Нормандия была отнята бретанцами. Тогда он, отчаявшись в успехе, заключил позорный для королевской власти мир. Он возвратил Пикардию и дал несколько городов в центре Франции бургундцам, своему брату уступил Нормандию на правах самостоятельнаго владения; за другими принцами были утверждены прежния их области. Феодалам были розданы высшия должности и пенсии: Сен-Поль, например, сделался коннетаблем, Немур—губернатором Парижа, Дамартену возвращены были его имения. Несмотря на такия уступки, в этом случае ясно высказалась слабость союза феодалов, отсутствие между ними солидарности: каждый хлопотал отдельно для себя, не требуя определенных прав или гарантий для всего сословия, не ограничивая самаго принципа королевской власти. Таким образом, во Франции не могло образоваться привилегированной, сомкнутой аристократии, как в Англии; но была еще опасность, что образуется несколько феодальных государств. Людовик чувствовал эту опасность—и изменил свою тактику. Не вступая в открытую борьбу, он, с одной стороны, возбуждал против Карла фландрские и валлонские города, обещая им поддержку против притеснений Карла; с другой стороны, ссорил между собой принцев и льстил постоянно бургундскому герцогу, между прочим обещая ему руку своей двухлетней дочери с областью Шампань, как приданым. Но в этой вероломной игре Людовик нередко сам запутывался и должен был играть унизительную роль. Особенно замечателен в этом отношении поступок короля с городом Люттихом и другими валлонскими городами. Люттих был в то время самым богатым и процветающим из городов по Маасу. Хотя бургундские герцоги считались верховными сеньёрами этого города, но управление городскими делами находилось в руках городского совета, а суд—в руках епископа. Символом этой свободы служила бронзовая колонна, на главной площади города, так называемая Peron. В то время епископ, из фамилии Бурбонов, был сторонником Карла Бургундскаго. Во время Лиги общественнаго блага, люттихцы, побуждаемые агентами Людовика, объявили себя независимыми от епископа и Бургундии и перешли на сторону Франции. После Монлери—Людовик должен был отказаться от Люттиха, и Карл наказал город, лишив его права само-управления и взявши огромную сумму денег. В это время король, воспользовавшись удалением Карла, отнял у своего брата Нормандию и этим нарушил прежний договор. Карл составил новый союз с феодалами и английским королем и не скрывал своего намерения лишить короля власти, возведя на престол его брата. Людовик тогда обратился в первый и единственный раз к народу. В 1468 году он созвал генеральные штаты в Туре. Несмотря на свои жалобы о тягости налогов, штаты высказались за короля против принцев, и, опираясь на это решение, Людовик созвал войска и начал готовиться к войне с Карлом, который в это время праздновал свою свадьбу с сестрою английскаго короля. Однако, эта война окончилась неожиданно. Многие приближенные короля были подкуплены Карлом и посоветовали миролюбивому и склонному к интриге королю устроить дело личным свиданием и переговорами. Людовик разсчитывал своею ловкостью опутать Карла и, вполне полагаясь на его рыцарскую честь, назначил местом свидания замок Перонну во владениях Карла, в Пикардии. Получивши согласие и письменное удостоверение в полной безопасности, Людовик с небольшою свитой отправляется в этот замок. Карл сначала принимает короля с почетом и вступает в переговоры; но вдруг к нему приходит известие о новом возмущении Люттиха, вызванном подстрекательством короля; ему говорят, что схвачены королевские агенты, что епископ города, его друг, убит мятежниками. Вне себя от гнева Карл приказывает отвести короля в башню, окружает его стражей и держит в тесном заключении, советуясь с приближенными, непримиримыми врагами короля об его судьбе. Некоторые предлагают отделаться от короля совсем—путем убийства. Но рыцарское чувство, а еще более боязнь возбудить мщение войска и общественную ненависть, заставили Карла отказаться от этой мысли. За то Карл решился вытребовать у короля самыя унизительныя условия освобождения. Король должен был под клятвою над священным крестом обещать вознаградить своего брата, отдавши ему Шампань, утвердить всех принцев в их владениях и сопровождать Карла в походе на Люттих, который должен был поплатиться за измену. И действительно, король Франции должен был участвовать при разрушении города, выставившаго на стенах своих французское знамя; должен был посылать свой отряд против людей, которые кричали: «да здравствует король Франции!» Так, лисицу перехитрил волк, и насмешливые парижане выучили попугаев и сорок кричать «Peronne», при проезде короля.

Погибель герцога бургундскаго

Это было, однако, последнее унижение. Осмеивая короля, общественное мнение обратилось все-таки в его пользу; все стали ненавидеть не только надменнаго и жестокаго, но и вероломнаго Карла. Людовик, перенося довольно хладнокровно насмешки, обратился к стране—в лице нотаблей, т. е. сословных представителей, и нашел опять поддержку против принцев,—даже помирился с братом, который вскоре после того умер и этим окончательно развязал королю руки, так как принцы лишились возможности выставлять претендента на престол. Напрасно Карл, заключивши союз с английским королем, еще раз грозил Франции вторжением англичан, обвиняя короля в убийстве брата: Людовик отвлек престарелаго и лениваго английскаго короля, Эдуарда IV, от союза—большой суммой денег, а с Карлом он повел опять-таки новую тактику. Он обещал не вмешиваться в его отношения к Германии и уступить ему Лотарингию. Это было новой и самою лестной приманкой для бургундскаго герцога, которая совершенно отвлекла его внимание от Франции и доставила королю возможность погубить своего врага. Победоносный герцог, унизивши французскаго короля, подчинивши Фландрию и Пикардию, обратил свою энергию на другую цель: он хотел захватить теперь те области, которыя пересекали его владения, именно захватить Лотарингию, Гельдерн, прирейнские города, Эльзас и получить титул короля из рук германскаго императора Фридриха III. Тут Карл поставил себя в безвыходное положение, создавши себе множество врагов. Он силою захватывал германские города и области, а в то же время торговался с императором, обещая за титул короля отдать руку своей дочери Максимилиану, сыну императора. Во время этих переговоров и личнаго свидания, Карл и бургундцы держали себя так надменно, что император ушел со своею свитой тайком, и ни свадьба, ни коронация не состоялись. Раздраженный Карл захватывает Эльзас и не скрывает своих намерений овладеть всем течением Рейна. Тогда образуется союз из рейнских владетелей и швейцарцев, поддерживаемый французским королем. Узнавши об этом союзе, герцог решается прежде всего отмстить швейцарцам; он предпринимает свой знаменитый поход, начало конца, несмотря на мирныя предложения горцев. Собравши армию в 40 тысяч с тяжелою артиллерией, с громоздким обозом, захватив все драгоценности, он двигается в суровыя, трудно проходимыя горы и, как слепой, идет к своей погибели. В узкой долине, при Грансоне, обойденный непобедимыми швейцарцами, он должен был бросить пушки, обоз, драгоценности и убежать с войском, объятый паническим страхом. Но это поражение еще более подстрекнуло его самолюбие и упорство. Он наполняет свои войска английскими и итальянскими наемниками, переливает колокола в пушки и двигается опять в Швейцарию. Здесь он осаждает маленький городок Муртен; но ополчение швейцарских кантонов является на выручку, и, несмотря на храброе сопротивление, он теряет большую часть войска и едва спасает свою жизнь. Это второе поражение совершенно роняет его авторитет: союзники его оставляют, его собственные подданные отказываются платить налоги и выставлять войска; Лотарингия, недавно им завоеванная, приглашает своего законнаго герцога, Рене, которому помогает Людовик. Узнавши о потере Лотарингии, Карл, не выжидая удобнаго времени, с несколькими тысячами наемников бросается осаждать Нанси, столицу этой области. Людовик подкупает главнаго начальника наемников, итальянскаго кондотьера Кампо-Бассо, которому Карл доверился, и помогает Рене организовать 20-ти тысячную армию, которая идет на выручку Нанси. Карл и не думает отступать перед превосходными силами: он вступает в неравный бой, который быстро кончается погромом его отряда, истощеннаго голодом и ослабленнаго изменой итальянских наемников. Сам Карл погиб, неизвестно, от чьей руки; его замерзший, обезображенный труп был найден в болоте, лица его нельзя было различить,—так оно было искажено ранами; его узнали только по некоторым приметам. «Вы нам доставили много горя и забот, Бог вас да простит, кузен», сказал молодой лотарингский герцог, смотря на искалеченный труп. Десять лет «бургундский лев» внушал своими предприятиями ужас и соседям, и подданным; но почва, на которой он действовал, была очень зыбкая, личный характер его и способ действий не соответствовали цели. Нельзя было создать государства из мелких разноплеменных владений, опираясь только на рыцарство, без всякой национальной основы, действуя насилием, вымогательствами, уничтожая вольности и самое существование цветущих городов. Как же Людовик отнесся к гибели своего врага? Благодаря учреждение королем постоянной почты, он весьма скоро узнал о катастрофе бургундскаго герцога. Не скрывая своей радости, он богато одарил гонца, привезшаго ему эту весть, пригласил всех вельмож к себе на обед и с таким торжеством разсказывал о смерти Карла, что, как говорит Коммин, ни один из них не мог съесть и половины своего обеда. Действительно, радость Людовика была горем феодалов, потерявших в герцоге главную опору. Но как воспользовался король наследством герцога? Тут ему представлялось два пути—или мирно склонить бургундския провинции и Нидерланды к подчинению французской короне, или силою захватить эти области. Король предпочитал первый путь; но не оставил и второго, а кроме того, действовал часто интригой. Он не мог достигнуть цели вполне. Правда, ему удалось завладеть Пикардией и Бургундией, так как по праву apanage они не переходили по женской линии (у Карла была одна дочь, Мария) и должны были возвратиться к королю. Но Нидерланды Людовик не мог приобресть таким путем. Он хотел, взявши под опеку дочь своего погибшаго вассала, путем брака ея с дофином присоединить к Франции и эти владения. Но такому плану помешала и разница лет (дофин был ребенок, а Марии было 18 лет) и собственныя интриги короля, который в одно и то же время вел переговоры и с принцессой, и с подчиненными ей городами, сманивая последние прямо перейти под его власть. Интриги эти были открыты, и разсерженная Мария вступила в брак с Максимилианом, будущим германским императором. Нидерланды, таким образом, были потеряны для Франции и перешли к Габсбургам, хотя впоследствии Людовику удалось таки заключить брачный союз дофина с дочерью Марии Маргаритой и он мог разсчитывать на присоединение к Франции провинции Артуа, как приданаго.

Какая же судьба постигла других принцев крови, которые почти всегда были в союзе с бургундским герцогом? Из всех этих владений одна Бретань осталась независимою; остальныя же различными средствами были или присоединены, или привязаны к интересам короны. Владения Анжу король присоединил, как выморочныя. Бурбоны были привязаны посредством брака, так как Людовик выдал свою старшую дочь Анну за наследника бурбонскаго дома—Боже; орлеанский принц, воспитанный королем, 12-ти лет должен был жениться на другой дочери короля, 9-ти летней Жанне. Кроме того, Людовик овладел Савойею, Провансом, большею частью, как выморочными уделами: смерть, вообще, много помогала его планам.

Борьба с феодалами

Уничтожив уделы или лишив их прежняго значения, Людовик, конечно, не оставил в покое и феодалов, неродственных королевскому дому, которые считали себя почти независимыми и вредили спокойствию Франции, особенно в эпоху Столетней войны. Из таких феодалов самыми опасными были Сен-Поль—на севере Франции и на юге ея—Арманьяки. Сен-Поль был родственником многих королевских особ; он изменой достиг звания коннетабля Франции. По своему личному положению и по положению своих владений, он играл большую роль в постоянной распре между королем и герцогом и показал себя ловким интриганом. Притворяясь другом короля и Карла в одно и то же время, он хотел добиться полной самостоятельности и вступил в сношения даже с Англией. Людовик, имея всюду шпионов, давно знал об измене Сен-Поля, но не мог захватить коннетабля, пока на это не согласился Карл. Удобный момент представился тогда, когда Карл, поддерживавший Сен-Поля по родству и из расчета, был занят завоеванием Лотарингии и нуждался в короле, желая, чтобы тот не мешал ему. Людовик грозил войною, если Карл не выдаст ему Сен-Поля. Несмотря на свои рыцарския претензии, Карл пожертвовал своим родственником, и коннетабль, после торжественнаго парламентскаго процесса, был казнен.—Арманьяки, могущественные феодалы южной Франции, принесли ей страшный вред своими грабежами, так что их имя оставило печальную память в истории, особенно их неистовства в Париже при Карле VI. При Людовике XI фамилия их разделилась; но они не оставили своих традиционных обычаев и все относились враждебно к королю. Людовику удалось совершенно уничтожить этих мятежных баронов, и все имения их были конфискованы. Наиболее могущественный и опасный, герцог немурский, был захвачен только после смерти Карла; он был заключен в железную клетку, вытерпел жестокую пытку («il faut le gepenner bien etroit, le faire parler clair», писал Людовик своему палачу, знаменитому Тристану Пустыннику) и под конец публично казнен. Такому же заключению в клетке, площадь которой равнялась человеческому росту, подвергся и сам изобретатель ея, кардинал Балю, безсовестный интриган, возвышенный Людовиком и всем ему обязанный, но изменивший королю и присоветовавший известное свидание в Перонне. Людовик, несмотря на протест папы и высокое звание кардинала, держал Балю в клетке 10 лет и освободил его только во время своей предсмертной болезни.

Таким образом Людовик торжествовал над своими врагами. Но отношение его к окружающим становилось все тяжелее, его характер и настроение духа делались мрачнее и суровее. Гибель многих современных государей, умерших насильственною смертью, заговоры в Италии, особенно заговор Пацци в 1478 году, частыя измены приближенных (Балю, Сен-Поль, Дамартен)—все это болезненно отражалось в его безпокойном уме, и он стал крайне подозрителен и изысканно жесток. В роскошной долине Луары, в этом саду Франции, он укрепил мрачный замок Плесси ле-Тур и избрал его своим постоянным местопребыванием. Людовик окружил его глубокими рвами, засадами и другими препятствиями. Никто не смел без позволения подходить к замку: за этим наблюдало 40 наемных стрелков, расположенных в четырех угловых башнях и обязанных стрелять при малейшей тревоге. Кругом замка постоянно можно было видеть висевшие на деревьях трупы ослушников королевских повелений, казнью которых занимался доверенный палач короля Тристан. Король, запиравший своих врагов в клетку, под конец жизни сам заключил себя в такую же клетку: он постоянно почти находился в узкой галлерее за железными решетками и изредка дозволял себе охотиться по мрачным залам замка за крысами, так как охота была единственным любимым его развлечением. Немногие приближенные оставались при нем; слуг он постоянно менял. Самым близким лицом к нему был его цирюльник, Оливье Лань, хитрый льстец, которому король вполне доверял. При короле находился и умный Коммин, его историограф, который прежде служил бургундскому герцогу, но, убедившись в превосходстве короля, добровольно перешел в 1472 году к нему и нередко помогал королю своими советами. Людовик не допускал к себе и родственников: дофина он воспитывал в Амбуазе, и только иногда допускалась его любимая дочь Анна со своим мужем Боже. В 1481 году короля внезапно поразил удар апоплексии: он лишился языка и не мог понимать окружающих, но показывал вид, что понимает все и можете заниматься делами. Через несколько дней умственныя силы к нему возвратились, но физическое существование его сделалось невыносимым. Несмотря на то, что ему было только 60 лет, он едва двигался, не владел правою рукою и исхудал, как скелет: это была ходячая смерть. Но умирать этой деятельной натуре было не под силу: ему хотелось жить и уверить других, что он жив. Он нарочно интересовался мелочами, делал различныя ненужныя покупки, собирался путешествовать, великолепно одевался, устраивал торжественные приемы послов. Его медик, некто Коактье, сделался его тираном: почти каждый день он требовал у короля денег или почестей, грозя, в противном случае, оставить его без помощи. Прежде суеверный и набожный, может быть, в видах популярности, теперь Людовик довел эту склонность до крайности: держал при себе множество мощей, выписанных даже из отдаленных стран; окружил себя образами и изваяниями святых, выписывал из Италии благочестивых монахов, желая получить от них исцеление; посылал богатейшие дары в особенно чтимые монастыри. Наконец, он выпросил у папы позволение еще раз принять помазание миром из святой чаши (ampoule), думая этим продлить свои дни. Однако, прежде, чем он это исполнил, его поразил второй удар паралича. Тогда врач и Оливье прямо и резко сказали ему, чтоб он готовился к смерти. Несмотря на крайне болезненное состояние, здравый смысл и политически ум короля сказались в эти последния, тяжелыя минуты. «Он был счастливее других государей», говорит Коммин, «ибо умер, в полной памяти и сделавши все приготовления, хотя при жизни из 20-ти дней едва ли и один имел счастливый». Людовик призвал сына, дал ему руководство, сущность котораго формулировалась словами: «qui nescit dissimulare, nescit regnare», завещал не начинать войны до совершеннолетия дофина, не переменять назначенных им советников и отношений к другим государям.

Результаты деятельности Людовика XI

Так умер в 1483 году Людовик, первый политик своего времени и типичный представитель века; король, в котором практический ум и глубокое знание людей соединялись с нерешительностью воли и неразборчивостью в выборе средств, циническое равнодушие к нравственности—с лицемерною набожностью и искреннею боязнью смерти. Он своею жизнью, без сомнения, дал материал для создания того типа государя, который является у почти современнаго великаго мыслителя Макиавелли. Коммин так оценивает заслуги Людовика: «Он был выше других государей, потому что имел больше качеств правителя, чем они»—и в другом месте: «Правда, он угнетал своих подданных, но не позволял угнетать их никому другому, ни своему, ни иностранцу»(1). Огюстен Тьери говорит: «Людовик не был тираном-эгоистом, но безжалостным реформатором»(2). Хотя нельзя вполне согласиться с этим взглядом, но действительно, идея государственной пользы была для его современников, а, может быть, и для него самого высшим нравственным оправданием часто жестоких и низких поступков. Главными результатами его царствования надо считать окончательное укрепление монархической власти, исчезновение уделов, определение границы государственной территории.

Если мы обратимся к внутренней, законодательной деятельности Людовика, то не увидим здесь тех глубоких задач, того правильнаго плана, каким отличалась его внешняя политика. Экономическия меры короля были безсистемны и отличались насилием и захватами. Он увеличил прямую подать втрое и довел ее до 4,700,000 ливров. Коммин говорит, что в конце царствования «государство стало громадным по пространству, но крайне истощенным (maigre), особенно от разбоев наемных отрядов», которыми Людовик из боязни заменил прежния compagnies d’ordonnance. Он выдвигал вперед два сословия: судейское и буржуазию и опирался главным образом на них. Но и в этом отношении он не сделал никаких существенных изменений. Правда, он объявил судей несменяемыми, но часто нарушал свое собственное распоряжение, продавая судейския должности. Правда, он дал много привилегий отдельным городам и горожанам; заботился о развитии промышленности и торговли, учредил ярмарки; но никаких общих нововведений, никаких особых прав городам он не дал и не задумывался деспотически уничтожать свободныя городския общины, например, Аррас. Коммин говорит, что он хотел учредить для всего государства одну общую меру, один вес, издать однообразный сборник законов. Но он не успел этого привести в исполнение. Дворянство, против преимуществ котораго была направлена вся деятельность Людовика, он лишил берегового права; но не мог ограничить даже права охоты. Генеральные штаты он созвал, как мы знаем, только один раз, в виду крайней необходимости. Он основал новые парламенты в Бордо и Гренобле, но не давал им никакой самостоятельности. Парижский университет, игравший такую роль в эпоху Столетней войны, король не любил, как и вообще схоластиков: известен его указ, которым он запрещал одной схоластической партии—номиналистам преподавание и пропаганду их учения. Кардинала Beccapиoнa, знаменитаго ученаго грека, присланнаго папою, говорят, Людовик встретил крайне презрительно и насмешливо, сказавши ему:

Barbari Graece genus retinent quod habere solebant,

т. e., что Франция не нуждается в греках. Но, понимая дух времени, он не мешал развитию наук,—даже распространял практическая знания; например, при нем утвердилось во Франции занятие хирургиею. Изобретение книгопечатания заставило его основать много типографий и поддерживать их, что способствовало распространению итальянскаго гуманизма. Во всяком случае, внутреннее управление, хотя оно по своим результатам и крайнему произволу не соответствовало внешнему, но отличалось такою же кипучею энергией, и огромные налоги, взимаемые королем путем вымогательства, разорившие почти страну, шли все-таки на государственныя потребности, истинныя или мнимыя, а не на особу короля и содержание двора. Людовик единственным своим ремеслом считал управление государством, единственными нужными расходами—расходы для расширения пределов Франции, так что после его смерти, несмотря на жалобы, на обвинения в жестокости, в растратах, генеральные штаты 1484 года, может быть, невольно выразили покойному королю благодарность, смело утверждая, что с его времени regnum dignitas est, non hereditas.

M. Владиславлев.