LVI. Арабы в Испании

Влияние мусульманскаго завоевания на Испанию

Завоевание Пиренейскаго полуострова в VIII веке и утверждение мусульманскаго владычества на юго-западе Европы на целыя столетия является, несомненно, одним из наиболее крупных фактов средневековой истории: это событие обусловило перенесение на европейскую почву арабской цивилизации и повлекло за собою вековую религиозную борьбу между туземным христианским населением и магометанами-пришельцами,—борьбу, имевшую такое решительное влияние на весь склад национальнаго характера испанцев: отсюда объясняются черты религиознаго рвения, доходящаго до мрачнаго фанатизма, и одушевление рыцарскими идеалами, благодаря которым средневековая Испания представляется взору историка народом, состоящим из монахов и рыцарей. Как Филипп II, Торквемада и Лойола выросли на почве испанскаго католицизма, не знающаго никаких уступок и сделок, так и безсмертный Дон-Кихот, запоздалый рыцарь без страха и упрека, истинно национальный герой, представитель целой стороны в развитии своего народа. Одностороннее увлечение идеями аскетизма и рыцарства явилось результатом вековой борьбы во имя веры, при чем вера и народность отождествлялись: оно наложило свою печать на всю последующую историю страны почти до новейших времен. Вторжение арабов в 711 г. и последовавшее затем быстрое крушение королевства вестготов с перваго взгляда является событием случайным, неожиданным и поражает тою легкостью, с которою совершилось, поражает изследователей не менее, вероятно, чем самих завоевателей, полководцев халифа Валида, думавших на первых порах ограничиться одним грабежом и военными разведками. Но случайными могут быть только ближайшие, внешние поводы к историческим событиям, причины же основныя, внутренния, влекущия за собою те или другия последствия, всегда кроются глубже, чем доступно первому взгляду, и всегда имеются на-лицо. Так и в данном событии: случайным является то обстоятельство, что последний король испанских вест-готов Родриго нанес кровную обиду и безчестие Юлиану, наместнику города Сеуты (на африканской стороне Гибралтарскаго пролива), города, причислявшагося к Византийской империи, но поддерживавшаго тесныя связи с соседнею Испанией, особенно в виду опасности со стороны грознаго халифата, уже захватившего всю северную Африку вплоть до океана. Известно, что именно жажда мщения побудила оскорбленнаго Юлиана вступить в сношения с африканским наместником халифа, Муса-ибн-Носайром, и соблазнить его возможностью легкаго и выгоднаго завоевания Испании. Случайно, пожалуй, и то, что Родриго был узурпатором престола, свергшим своего предшественника, и потому имел опасных врагов в собственном лагере в лице братьев и сыновей прежняго короля, которые в минуту решительной битвы, 19 июля 711 г., умышленно обратили тыл перед неприятелем и тем облегчили ему победу. Случайно, наконец, и то, что Родриго пал или, по крайней мере, исчез безследно в сражении, вследствие чего страна оказалась без главы в то время, когда всего более в нем нуждалась: это в свою очередь ускорило распадение королевства. Но помимо этих случайностей, были и более глубокия причины, по которыми обширное государство явилось настолько слабым, что двенадцатитысячнаго войска врагов оказалось достаточно для его сокрушения.

Королевство вестготов

Подобно большинству германских государства, возникших на развалинах Западной Римской империи, королевство вестготов носило в себе зародыш быстраго разложения. Оно сохранило в своем общественном строе все язвы римской эпохи,—сосредоточение земельной собственности в немногих руках, прикрепление к земле горожан, обязанных нести повинности по городскому управлению в качестве куриалов, членов городского совета,—такое же закрепощение земледельцев, обязанных обрабатывать поля и уплачивать известный оброк в пользу землевладельца,—закрепощение, известное в римском праве под именем колоната,—наконец, крепостничество в громадных размерах, причем крепостные (servi) считались полною собственностью своих господ наравне с домашним скотом и, по германскому обычаю, должны были отправлять определенныя службы, переходившия по наследству от отца-раба к его детям, в виде, например, обработки земли, рыбной ловли, пастьбы стад, плотничьяго, кузнечнаго ремесла и т. п.

К этим внутренним недугам еще присоединялись религиозныя преследования, жертвою которых в VII веке были евреи, настолько многочисленные в Испании, что, по некоторым известиям, более 90,000 из них обратилось к христианству, разумеется, неискренно, из страха пред гонением,—и эта крупная цифра представляла еще меньшинство иудейскаго населения страны. Понятно, что самыя суровыя меры, направленныя к насильственному обращению евреев в христианство,—лишение имущества и свободы, отобрание детей для воспитания в христианском духе, телесныя наказания и изгнание,—не могли привести к желаемому результату; по всей вероятности даже, подобные указы, исходившие от вестготских королей и от соборов вестготских епископов, не могли приводиться в исполнение во всей точности; тем не менее эти жестокия гонения обостряли вековую вражду, озлобляли значительную массу населения и без нужды увеличивали и без того черезчур большое число недовольных существующим порядком, даже доводя гонимых до попыток открытаго возстания. Неудача таких попыток, во-время предупрежденных, вела за собою только еще большее ухудшение участи евреев в вестготском королевстве.

Итак, обедневшие, разоренные горожане, рабы, евреи,—все это были непримиримые враги угнетавшаго их государства, и, конечно, не на эту массу населения последнее могло разсчитывать в борьбе против иноземнаго вторжения. Кто же мог послужить опорою для этого, так быстро износившагося, государственнаго организма? Немногочисленный сравнительно класс привилегированных аристократов-землевладельцев, уже успевших утратить свой прежний воинственный дух и привыкнуть к бездеятельной, изнеженной жизни на счет труда колонов и крепостных; эти землевладельцы обязывались в случае войны выставлять известное количество своих крепостных в ряды войска, и характерно то, что вестготским королям приходилось уже жаловаться на малочисленность выводимых в поле отрядов и требовать путем указов вывода определенных контингентов, известной части всего количества слуг, каким располагали собственники.

Численность войска могла таким образом быть повышена, но его боевыя качества мало от того выигрывали: число рабов в войске далеко превосходило число свободных людей, и таким образом защита государства вверялась именно тем, на чью верность и преданность это государство всего менее могло положиться.

Завоевание арабов

Таковы были причины, обусловившия торжество арабов в Испании. Несмотря, однако, на внутреннюю несостоятельность вестготскаго королевства, экспедиция чрез море, попытка завладеть целым обширным государством представлялась со стороны рискованным предприятием, и завоеватели проявили значительную осторожность и постепенность в своем образе действий: очевидно, внутренния язвы, разъедавшия Испанию, не бросались прямо в глаза постороннему наблюдателю. Подстрекаемый оскорбленным Юлианом, Муса, наместник халифа Валида, сперва испросил полномочий у своего повелителя, который приказал ему ограничиться пока одною военною рекогносцировкой при помощи легких войск, не подвергая целой армии опасности заморскаго похода. В исполнение этого приказа Муса отрядил одного из подчиненных ему полководцев, Абу-Зора-Тарифа, всего с 400 воинами и 100 лошадьми по ту сторону пролива; переправившись на четырех судах, доставленных Юлианом, это небольшое войско высадилось в Испании в 710 г. и, пограбив окрестности Альгезираса, вернулось в Африку. За первым шагом последовал второй в следующем 711 г. Пользуясь отсутствием короля Родриго, занятаго на севере полуострова усмирением возстания басков, Муса послал в Испанию начальника своих передовых полков, Тарика-ибн-Зияда, уже с 7000-м войском.

Соединив свои войска на высотах, с тех пор носящих имя арабскаго полководца (Гибралтар: Джебель-аль-Тарик, скала Тарика), Тарик отрядил часть своих сил для взятия близ лежащаго города Картейа, овладев которым, двинулся дальше вглубь страны и тут узнал о приближении короля Родриго во главе большого войска. Отступление было трудно, так как Тарик имел всего четыре корабля, на которых перевез свои полки из Африки в несколько приемов; поэтому он обратился к Мусе с просьбою о подкреплении; последний исполнил его желание, и таким образом войско возросло до 12,000. В сравнении с apмиею Родриго это было немного, но победа была одержана, несмотря на личное мужество короля и твердость, с какою держался некоторое время предводимый им лично центр его войска; мы уже указали выше на обстоятельства, облегчившия победу магометан, между прочим—на измену личных врагов Родриго во время боя. Поражение и исчезновение короля повели за собою общую анархию: крепостные не хотели сражаться за своих господ, евреи поднялись повсеместно и стали на сторону завоевателей, и королевство, с самаго начала стоявшее на глиняных ногах, рухнуло сразу от перваго сильнаго толчка. Пользуясь благоприятными условиями, Тарик пошел дальше вопреки приказу Мусы и, одержав еще вторую победу, начал без труда забирать крупные города полуострова один за другим—Кордову, Толедо, столицу вестготских королей, где евреи своим переходом предали город с его христианским населением во власть арабов. Среди охватившей всех паники высшее духовенство и вестготские патриции искали спасения в бегстве или в заключении по возможности выгодных договоров с победителями. Немногие города пришлось брать силою; дольше других держалась крепкая, многолюдная Севилья: потребовалась осада в течение нескольких месяцев для принуждения ея к сдаче. Сам Муса лично прибыл в Испанию летом 712 г. во главе 18,000 арабов, для окончательнаго завоевания страны, которое и совершилось в скором времени без большого труда: весь Пиренейский полуостров стал добычею халифата, за исключением некоторых северных областей.

Несмотря на такой блестящий, неожиданный исход предприятия, Муса был недоволен Тариком, вероятно, из зависти к своему подчиненному, на долю котораго выпали главная слава и главная добыча: когда при встрече Тарик почтительно преклонился пред своим начальником, разгневанный Муса несколько раз ударил его бичем и сделал ему строгий выговор за ослушание, т. е. за поход внутрь Испании, когда ему велено было вернуться в Африку.

Так совершилось завоевание. Из Испании поклонники пророка успели проникнуть в южную Галлию, и только мечу франков на полях между Туром и Пуатье в 732 г. удалось положить предел дальнейшему распространению арабскаго владычества. Немного спустя, в 755 г., когда Аббасиды восторжествовали над Омайядами, единственный уцелевший представитель павшей династии, Абдеррахман, нашел себе убежище в Испании и положил основание самостоятельному Кордовскому халифату; от него начинается длинный, непрерывный ряд испанских Омайядов.

Последствия завоевания

Посмотрим теперь на последствия завоевания, на положение страны под властью новых господ и на взаимныя отношения различных частей смешаннаго населения. В материальном отношении завоевание не было слишком большим несчастием для покоренных. Правда, в начале господствовала безурядица, как и в эпоху вторжения германских племен,—грабежи, убийства, сожжение и разорение городов; но эти безпорядки и жестокости скоро были подавлены правительством, и по возстановлении спокойствия оказалось, что материальное положение жителей скорее улучшилось, и что арабское господство по малой мере столь же сносно, как было вестготское. Завоеватели предоставили завоеванным судиться по их законам у их собственных судей, ставили туземцев наместниками и правителями, возлагая на них обязанность взимания податей и наблюдения за порядком. Земли в областях, покоренных оружием, равно как и принадлежавшия церкви или крупным землевладельцам, спасшимся бегством, подверглись разделу между завоевателями, при чем крепостные, сидевшие на этих землях, остались там попрежнему, как люди, более знакомые с условиями и приемами местнаго земледелия, тем более, что это занятие гордые завоеватели считали для себя лично унизительным. Итак, крепостные, как и прежде, должны были обрабатывать поля и выплачивать своим новым господам-иноверцам ⁴/₅ жатвы и прочих земледельческих произведений; жившие на землях самого государства (таких было много, потому что государственныя имущества включали в себе пятую часть захваченных земель) уплачивали только ¹/₃ своего урожая, при чем первоначально эта подать шла прямо в казну, а потом в руки военных владельцев, наделенных участками или уделами, которые были отмежеваны из части государственных земель. Что касается до свободнаго, городского христианскаго населения, его положение определялось договорами, какие отдельным общинам удалось заключить с победителями, и некоторые из этих договоров были очень выгодны. Так, жители Мериды, находившиеся в городе при его сдаче, сохранили все свое достояние, уступив только церковныя имущества и украшения. Христиане провинции, заключавшей в себе, между прочими городами, Лорку, Мулу, Оригуэлу и Аликанте, не лишились из своего имущества ничего, обязавшись только заплатить дань, частью деньгами, частью натурою, в силу договора, заключеннаго правителем этой провинции, Теодергиром, с Абдал-Азизом, сыном Мусы. Вообще христиане сохранили в своих руках большую часть своих имуществ, получив при том право отчуждать их, право, котораго не имели владельцы в эпоху вестготов. За то они были обложены в пользу государства поголовною податью в размере 48 диргем для богатых, 24 диргем для людей средняго достатка и 12 диргем для живших трудом своих рук; эта подать уплачивалась по частям, в двенадцать приемов, к концу каждаго луннаго месяца; от нея освобождались женщины, дети, монахи, калеки, слепые, больные, нищие и рабы. Кроме того, собственники должны были платить еще в казну так называемый харадж, налог на продукты, видоизменявшийся сообразно со свойствами почвы различных местностей, но обыкновенно взимавшийся в размере 20 со 100. Харадж платили одинаково собственники мусульмане и христиане, тогда как поголовная подать существовала только для последних и принятие исламизма освобождало от нея: важная привилегия, предоставленная господствующей религии. Что касается собственно до области веры, то арабы вообще отличались своею терпимостью и не только не принуждали никого к принятию магометанства, но даже кордовские государи неохотно смотрели на добровольные переходы христиан в их веру, именно потому, что казна много теряла, от таких обращений, и вообще арабское правительство лишь в исключительных случаях обнаруживало избыток религиознаго усердия. В силу этого христианское население на первых порах не было недовольно своим положением, так что в течение всего VIII в. хроники упоминают только об одном случае возмущения.

Даже представители церкви, более других имевшие причин к недовольству, не особенно его выказывали: так, автор хроники, писанной в 754 г. в Кордове, член клира, хотя и называет господство арабов efferum imperium, относится к ним сравнительно благосклонно; оплакивая бедствия своей родины, он в ея завоевателях ненавидит скорее людей чуждаго племени, чем иноверцев, и спокойно, без негодования сообщает, например, о браке вдовы короля Родриго с Абдал-Азизом, сыном Мусы, как о деле обыкновенном,—отношение, немыслимое у церковнаго писателя другой эпохи. Можно даже сказать, что в некоторых отношениях арабское завоевание было благом для Испании: оно произвело важный переворот в отношениях общественных классов и устранило значительную часть зол, от которых страна страдала в течение целаго ряда веков. Именно, с одной стороны, раздел захваченных земель между очень большим числом лиц раздробил крупную собственность на более мелкие куски; это было одною из причин цветущаго состояния земледелия в Испании в эпоху арабов и, вместе с тем, уменьшило, почти уничтожило могущество привилегированных сословий, духовной и светской аристократии. С другой стороны, завоевание улучшило положение несвободнаго населения. Магометанская мораль благоприятствовала освобождению рабов в большей степени, нежели воззрения епископов вестготскаго королевства, приводивших в оправдание рабства цитаты из Аристотеля и Цицерона (Исидор Севильский). Магомет дал рабам разрешение выкупаться на волю; освобождение раба считалось добрым делом, способным искупить несколько грехов. Поэтому рабство у арабов не было ни тяжко, ни продолжительно: часто раб отпускался на свободу после нескольких лет рабства, особенно, если он становился мусульманином. Также улучшилось положение колонов: они до известной степени стали в положение фермеров и пользовались некоторою независимостью, тем более, что их господа сами не входили в их земледельческия занятия.

Для рабов и крепостных, поселенных на землях христианских владельцев, теперь явилось очень легкое средство к приобретению свободы: для этого им стоило только перебежать на землю мусульманина и произнести слова: «Нет Бога, кроме Бога, и Магомет пророк Его!» С этого момента они уже считались правоверными и «освобожденными Аллаха», по выражению пророка,—второе важное преимущество для последователей государственной религии. Таким путем множество рабов приобрело свободу, и легкость, с какою эти люди изменяли своей вере, поражает только при поверхностном наблюдении. Дело в том, что, несмотря на неограниченныя полномочия, какими было снабжено духовенство в королевстве вестготов, христианство не успело еще пустить особенно глубоких корней в Испании: страна была почти сплошь языческою в эпоху Константина Великаго и так долго оставалась верна старыми верованиям, что даже в эпоху арабскаго завоевания христианство и язычество еще оспаривали почву друг у друга, и епископы еще были вынуждены принимать строгия меры против почитания ложных богов(1).

Вообще христианство было воспринято более внешним образом: потомки римлян сохранили долю религиознаго скептицизма и индифферентизма своих предков; готы были также в значительной степени равнодушны к вопросам религии, чем объясняется легкий переход их от арианства к католицизму, как только был подан к тому пример сверху королем Реккаредом. Епископы, занятые догматическими тонкостями и делами государственными, преследованием евреев и еретиков, не имели ни досуга, ни охоты учить невежественную массу основным началам веры, довольствуясь одним внешним исполнением обрядов. Не удивительно поэтому, что многие из народа оставались еще язычниками, по крайней мере в душе; не удивительно и то, что эти люди, одинаково мало имевшие понятия о христианстве и мусульманстве, теперь не могли устоять против искушения купить себе свободу ценою перехода из одной веры в другую, в сущности не принадлежа ни к одной. Одно только для них было ясно и понятно: возможность улучшить свое тяжелое положение. Но не одни невежественные поселяне или рабы оказывались отступниками: так поступали даже многие люди из высших сословий, отчасти желая избавиться от поголовной подати или сохранить свое состояние, когда арабы с течением времени стали нарушать первоначальные договоры, отчасти, быть может, и по убеждению.

Церковь под владычеством арабов

Таковы были выгодныя для населения последствия арабскаго вторжения. Но завоевание представляет также и последствия противоположнаго свойства, тяжелыя и унизительныя, отразившаяся главным образом на положении христианской церкви и ея служителей. Самая вера, как мы видели, не подвергалась гонению, но церковь была не свободна, напротив, подвержена тяжкому и постыдному рабству. Право созвания церковных соборов, равно назначения и смещения епископов, перешло по преемству от вестготских королей к арабским султанам (как на севере к королям Астурии), и это право в руках врагов христианства сделалось для церкви источником зол и оскорблений. Если находились епископы, не желавшие присутствовать на соборах, султаны заставляли заседать на их местах мусульман или евреев; они продавали епископское достоинство тому, кто больше за него давал, так что христианам нередко приходилось вверять свои наиболее дорогие и священные интересы людям продажным, развратным, еретикам, даже прямо неверующим, искавшим только обогащения и желавшим только выслужиться пред иноверным правительством. С другой стороны, арабы, соблюдавшие заключенные договоры в первое время, когда их господство в стране представлялось еще шатким, впоследствии, почувствовав более твердую почву под ногами, стали действовать более безцеремонно, позволять себе захваты, что пришлось испытать христианам между прочим в самой Кордове,—где они по договору удержали за собою соборную церковь св. Викентия, тогда как все прочия церкви были разрушены. Спустя некоторое время, когда вследствие прироста мусульманского населения кордовския мечети оказались тесными, христиане принуждены были уступить половину своего собора под мечеть, как это практиковалось в Дамаске и других городах халифата. Но нарушение договора было затем проведено и далее: в 784 г. Абдеррахман I потребовал, чтобы христиане продали ему и остальную половину собора; те упорно отказывались войти в предлагаемую сделку, представляя, что в таком случае у них не останется ни одной церкви для богослужения. Абдеррахман однако настоял на своем, и христиане уступили ему свой собор за 100,000 динариев, получив взамен разрешение вновь выстроить разрушенныя церкви. Здесь дело обошлось еще довольно полюбовно, но не всегда бывало так: тот же султан отобрал вопреки договору земли у Ардабаста, одного из сыновей предпоследняго короля вестготов, единственно на том основании, что нашел его владения слишком обширными для христианина. Другие договоры также видоизменялись по произволу, так что к IX в. от первоначальнаго порядка вещей осталось мало следов. Также с течением времени христиане неоднократно облагались множеством чрезвычайных поборов, настолько тяжелых, что во многих городах христианское население обеднело и разорилось, как, например, в Кордове, где однажды христиане были обложены сбором в размере 100,000 динариев. Такое обременение участи «неверных» должно было, по толкованию фанатичных магометанских богословов, доказывать ревность к своей вере. Вообще в Испании, как и в других странах, завоеванных арабами, их господство из мягкаго и гуманнаго постепенно выродилось в несносный деспотизм, и уже с IX века испанские повелители следовали правилу халифа Омара: «мы должны пожирать христиан, и наши потомки—их потомков, пока будет существовать ислам». От времени до времени издавались приказания, глубоко оскорблявшия религиозныя чувства христиан, например, приказ об обязательности для них обрезания наравне с мусульманами. Правда, в то же время многие из кордовских христиан служили в армии султана или занимали доходныя места при дворе: не изменяя своей вере, они тем не менее подвергались сильному влиянию арабской культуры в ея светлых и темных сторонах, подражали своим повелителям иногда даже в многоженстве, открыто устраивая гаремы; люди, более образованные и одаренные изящным вкусом, не могли не увлекаться блеском богатой и разносторонней литературы арабов, говорили и сами писали на языке своих завоевателей—иногда лучше их самих, относясь с высокомерным презрением к средневековой латыни, литературному языку тогдашняго христианства, и к самым произведениям христианской письменности, предпочитая чтение арабских поэм и романов даже ближайшему изучению Священнаго Писания. Такие люди, близко стоявшие к самому центру арабской цивилизации и сами ставшие арабами на половину, если не более, конечно, не очень тяготились иноземным и иноверным владычеством. Но не во всех угасли чувство национальнаго достоинства и приверженность к вере своих отцов; не все одинаково равнодушно сносили чуждое иго, особенно когда оно давало себя чувствовать, как мы видели, иногда весьма осязательно. В особенности тяжко было, как уже замечено выше, положение христианскаго духовенства: если образованность и политический расчет не дозволяли мусульманам более или менее высокопоставленным прямо и умышленно глумиться над христианскою религией, то мусульманская чернь нередко давала волю своей нетерпимости, и жертвою подобных выходок чаще всего делались священники, при появлении которых на улице раздавались ругательства и насмешки: на них указывали пальцем, как на сумасшедших, бросали камнями и грязью при проходе погребальных шествий, обзывали лжецами, обманщиками, хулили христианскую религию, призывали проклятия Аллаха на неверных, вообще всячески выказывали им презрения и омерзение. Можно себе представить, что должны были чувствовать служители церкви, принужденные молча переносить подобныя оскорбления и еще помнившие то время, когда христианство было господствующею религией в стране и духовенство пользовалось обширною властью и окружалось уважением! Чтобы возможно реже подвергаться оскорблениям, оставалось одно средство: показываться на улице только в случае крайней необходимости, сидеть взаперти дома или искать убежища за стенами монастыря; приходилось вести жизнь по преимуществу созерцательную, таить в себе жажду мщения, развивать религиозную экзальтацию и на время отказаться от активной деятельности. Такое положение вещей не могло продолжаться долго: накипевшия на душе чувства должны были рано или поздно вырваться наружу и вырвались действительно; но еще прежде, чем дело дошло до открытых возстаний, до борьбы за веру с оружием в руках, экзальтированные, нафанатизированные умы изобрели другой вид протеста против угнетателей: это было добровольное мученичество за веру; люди, наиболее энергичные и пылкие стали прямо навязываться на истязания и смерть ради мученическаго венца за гробом: для этого нужно было только открыто похулить Магомета, назвать его обманщиком, лжепророком, за что мусульманский закон назначал смертную казнь. Раз был подан пример подобнаго мученичества, подражатели нашлись в таком количестве, что само правительство пришло в недоумение и нашло себя вынужденным обратиться к авторитету церковнаго собора для обуздания распаленных фанатиков. Представителями и умственными вождями этой части своего народа были две замечательныя по силе характера и убежденности личности, священник и подвижник Евлогий и его друг Альваро, богатый человек знатнаго происхождения, не попавший в ряды клира, но всею душой преданный интересам церкви.

Следует заметить, что причины ненависти духовенства и вообще наиболее ревностных христиан к мусульманами заключались не в одних только оскорблениях и притеснениях, какия приходилось претерпевать, но также в тех крайне извращенных представлениях о личности Магомета и его учении, какия Евлогий, Альваро и их единомышленники, жившие среди арабов, черпали, однако, не из самаго источника,—что было бы для них легко,—а из различных латинских памфлетов, повторявших всевозможныя басни, разсчитанныя на то, чтобы внушить отвращение к мусульманской религии и ея основателю. Цель достигалась вполне: обличителям мусульманства даже представлялось, будто Магомет учил обо всем диаметрально противоположно учению Христа, и такая противоположность казалась умышленною, например, празднование шестого дня недели (пятницы), дня страданий и смерти Спасителя, посвящаемаго христианами посту и скорби. Особенно некоторыя черты учения Магомета, «противника Христова», должны были возмущать строгий аскетизм средневекового христианства, именно учение о наслаждениях в загробной жизни и практика многоженства. Вообще в глазах благочестивых христиан того времени исламизм был ничуть не выше идолопоклонства: оба одинаково считались изобретением дьявола. Уже самый национальный характер арабов, склонный к светлому взгляду на жизнь, к веселости и утонченным наслаждениям, был противен мрачному мировоззрению предков будущих инквизиторов.

Нельзя не признать, в виду такого положения вещей, что владычество мусульман в Испании было построено на шатком основании: при резкой противоположности в складе национальнаго характера, при непримиримой религиозной вражде, завоеватели никогда не могли слиться с завоеванными, далеко превосходившими их своею численностью.

Ренегаты

Положение представится еще затруднительнее, если принять в соображение, что не одни христиане тяготились своим игом: был еще другой, весьма многочисленный разряд недовольных, которые еще раньше христиан начали открытую борьбу против кордовских властителей, принимавшую по временам весьма опасный оборот для последних. Мы говорим об испанских ренегатах, принявших магометанство, которых чистокровные поклонники пророка называли «усыновленными». Их материальное положение было лучше положения христиан: им не приходилось ни терпеть от произвольных поборов, ни подвергаться притеснениям и оскорблениям за веру, и тем не менее даже те из них, которые перешли в ислам добровольно и искренно, были недовольны своим положением: настоящее арабы относились к ним с нескрываемым презрением, сомневались в искренности их обращения, устраняли их от государственных должностей, лишая тем и почести и дохода, называли их рабами или детьми рабов, так как в действительности весьма многие из ренегатов происходили, как мы видели, от рабов, купивших свободу отречением от христианства, хотя между ними же встречались и богатые собственники, люди знатнаго происхождения. Еще невыносимее было положение ренегатов неискренних, так называемых «тайных христиан» (Christiani occulti), принявших чужую веру по малодушию, по слабохарактерности, из корыстных видов, и потом раскаивавшихся в своем отступничества. Но возврат был невозможен: мусульманский закон неумолимо карал смертью за переход из ислама, и раз человек произносил известное нам краткое исповедание магометанской веры, он уже считался правоверным навсегда, при каких бы обстоятельствах он ни обратился, и как бы мало доверия ни внушало его обращение. Дети таких обращенных также должны были волею-неволею оставаться мусульманами по закону, нести ответственность за вину своих отцов. Таким несчастным оставалось или весь век терзаться угрызениями совести и скрывать свою истинную религию, или итти на верную смерть, искупать отступничество мученичеством.

Возстания

Ряд возстаний против арабскаго господства открывается уже с самаго начала IX века именно испанскими ренегатами, впоследствии ренегатами и христианами, действующими заодно. Это была борьба жестокая, безпощадная с обеих сторон; заговоры и возмущения подавлялись кровавыми избиениями; не раз владычество мусульман казалось висящим на. волоске, но пока еще им удавалось успешно выпутываться из затруднительнаго положения при помощи отваги или хитрости или искусства лиц, занимавших престол или заправлявших делами государства. С течением времени, однако, эта постоянно возобновлявшаяся борьба должна была все более и более подтачивать силы халифата Омайадов и мало-по-малу вести к его распадению, особенно по мере того, как расширялись независимыя христианския королевства на севере полуострова, в Астурии, Леоне, Наварре, Каталонии, служившия точкою опоры для возмущавшихся подданных Кордовы. Неменьшую опасность представляли независимыя владения ренегатов в Арагонии (фамилия Бени-Кази) и на самом юге, в ближайшем соседстве столицы: Ибн-Мерван, основавший свое владение в Бадахосе, и в особенности Омар-ибн-Хафсун, усевшийся в Бобастро (в Андалузии) и широко распространивший свою власть, непримиримый враг Омайядов,—были страшными, опасными противниками, соединявшими под своими знаменами ренегатов и христиан во имя единой народности против общаго неприятеля; для торжества над этими врагами или для мирной сделки с ними султанам приходилось напрягать все силы своего государства и все свое дипломатическое уменье. Но не одни порабощенные испанцы, христиане или ренегаты, угрожали престолу Омайядов: у него были враги арабской крови и магометане по происхождению,—главы и члены могущественных, влиятельных родов, составлявших цвет арабской аристократии, каковы были роды Ибн-Хаджадж и Ибн-Халдун.

Наконец, была еще одна сила, смотря по обстоятельствам, дружественная или враждебная, но во всяком случае заставлявшая носителей власти считаться с собою: это были факихи, ученые богословы и правоведы, знатоки и толкователи мусульманскаго закона, строгие блюстители благочестия, влиявшие своим авторитетом на народную массу. Значение этих людей в магометанском государстве соответствовало влиянию епископов и вообще духовнаго клира в христианских странах средневекового запада. Султан Абдеррахман I был слишком властолюбив для того, чтобы позволять факихам вмешиваться в дела управления и ограничивать его власть; но в краткое царствование его набожнаго и добродетельнаго сына Хишама, бывшаго образцом милосердия и деятельной любви к ближним, особенно страждущим и нуждающимся, эти стражи закона приобрели сильное влияние, которое хотели сохранить и впредь. Наиболее энергичным и честолюбивым из факихов был Яхья-ибн-Яхья, родом бербер, ученик и ревностный последователь знаменитаго мединскаго ученаго Малика, основателя целой богословской школы. Яхья и его сподвижники не могли примириться с характером новаго султана Хакама, благочестиваго мусульманина, но не отшельника и подвижника на престоле, какого желали бы видеть суровые аскеты-богословы, неприязненно (как и их христианские собратья) относившиеся к наслаждению жизненными благами. Притом Хакам, любивший охоту и даже позволявший себе пить вино, был ревнив к своей власти и не желал делиться ею ни с кем, что всего более и побудило Яхья и его друзей стать в открытую оппозицию к правительству, обратиться в демагогов: они начали явно подстрекать народ против закоренелаго грешника на престоле и, когда попытка поднять мятеж окончилась неудачей, задумали свергнуть ненавистнаго султана путем дворцовой интриги, думая привлечь на свою сторону предложением престола одного из родственников Хакама, но попали при этом в ловушку, и 72 заговорщика, в числе которых было шесть представителей высшей кордовской знати, поплатились жизнью, другие, в том числе Яхья, успели спастись бегством. Впоследствии, по смерти Хакама, в царствование его сына, добраго и слабохарактернаго Абдеррахмана II, этот самый Яхья, примирившийся с правительством, пользовался громадным влиянием, господствуя над волею султана, тщетно пытавшагося иногда выбиться из-под его опеки, заправляя всеми делами и деспотично устраняя всех с своей дороги.

Двор

Таковы были силы, с которыми приходилось бороться кордовским государям. К этой разнохарактерной борьбе присоединились еще дворцовыя неурядицы и интриги: здесь также шла борьба за преобладающее влияние и за материальныя выгоды, образовывались враждебный партии, являлись всемогущие любимцы. В этом отношении наилучшую иллюстрацию представляет картина кордовскаго двора именно при упомянутом Абдеррахмане II: никогда еще до него двор не блистал такою пышностью, и никогда так ярко не обнаруживались и светлыя и темныя стороны этого придворнаго блеска. Султан, подражавший во всей своей роскошной обстановка халифам-Аббасидам, желавший сделать из своей столицы второй Багдад и не жалевший для этого расходов на великолепныя постройки,—мечети, дворцы, сады, каналы мосты и проч.,—окружал себя поэтами и занимался сам поэзией (как и его отец Хакам). Но именно этот блестящий государь был орудием в руках четырех лиц, мало похожих друг на друга, из которых мы уже знаем одного—Яхья, представителя религиознаго начала. Другим фаворитом был знаменитый музыкант, певец и поэт Зириаб, родом из Багдада, очаровавший всех своими талантами настолько, что про него шла молва, будто он получает вдохновение непосредственно от духов во сне. Этот артист был одарен громадными богатствами; султан жил с ним в тесной дружбе, и люди, желавшие просить своего повелителя о чем-нибудь, обращались к посредству Зириаба. Впрочем, в политическия дела последний не вмешивался, предоставляя область всяческих интриг султанше Таруб, черствой, жадной, безсердечной эгоистке и интриганке, и ея ближайшему сподвижнику, вполне подходившему к ней по характеру, евнуху Насру. Это был человек жестокий и безчестный, ренегат, ненавидевший христиан со всем жаром отступника.

Особенно широкое поприще открывалось для борьбы придворных влияний при решении вопроса о том, кому быть преемником царствующаго султана. Подобно всем восточным государствам, арабско-испанская монархия не знала престолонаследия, урегулированнаго законом; в претендентах же не могло быть недостатка при существовании многоженства. Обыкновенно султан сам назначал себе преемника из своих сыновей; если же он умирал, не успев этого сделать, возведение на престол зависело главным образом от придворных сановников и военной силы, причем иногда приходилось принимать в расчет и настроение массы народа. Так между 45 сыновьями Абдеррахмана II двое спорили за престол, Мохаммед и Абдаллах,—последний от Таруб, которому султанша и старалась доставить престол, подкупая и располагая в его пользу дворцовых евнухов; она однако не успела склонить своего мужа к объявлению Абдаллаха наследником: Абдеррахман умер внезапно, не распорядившись своим завещанием (852). Немедленно после его смерти евнухи собрались для обсуждения дела, и сперва было все высказались за Абдаллаха, но потом решили иначе в виду крайней непопулярности этого принца в народе и по зрелом размышлении возвели на престол Мохаммеда, приняв при этом все необходимыя предосторожности. Но еще до смерти султана эта борьба за престол ознаменовалась злодейством: Таруб, при всем своем влиянии не могшая убедить мужа передать престол ея сыну, задумала отравить султана; ея пособник Наср заказал известному в Кордове врачу сильно действующий яд, который потом отрекомендовал султану, как хорошее лекарство; но врач изготовивший яд, угадал намерение Насра и предупредил Абдеррахмана, который и приказал своему любимцу как бы для пробы предлагаемого лекарства выпить его самому. Наср принял затем по совету того же врача противоядие, но было уже поздно, и он умер в мучениях, сделавшись жертвою собственнаго замысла. Подобное же злодейство, но с другим исходом, совершилось позднее, в 888 г., когда брат султана Мондира, Абдаллах (II), желая занять престол, подкупил хирурга, который, пуская кровь Мондиру, причинил ему смерть при помощи отравленнаго ланцета. Сын этого самаго Абдаллаха, Мотарриф, умертвил по приказу отца своего брата Мохаммеда. Произвол, отсутствие закона влекли за собою неизбежно злодейския попытки, заговоры, убийства, коварство и насилие всякаго рода. Силы народа истощались в непрерывной борьбе, благосостояние падало, а внутренния неурядицы действовали деморализующим образом на умы населения.

Все изложенныя условия мало по малу расшатали могущество арабской монархии и подготовили будущее торжество христианских династий, укрепившихся на севере Пиренейскаго полуострова. Уже в XI в. последовало соединение королевств Кастилии и Леона при Фернандо Великом. К эпохе этого короля и его сыновей относятся подвиги знаменитаго Сида, национальнаго героя Испании в победоносной борьбе с маврами. В начале XII в. мусульманское господство на юге страны было вновь закреплено на время завоеванием Андалузии прибывшими из Африки Альморавидами; борьба затянулась еще на несколько веков, пока соединение королевств Арагонии и Кастилии в 1469 г. не объединило сил христианской Испании. В один год с открытием Новаго Света перед королем Фердинандом и королевою Изабеллой отворились ворота Гренады, и господство магометан на юго-западе Европы разрушилось почти одновременно с падением Золотой Орды и объединением Руси на востоке и с утверждением мусульманскаго полумесяца на развалинах Византийской империи.

Н. Аммон.