LVII. Господство Медичи во Флоренции
Положение Флоренции
История Италии во вторую половину средних веков отмечена развитием городской жизни и городских интересов, торговых и промышленных. Свободныя городския общины преобладают в северной и средней Италии. Их господство, ограниченное сначала городскими стенами, постепенно распространяется на окружающия местности; более сильныя и счастливыя общины подчиняют себе окрестные города,—несколько городских округов соединяются таким путем в одно государство. Но в то же время, с постепенным ростом внешняго могущества отдельных городов, свободныя демократическия учреждения приходят в упадок. Иногда богатыя фамилии захватывают власть при помощи наемных войск, иногда сами предводители этих войск становятся государями. Только в немногих местах сильная власть вырастает естественным путем, без больших волнений и без явнаго насилия, не разрушая старинных учреждений, но постепенно подчиняя их себе. Таково было господство Медичи во Флоренции.
На первый взгляд положение Флоренции совсем не обещало, что здесь будет богатый торговый город. Расположенная в стороне от большой торговой дороги с запада на восток, из Европы в Азию,—дороги, пробитой для европейцев крестовыми походами,—Флоренция в то же время почти совершенно отрезана от моря. Река Арно, на которой она стоит, летом слишком мелка; весною и осенью, когда в ней много воды, течение ея слишком быстро: для правильнаго судоходства она не может служить. К тому же морская торговля Тосканы издавна находилась в руках Пизы,—крупнаго торговаго центра уже в то время, когда история Флоренции еще не начиналась.
Но у Флоренции были свои сильныя стороны. По большой торговой дороге северной Италии проходили не одни купеческие караваны: здесь же шли немецкия полчища, столько раз опустошавшия Ломбардию; положение Тосканы, прикрытой стеною Апеннин было, сравнительно, безопаснее. Затем через Флоренцию тоже шла большая дорога, более торная, пожалуй, чем ломбардская,—дорога в Рим. Церковная столица средневековья была средоточием громаднаго хозяйства: со всей западной Европы папа собирал дань; тысячи пилигримов ежегодно приносили сюда свои сбережения. Флоренция стояла на берегу этого золотого потока; недаром здесь именно особенно развилась торговля деньгами, банковое дело. Зависимость от Рима выразилась в постоянном почти преобладании Гвельфской партии на берегах Арно. Только на короткое время (в XIII столетии) городом овладели Гибеллины,—но и это пошло на пользу Флоренции. Многия гвельфския семьи переселились во Францию, не потеряв, однако, связи с своей родиной: через них Флоренция завязала торговыя сношения с за-альпийскими странами, особенно развившияся в XIV—XV веках.
Климатическия условия средней Тосканы так же благоприятны, как и ея географическое положение. «Хорошо укрытая от холодных северо-восточных ветров Апеннинским хребтом, средняя Тоскана открыта со стороны Тирренскаго моря, откуда дуют теплые и сырые ветры тропическаго происхождения. Они не приносят с собою, однако, слишком много влаги: часть ея они оставляют на пути, задерживаемые сначала горами Корсики и Сардинии, затем невысокими горными отрогами, которые тянутся впереди Апеннин, между главною цепью и морем. Климат Тосканы умеренный и мягкий, свободный от тех резких перемен, которыя свойственны климату долины По. Веселый и ровный характер тосканцев, их тонкий вкус, свежее поэтическое чувство, их воображение, живое и в то же время не увлекающееся,—все это, без сомнения, в значительной степени объясняется климатом их прекрасной страны»(1). Климат или историческия условия тут виною, но у флорентинцев образовался особенный склад ума—чисто деловой, практический. Несмотря на платоновскую академию и проповеди Савонаролы, Флоренция не стала центром философскаго или религиознаго движения. За то флорентинцы были отличными хозяевами и охотно занимались хозяйством. В Тоскане легко вызревают оливки и виноград; почва, хотя и требует труда, за то вознаграждает труд очень хорошо. Но в этой стране, сдавленной между горами, вообще немного земли, годной для обработки; рабочих рук было больше, чем нужно: население скоплялось в городах, где этот избыток рабочей силы уходил в фабричную промышленность.
Промышленность
Первые шаги на этом пути были сделаны под покровительством церкви, вообще имевшей сильное влияние на судьбу Флоренции. Около 1240 года флорентийский епископ призвал из северной Италии монахов-гумилиатов, славившихся своими шерстопрядильными мастерскими. Монастыри в то время были почти единственными капиталистами, и нет ничего удивительнаго, что обрабатывающая промышленность нашла себе приют в их стенах. Скоро святые отцы нашли себе искусных подражателей среди туземнаго населения. К началу XIV столетия во Флоренции производились уже самыя тонкия сукна, расходившияся по всей Италии и далеко за ея пределами. Светская промышленность очень умело воспользовалась теми связями, которыя оставили ей в наследство гумилиаты: главными поставщиками шерсти для Флоренции были богатые монастыри Англии и Шотландии, державшие огромныя стада овец. Впоследствии не одна шерсть, но и грубыя шерстяныя ткани стали отправляться во Флоренцию, где оне ловкими мастерами превращались в тонкая сукна. Эта переделочная промышленность так развилась, что для нея был основан особый цех (в 1338 г.), имевший конторы повсюду за границею, главным образом во Франции. Около 1350 года число мастерских, занятых изготовлением сукон, доходило до 200, выпускавших от 70 до 80 тысяч штук материи на сумму 1,200,000 флоринов(2), около 16 милл. рублей на наши деньги. Почти такие же размеры имела выделка шелковых тканей, единственная отрасль флорентийской промышленности, сохранившая значение до наших дней. По сумме сбыта Флоренция занимала совершенно исключительное положение в ряду средневековых городов. Но ея европейское значение основывалось все же не на этом: Флоренция-банк совершенно затмевала собою Флоренцию-фабрику.
Банки
Торговля деньгами была национальным промыслом флорентийцев: им приписывали самое изобретение векселя. В этом случай они круто разошлись с теми нравственными понятиями, которыя постоянно поддерживала католическая церковь. В средние века не понимали, что деньги, золото—только орудие обмана, только, так сказать, представитель капитала, а не самый капитал; что, давая взаймы золото, дают, в сущности, известную производительную силу, которая может быть приобретена на это золото путем обмана, и, будучи употреблена, как следует, непременно даст доход. Всего этого процесса не сознавали, обращали внимание только на самыя деньги, и так как металл, сколько бы он ни лежал, не увеличится и не уменьшится, то происхождение процента оказывалось совершенно непонятным. В сущности, платя проценты, должник только делится с заимодавцем тем доходом, который и без того принес бы капитал при производительном употреблении; проценты становятся лихвою, вымогательством только в том случае, когда они превышают возможный доход.
Для средневекового человека всякий рост был вымогательством, делом безнравственным, заслуживающим наказания. Каноническое право неуклонно проводило эту точку зрения; ее разделяли лучшие представители общества того времени, и постановления против «ростовщиков» перешли в светское законодательство многих средневековых государств. Но в торговых городах Италии потребности коммерческаго оборота брали верх над предписаниями церкви; попытки бороться с законами хозяйственной жизни народа приводили только к лицемера. Запрещали брать рост,—в долговую расписку включали обязательство «поблагодарить» заимодавца, при чем «благодарность» нередко составляла 20—30% данной взаймы суммы. Само государство не гнушалось обходить закон. Флорентийская республика не раз занимала у своих граждан деньги для военных целей: в Италии того времени войны велись, по большей части, наемными солдатами. Путем таких займов образовался государственный долг (Monte commune), разумеется, не безпроцентный: Monte давал 5% в год. В 1362 году, во время войны с Пизой, когда Флоренция была в очень затруднительном положении, за 5% никто не соглашался рисковать своими деньгами. Один нотариус нашел средство помочь горю: он предложил—платить попрежнему 5%, но за 100 флоринов выдавать расписку на 300. В действительности это был совершенно ростовщический % даже с нашей, современной точки зрения; за то на бумаге закон был соблюден. Само собою разумеется, что подобное поведение государства никак не могло увеличить безкорыстие граждан. Дороговизна кредита, развившаяся отчасти именно благодаря запрещениям, делала грех еще более соблазнительным. Уже во времена Данте флорентийцы всех сословий,—даже из стараго дворянства,—занимались ростовщичеством. Великий средневековой поэт дает страшную картину наказания флорентийских ростовщиков в аду (Ад, XVII, 43—78), не называя их по имени; но описание гербов на кошельках, привязанных на шею грешникам, ясно дает понять, что мы имеем перед собою представителей лучших фамилий Флоренции. В 1422 г. в городе было 72 банкирских конторы,—считая, впрочем, тут и простыя меняльныя лавки. Сумма наличных денег, находившихся в обращении, достигала 2 миллионов флоринов,—по теперешнему курсу это составило бы около 28 миллионов рублей. Сумма сделок на товары и другия ценности не поддается исключению. По всей Европе была раскинута сеть флорентийских контор; короли Англии и Франции были главными должниками. Когда Эдуард III отказался платить свои долги (1346 г.), флорентийские банкиры потеряли почти полтора миллиона флоринов; тысячи флорентийцев, принимавших участие в их операциях в качестве пайщиков, разорились вследствие этого; но влияние города было уже так прочно, что даже подобное несчастие не пошатнуло положения Флоренции, как денежнаго рынка Европы.
Торговый класс
Нельзя было ожидать, чтобы люди, которым удалось приобрести такое значение за пределами Италии, удовольствовались вторым местом у себя на родине. Одновременно с развитием промышленности и торговли растет политическое значение торгово-промышленнаго класса. До XIII века управление Флоренциею находилось в руках дворянства средней Тосканы; в течение этого столетия начинают возвышаться торговые и ремесленные цехи, сначала «старшие», обнимавшие высшие классы городского населения; их было 7. Здесь мы видим представителей денежнаго капитала, купцов и менял (Cambio); господствующей отрасли промышленности, в лице ткачей шерстяных и шелковых материй (Arti «della Lana» и «della Sete»); наконец—средневековая особенность—представителей научнаго образования, юристов и врачей, организованных на подобие ремесленников. Значение цехов в жизни города подкреплялось городским ополчением, устройство котораго было тесно связано с цеховым устройством. В этом был уже важный шаг вперед—военная защита Флоренции не была исключительно делом дворянскаго, рыцарскаго войска: рядом с ним самостоятельное место занимает корпус горожан. Скоро эти последние заявили притязание на такую же самостоятельность в городском управлении. Совет «четырнадцати», где преобладало дворянство, был заменен советом «приоров», которые выбирались из всех классов населения,—с важным ограничением, однако,—чтобы избранный непременно принадлежал к одному из цехов (1282 г.). Из учтивости членов совета называли «синьорами» (господами): отсюда и новое учреждение известно под именем синьории, «совета господ». Дворянство не хотело уступить без борьбы, но на стороне горожан были все преимущества: и богатство, и военная сила, и сознание своей правоты, сознание того, что власть в городе должна принадлежать его населению, а не окрестным землевладельцам.
Ряд столкновений привел лишь к тому, что дворянство было вовсе устранено от участия в управлении: было постановлено, что не принадлежащие к цехам не могут ни выбирать, ни быть выбираемыми ни в одну из высших государственных должностей. Совет приоров получил председателя с широкими полномочиями, непременно «человека из народа»—popolane. Новый магистрат носил название gonfaloniere di giustizia—«знаменосца справедливости»; гонфалоньерами назывались начальники отрядов городского ополчения: это имя как нельзя лучше обрисовывало характер новой должности—охрану вооруженною рукой народных прав от покушений со стороны знати (1293 г.). Впрочем, у горожан были теперь под руками более мирныя и, в то же время, более надежныя средства борьбы. Неограниченно господствуя над законодательством, буржуазия провела целый ряд постановлений, мало-по-малу отнявших у дворянской партии ея материальныя средства. Было отменено крепостное право во всех его видах; лишившись даровой рабочей силы, дворяне-землевладельцы по большей части должны были заложить свои земли городским капиталистам, которые стали постепенно хозяевами не только внутри городских стен, но и во всем «графстве» (городском округе), а скоро и во всей средней Тоскане. В XIV—XV веках борьба старых партий уже мало заметна: двойной—иногда даже тройной—налог с дворянских семейств был ея последним следом. Но скоро начался раздор среди самих победителей.
Борьба в среде цехов
Переворот конца XIII столетия был делом старших, более древних цехов, которые поспешили им воспользоваться, прежде всего, для себя: вновь образовавшияся ремесленныя корпорации—к прежним семи с течением времени прибавилось еще 14—должны были довольствоваться вторым местом. Еще ниже стояло множество рабочих, вовсе не имевших голоса в цеховом управлении. Увеличение размеров производства делало неизбежным разделение труда; вся подготовка шерсти для тканья—чесанье, мытье и проч.—находилась в руках не мастеров-шерстопрядильщиков, а особых рабочих, не имевших своего цеха, но приписанных к Arte della Lana. В таком же положении находились красильщики и многие другие. Все это были люди зависимые и притом искусственно удерживаемые в зависимом положении: им не разрешали устроить особый цех, чтобы сохранить все преимущества за старою корпорацией, к которой они были приписаны. Внутри самих цехов не было и не могло быть согласия. Средневековой промышленный строй был разсчитан на мелкое производство; цеховой «мастер» того времени ближе всего походит на небогатаго ремесленника наших дней. Совсем не таков был флорентийский «меняла», имевший конторы в Лондоне и в Антверпене, или «суконщик», который держал сотню рабочих. Во Флоренции, собственно, уже была налицо крупная промышленность, с ея обычным следствием—сосредоточением капитала в немногих руках. Мастера цехов при удаче становились крупными фабрикантами, а при неудаче спускались до уровня простого рабочаго на чужой фабрике. Последнее случалось настолько часто, что правительство должно было издавать особые законы, запрещавшие обращаться с мастерами, как с простыми рабочими.
Все это объясняет крайне враждебное отношение рабочаго населения к зажиточным гражданам, стоявшим во главк цехов. Здесь мы видим оборотную сторону блестящаго промышленнаго развития Флоренции: накопленными богатствами воспользовались далеко не все флорентийцы. Но это была еще не вся беда: нужно припомнить, что цехи в то же время правили городом, что люди, стоявшие во главе цехов, были, таким образом, законодателями и судьями остального населения. Народ, «popolo», во имя котораго велась борьба с дворянством, в сущности был устранен от всякаго участия в управлении. Но по форме оно продолжало быть народным: народ продолжал считаться господином города, хотя и не был им в действительности. Это противоречие постоянно подбавляло пищи недовольству низших классов населения: рабочая масса, плохо понимая отдаленныя экономическия причины такого положения вещей, жила в твердом убеждении, что можно одним ударом «возстановить справедливость», т. е. свергнуть господство богатых. Уже в 1342 г. этим воспользовался кондотьер Готье де Бриенн, герцог афинский, который, опираясь на рабочие классы, попытался установить во Флоренции нечто в роде античной тираннии. Тридцать лет после того, как он должен был удалиться из города, партийная вражда между самими членами правящей олигархии послужила поводом к новому, гораздо более опасному взрыву. Народ, Ciompi («оборванцы»), как его презрительно называли богатые купцы, на этот раз поднял мятеж от своего имени и потребовал уступок прямо в свою пользу. Нецеховые и члены младших цехов добивались большинства в синьории и успели провести одного из своих вождей в гонфалоньеры. Но толпа оказалась совершенно неспособною к последовательной политике. Синьория не посмела отказать народу в его справедливых и разумных требованиях: были устроены новые цехи, куда вошли прежние «приписные» рабочие. Но когда чернь стала самовольно расправляться с теми, кого уличная молва ославила, как врагов народа, тогда более умеренные и разсудительные отделились от возставших, произошел раскол среди народной партии, и олигархия воспользовалась этим, чтобы снова забрать власть в свои руки.
Олигархия купцов
Под влиянием такой ожесточенной, нередко кровавой борьбы складывался государственный строй Флоренции. Управление купеческой олигархии могло быть только деспотическим: подчинить население города против воли ничтожному меньшинству можно было только при помощи страха. Отсюда идет частое применение исключительных мер—чрезвычайных судов и проч. Для этой цели пользовались учреждениями и обычаями, оставшимися от времен борьбы Гвельфов с Гибеллинами. В половине четырнадцатаго столетия особое значение получили «вожди гвельфской партии—capitani di parte guelfa—магистратура, в свое время направленная против Гибеллинов, а теперь, за неимением их, против всех врагов олигархи. Некогда Гибеллины были устранены от общественных должностей, вместе со всем своим потомством: особенность тогдашних юридических понятий состояла в том, что политическая кара распространялась на все семейство; с образчиком подобнаго осуждения целой фамилии мы встретимся впоследствии, в очень позднюю эпоху, после заговора Пацци (1478 г.). В половине XIV столетия стали применять этот закон к наиболее опасным противникам господствующей партии, под тем предлогом, будто они—потомки Гибеллинов; это называлось ammonitio. Но исключительными мерами нельзя было пользоваться постоянно, оне раздражали народ: недовольство «капитанами гвельфской партии» было одною из самых главных причин возстания Ciompi. Нужно было учреждение, которое бы действовало правильно и постоянно,—притом не так заметно и не нарушая слишком явно народных интересов. Этой потребности удовлетворяло то, что итальянцы называли lо stato (собственно «государство», но здесь это технический термин) и что, нужно заметить, существовало не в одной Флоренции. Задача была такая: требовалось сохранить выборное начало, но при этом не допускать к высшим должностям ни одного сомнительнаго лица,—сомнительнаго с точки зрения олигархии, конечно. На первый взгляд это было очень трудно: власть принадлежала вечу, parlamentum,—собранию всех граждан, довольно случайному по своему составу, как все подобныя собрания. От настроения случайно собравшейся толпы зависело дело: необходимо было подобрать настроение, и достигалось это следующим путем. Выбирали удобную минуту,—обыкновенно после только что подавленнаго возстания или заговора,—созывали parlamentum, где в такую минуту преобладали, конечно, сторонники олигархии—и выбирали синьорию сразу на несколько десятков сроков вперед (приоры сменялись каждые два месяца). Имена избранных, в числе которых, разумеется, не было ни одного неблагонадежнаго человека, помещались в особый мешок, и каждые 2 месяца по жребию вынимали столько имен, сколько было нужно. Таким образом, состав правительства был заранее определен, правящее меньшинство на много лет вперед получало в свои руки все законныя средства управления республикой—не было необходимости на каждом шагу прибегать к силе. Но по временам все же дело не обходилось без тираннических средств: казни и ссылки были обычным явлением, особенно после возстания «оборванцев». Деспотизм, создание котораго часто приписывается Медичи, в сущности был уже готов к концу XIV столетия.
Альбицци и Медичи
Обычай fermare lo stato, закреплять государственное управление за властным и богатым меньшинством, стал роковым для Флоренции. Это уже было не партийное правительство, а правление одной партии. Нечего было и думать о том, чтобы добиться законным путем каких-нибудь преобразований. Масса населения постепенно привыкла к мысли, что общественныя дела ея не касаются. После ожесточенной политической борьбы XIII—XIV веков наступило затишье; политический кругозор сузился—борьба партий превратилась в соперничество влиятельных семейств между собою. Мало-по-малу народ приучился возлагать все надежды на перемену лиц, а не направления,—на то, что среди самой олигархии появятся люди, расположенные к народу. Надежда не замедлила оправдаться; само собою разумеется, что среди купечества не оказалось безкорыстных народолюбцев: но нашлись люди, которые поняли, что народ—сильное оружие в борьбе за власть, и воспользовались этим оружием. Правящая олигархия далеко не была однородна по своему составу: рядом с обыкновенными богатыми купцами здесь были люди, занимавшие по своему богатству и влиянию совершенно исключительное положение. После возстания 1378 г. преобладающее значение получила семья Альбицци: они стояли во главе, когда шла борьба с народною партией, им купечество было обязано своею победой,—естественно, что stato составилось, главным образом, из их родственников и друзей. Но Альбицци не были настолько сильны, чтобы вовсе устранить от участия в управлении другия влиятельныя фамилии. Среди них скоро стала выделяться одна, к которой народ видимо был больше расположен, чем к прочим членам stato. Это были Медичи.
Уже в XIV столетии самые богатые банкиры Флоренции, они приобрели колоссальное состояние с тех пор, как в их руки перешли денежныя дела римской курии. Первый раз они выдвигаются в ту решительную минуту флорентийской истории, о которой уже не раз приходилось упоминать,—во время возстания Ciompi. В начале движения громче всех раздавалось имя Медичи. Глава фамилии, Сальвестро, тогда «гонфалоньер справедливости», разойдясь с большинством правящей партии, первый созвал народ на площадь, обещая освободить город от тираннии «немногих могущественных людей». Он не сумел справиться с вызванною им самим бурей, но у народа навсегда осталось представление о семье Медичи, как о защитниках народных интересов. Когда, 15 лет спустя, рабочие вновь поднялись, выведенные из терпения злоупотреблениями, толпа прежде всего отправилась к дому тогдашняго главы семьи, Вьери де-Медичи. Но, наученные горьким опытом Сальвестро, Медичи стали хладнокровнее: Вьери воспользовался своим влиянием только для того, чтобы успокоить волнение.
В начале следующаго столетия видное положение в государстве заняло потомство дальняго родственника Сальвестро,—Аверардо де Медичи. Констанцский собор составил счастье этой ветви фамилии; как у многих великих событий мира, здесь была своя, малозаметная для публики, денежная сторона. Пока решался вопрос о судьбе Гуса и реформе церкви, папские банкиры решали свои дела. К концу первой четверти XV века, Джованни, сын Аверардо, стал одним из самых богатых людей в Европе. Естественно, что ему не нравилось подчиненное положение и что он, если не прямо враждовал с Альбицци, то, по крайней мере, держался от них в стороне; так же естественно, что народ больше сочувствовал ему, представителю популярной фамилии, нежели вождям олигархии. С своей стороны, Медичи не пропускал случая увеличить эту популярность: удобный повод представила внешняя политика Альбицци.
В то время как Медичи опирались на реальную, действительную силу капитала, Альбицци держались, главным образом, своими способностями и удачей. Чтобы сохранить за собою власть, они постоянно должны были доказывать, что они нужны и полезны, что без них олигархия не обойдется. Отсюда ряд смелых, блестящих предприятий, приобретение земель и городов, частью оружием (Пиза, 1406), частью покупкой (Ливорно, 1421): при Альбицци было положено прочное основание территориальному объединению Тосканы под властью Флоренции. Внешнее могущество республики отчасти заставляло народ забывать об утрате политической свободы, но здесь же была и обратная сторона: такая политика требовала много денег; пока она шла удачно, их еще платили безропотно. Но война, начатая в двадцатых годах с Миланом из-за Романьи, кончилась поражением,—и Альбицци сразу стали терять доверие даже в рядах своей партии. Число сторонников Медичи быстро росло, а в народе начался глухой ропот на—действительно невыносимую—тяжесть налогов. Главным образом, при участии Джованни была проведена податная реформа,—в каком духе, это покажут несколько цифр. По новой системе обложения (catasto), гражданин платил тем больше, чем он был богаче: сообразно с этим, один из влиятельнейших друзей Альбицци, Никколо да-Уццано, вместо 16 флоринов, которые он вносил прежде, стал платить теперь 250. В то же время 8,000 беднейших граждан были совсем или отчасти освобождены от налогов.
Дальнейшия события были совсем не таковы, чтобы поправить пошатнувшееся положение Альбицци: война с Миланом возобновилась, и без всякаго успеха для Флоренции; еще чувствительнее была несчастная осада Лукки: в этой соседской войне со старинным врагом Флоренции пострадало столько же самолюбие, сколько казна республики. Чем больше падал авторитет правительства, тем больше росло влияние Медичи. Становилось все очевиднее, что столкновение неизбежно: но бороться с Медичи было не так легко. Они теперь не звали народ на площадь, как некогда Сальвестро, но их влияние чувствовалось всюду; в первый раз олигархи должны были почувствовать всю невыгоду своей системы управления. То, что при свободных учреждениях происходило бы открыто и допускало открытую борьбу, теперь творилось во мраке, за кулисами: до наступления решительной минуты нельзя было узнать, кто за, кто против Альбицци. Тактика Медичи была очень проста, и в то же время наверное достигала цели. Располагая громадными денежными средствами, они раздавали деньги направо и налево, стараясь приобрести как можно больше личных друзей; множество флорентийцев, особенно средняго класса, были им обязаны,—и, конечно, готовы были стоять за них в минуту опасности. На этой почве Альбицци не могли с ними соперничать; правда, их сторону держал другой флорентийский богач, Палла Строцци, но он был больше гуманист и меценат, чем политик. Во главе их противников, напротив, скоро стал безспорно самый выдающийся государственный человек, каким тогда обладала Флоренция: сын Джованни, Козимо де-Медичи.
Козимо де-Медичи
Когда умер его отец (в 1429 г.), Козимо было уже 40 лет; на его глазах и при его непосредственном участии составилось громадное состояние семьи. С ранней молодости он был посвящен во все дела своего отца и в борьбе с своими противниками на бирже научился с несравненным искусством владеть тем оружием, которое должно было теперь доставить ему победу в борьбе политической. На его стороне было то преимущество, что он не был принужден лично мешаться в дело: его деньги делали все, что нужно; действовать и совершать ошибки Козимо предоставлял своим противникам. По наружному виду это был самый безобидный из граждан Флоренции. Слабый и хилый,—подагра была наследственной болезнью Медичи,—скромный и учтивый в обращении, он проводил большую часть времени на своей вилле, в обществе своих друзей-гуманистов или за работою в своем саду, повидимому, не заявляя притязаний на первенство даже в своей партии: вождем сторонников Медичи все считали некоего Пуччьо Пуччи,—который, само собою разумеется, не имел никакого значения.
Враг надвигался на Альбицци медленно и незаметно, но неуклонно, с каждым годом захватывая все больше почвы. Никакая плотина не в силах была остановить поток медичейских капиталов. В отчаянии, вожди олигархии решились прибегнуть к насилию,—единственное, что нужно было, чтобы дать поведению Медичи полное нравственное оправдание. Грубость средства, которое было пущено в ход, ясно показывала, что Альбицци и их друзья потеряли самообладание. В числе кандидатов в синьорию—мы знаем, что они были заранее известны,—находился некто Бернардо Гваданьи, человек хорошей семьи, но разорившийся, вечный недоимщик перед государственным казначейством. Альбицци заплатили его недоимки; за это он должен был, когда дойдет до него жребий, употребить свою власть против Козимо Медичи. В сентябре 1433 г. он стал гонфалоньером и приступил к делу. Козимо вызвали в город под предлогом совещания о государственных делах; когда он прибыл во дворец синьории, он был внезапно арестован по обвинению в измене, якобы учиненной им во время войны с Луккой;—это была явная, для всех очевидная ложь. Тем временем народ был созван на площадь,—оцепленную вооруженными друзьями Альбицци, для выбора «балии», комиссии с чрезвычайными полномочиями,—обычное средство флорентийских государственных переворотов. На этот раз целью балии был суд над Козимо,—по обычной форме, прибавлено было и преобразование государственнаго управления, но, конечно, не в этом было главное дело. Сидя в одной из башен дворца синьории, Козимо мог слышать шум народной сходки, смешивавшийся с бряцанием оружия и звоном вечевого колокола, созывавшаго членов балии. Не раз ему казалось, что все кончено; но деньги и здесь одержали победу над открытою силой. Сторож его тюрьмы явился первым его пособником: через него Козимо вошел в сношения с человеком, от котораго зависела судьба пленника. Гваданьи, за деньги согласившийся осудить Козимо, не затруднился за деньги отпустить его на волю: когда гонфалоньер положил в карман тысячу флоринов, балия нашла, что изгнание будет достаточным наказанием для подсудимаго. Это была бы тяжелая кара для всякаго другого флорентийца, но не для Медичи, три четверти капиталов котораго были помещены за границей. Все окончилось тем, что Козимо должен был уехать из Флоренции; он отправился в Венецию, где его приняли не как изгнанника, а как государя. Само флорентийское правительство нуждалось в услугах опальнаго банкира: все время синьория вела с «изменником» правильную переписку. Дело приняло характер комедии, в которой самая благородная роль досталась Козимо, а самая некрасивая пришлась на долю Альбицци.
Число их сторонников быстро уменьшалось, между тем как противная партия росла. Вожди олигархии, повидимому, отчаялись в своем успехе: по крайней мере, целый почти год они оставались в бездействии. Наконец, синьория оказалась переполненной друзьями Медичи: тогда их враги вышли из оцепенения, но только для того, чтобы сейчас же перессориться между собою. Между тем как одни,—и во главе их Ринальдо Альбицци, представитель семьи, требовали насильственных мер,—Палла Строцци и его друзья находили дальнейшую борьбу безполезною. Покинутый всеми, Ринальдо должен был искать убежища под кровом папы Евгения IV, проживавшая тогда во Флоренции Ему удалось спасти свою жизнь, но не свое положение: почти в полном составе недавно правившая партия должна была пойти в изгнание. Каждому был указан для жительства особый город, котораго он не смел оставить под страхом конфискации всего имущества, и не было почти ни одного города Италии, где бы не жили флорентийские изгнанники. Многим из них не пришлось снова увидеть родину: все более или менее разорились. Приговор, состоявшийся относительно Козимо, был уничтожен, и он приглашен вернуться обратно. Толпы народа всюду встречали его, начиная от самой тосканской границы; все население Флоренции вышло на Via Larga, где он должен был ехать. Но Козимо скромно пробрался в город окольным путем, почти никем не замеченный, и прежде всего отправился во дворец синьории, чтобы засвидетельствовать свое почтение законному правительству.
Тиранния Козимо
В действительности, правительство помещалось в его собственном доме: с этих пор (сентябрь 1434 г.) до его смерти (1 августа 1464) ни одно государственное дело не совершалось без его согласия. Внешняя политика была в его исключительном заведовании, так что для иностранцев Козимо Медичи представлял собою Флоренцию. Банкирский дом Медичи сам по себе был превосходной дипломатической организацией; своими безчисленными разветвлениями он охватывал всю Европу. В Лондоне и Брюгге, в Женеве и Авиньоне, в Лионе, в Милане, в Венеции были его отделения: везде он держал в своих руках нерв всякой политики—государственный кредит. Когда король неаполитанский заключил с Венециею союз против Флоренции, Медичи закрыли для них свои кассы, и, несмотря на военное превосходство союзников, они должны были просить мира. Но и военная сила приобретается на деньги: особенно в ту эпоху наемных войск, число солдат точно соответствовало числу флоринов, которыми располагало государство; лучшие кондотьеры Италии,—Сфорца впереди других,—были к услугам Флоренции, благодаря медичейскому банку. Его влияние чувствовали на себе самые могущественные государи Европы. После небольшой флорентийской республики король Людовик XI встречал, с блестящею свитой, за две версты от города, и все время разговора стоял без шляпы, потому что флорентийский посланник не хотел накрыться(3). Для флорентийцев это не было только удовлетворением пустого тщеславия: интересы множества граждан зависели от тех отношений, в каких Флоренция была к другим государствам. В 1469 г. во Франции считали 24 флорентийских фирмы, в неаполитанском королевстве 37, в Турции не менее 50, и у каждой было, конечно, не мало вкладчиков. Очевидно, Флоренция не могла найти лучшаго министра иностранных дел, чем Козимо; влияние на международныя отношения было всегда самым прочным устоем господства Медичи: с утратой этого влияния пала их власть. Во внутреннем управлении Козимо был гораздо менее самостоятелен: здесь положение дел немногим изменилось со времен Альбицци, только люди были другие. В новой олигархии было больше дисциплины, она больше зависела от Медичи, чем старая от Альбицци, но все-же это была олигархия. Выборы в высшия государственныя должности сначала были поручены особой комиссии (accopiatores), но потом вернулись к старой системе образования stato: во всяком случае, Козимо мог влиять на замещение приоров и гонфалоньера только косвенно. Нужно было особенное искусство, чтобы при таком устройстве, приспособленном к правлению партии, проводить свою личную волю. Козимо обладал этим искусством: по своему обыкновению незаметно, не выдвигаясь вперед, он умел безследно уничтожать своих врагов и крепко держал в руках друзей. Для этого ему нужно было только не выпускать из-под своего влияния распределения налогов. Он усовершенствовал систему раскладки, проведя еще дальше начало прогрессивности, как теперь говорят, т. е. относительное повышение налога по мере увеличения средств плательщиков. Все граждане были разделены на 14 классов: низший платил 4, высший 331/3% своего дохода. Повидимому, дело шло о том, чтобы облегчить бедняков, но применялся новый закон так, что последствием было разорение богатых противников Козимо. В итальянских городах того времени,—как и в городских общинах античнаго мира,—власть государства над личностью была очень велика: интерес отдельнаго гражданина не принимался в расчет, когда дело шло об интересе общины,—по известному афоризму: «salus populi suprema lех». Оттого при определении облагаемаго податью имущества больше всего заботились об увеличении государственнаго дохода, а не о справедливости. Какой произвол здесь допускался, видно из слов одного современника Медичи, написавшаго около 1430 г. наставление своему сыну о том, как жить на свете и устраивать свои дела. Перечислив разныя средства избавиться от несправедливаго обложения, автор советует, если они не помогут,—не платить вовсе и возмутиться против общины. «Старайся,—говорит он сыну,—так распорядиться твоим имением, чтобы у тебя не могли его отнять... закопай деньги в землю, или пусти в заграничную торговлю, или зашей в платье и перевези в Венецию или Геную и там помести под вексель. Устрой так, чтобы отделаться потерею 1/3 или 2/5 своего состояния». Последния слова особенно характерны: они показывают, до каких невероятных в наши дни размеров мог доходить налог. Представим себе теперь, что комиссия, ведавшая раскладку податей, состояла из людей зависевших от Медичи,—что не трудно было устроить: нам будет понятно, какою громадною властью располагал Козимо. Он не стеснялся ею пользоваться. Джаноццо Манетти, гуманист и государственный человек, употребивший всю жизнь на службу республике и научныя занятия, осмеливался держать себя слишком самостоятельно: его обложили так, что в несколько лет он должен был заплатить 135,000 флоринов (почти полтора миллиона рублей на наши деньги), и из богача превратился в нищаго.
Деятельность Козимо во Флоренции
Держа в своих руках кошельки всех граждан, открывая широкий кредит тем, кто был на его стороне, безжалостно разоряя всех, кто был хоть сколько-нибудь подозрителен, Козимо мог продолжать свою любимую политику,—никогда не выступая лично, всегда давать чувствовать свое влияние. Став почти государем Флоренции, он вел такой же скромный образ жизни, как прежде. Он был все так же учтив и предупредителен; сам человек уже пожилой, он на улице всегда уступал дорогу людям старше себя. Живя больше на вилле—деревенский воздух был полезен для его слабаго здоровья,—он по утрам работал в своем винограднике или фруктовом саду, сам прививал и подрезывал деревья, и толковал с местными крестьянами о разных хозяйственных делах. У него была чисто флорентийская страсть хозяйничать и строиться: в городе он продолжал,—в больших размерах, конечно,—делать то же, чем занимался в своем имении. Он канализировал Арно, развел сады на городских пустырях—Флоренция была застроена не особенно плотно;—воздвиг целый ряд монументальных сооружений: церковь св. Лаврентия, монастырь св. Марка, аббатство Фиезоле, множество приделов и капелл в других церквах отстроены частью им, частью при его главном содействии. Тут, впрочем, действовали и другое мотивы, кроме страсти к постройкам. Один из его биографов разсказывает, что Козимо постоянно мучили укоры совести: ему казалось, что богатства приобретены им не вполне угодными Богу путями. Употребив часть своих капиталов для благочестивых целей, он надеялся этим очистить свою душу. Но Козимо не было чуждо и более глубокое, более серьезное отношение к нравственным вопросам. Под старость часто видали его задумчивым; иногда он по целым часам не произносил ни слова. Его жена, наконец, спросила его, почему он все молчит? «Когда ты переезжаешь в деревню, ответил Козимо, ты две недели обдумываешь все, о чем тебе нужно позаботиться: неужели тебе кажется, что меньше забот у человека, который собирается переселиться в другой мир?» Едва ли не в этих мучительных размышлениях о том, что ждет его за гробом, лежит причина его интереса к платоновской философы,—интереса, во всяком случае, неожиданнаго в деловом человеке. Любопытно, что деловыя привычки вполне совмещались с серьезным настроением сердечно сокрушеннаго человека: увлекаясь Платоном, он и здесь поступает, не спеша и обдуманно, с полным сознанием цели и средств, которыя нужны для ея достижения; приискивает молодого человека, обещающаго быть хорошим профессором философии—известнаго Марсилио Фичино—заботится о его образовании, составляет для него план занятий на несколько лет, словом—неутомимо, в течение долгаго времени, преследует свою цель и, наконец, под старость становится внимательным слушателем своего молодого воспитанника. В более грубой форме тот же контраст можно наблюдать при его благочестивых постройках: желание очистить свою душу нисколько не мешало Козимо быть экономным и разсчетливым до скупости. Материал, особенно дорогия краски—ультрамарин и золото, выдавались художникам в пределах крайней необходимости. Сохранилось письмо (1459 года) одного живописца—Беноццо Гоццоли—к Пьеро Медичи, сыну Козимо: художники слезно выпрашивает у Пьеро, очевидно, не решаясь обратиться к самому старику,—выдать ему 50 флоринов и купить ультрамарину: робкий, боязливый тон письма ясно показывает, что такая щедрость была не в обычае у Медичи. Нужно, впрочем, заметить, что художников в то время не отличали от простых ремесленников; в лучшем положении были литераторы. Их больше уважали—уже потому, что от них зависели слава или забвение в потомстве; а славой в ту пору,—в эпоху сильнейшаго влияния античнаго мира и его воззрений—очень дорожили. К голосу литературы внимательно прислушивались; ея представителей старались иметь на своей стороне, а потому к ним были гораздо щедрее. Личные вкусы Козимо также влекли его в эту сторону: оттого здесь отношения были более близкия и дружественныя. Когда знаменитый гуманист Никколи нуждался в деньгах, Козимо велел своему флорентийскому банку выдавать ему за свой собственный счет столько, сколько тот спросит. Не жалел он денег и на удовлетворение другой потребности ученых и писателей, особенно дававшей себя чувствовать в то время: на устройство библиотек. Это было самое полезное для европейской культуры проявление хозяйственных наклонностей Медичи: редко где так кстати были его способности дельца-организатора. В наши дни книги достаются относительно легко, и мы с трудом можем себе представить, что стоило собрать порядочную библиотеку в те времена. Книгопечатание явилось лишь в самом конце жизни Козимо, а рукописи были страшно дороги. Никколи завещал свое собрание книг государству с тем, чтобы доступ к ним был открыт для всех,—это была первая в Европе публичная библиотека. Флорентийцы, конечно, не замедлили в точности сосчитать и оценить книги: оказалось 800 манускриптов, всего ценою на 6,000 флоринов; средним счетом каждая рукопись стоила, следовательно, 71/2 флоринов:—около 105 рублей; но особенно тщательно переписанныя или украшенныя миниатюрами стоили гораздо дороже, порой несколько тысяч рублей. Иногда покупка была совсем невозможна,—существовал, например, только один экземпляр, с которым владелец не желал разстаться: при отсутствии правильнаго книгоиздательства это случалось сплошь и рядом. Тогда оставалось одно,—заказать новую копию, т. е. найти достаточно образованнаго человека,—особенно, если дело шло о переписке греческой рукописи,—отправить его туда, где хранился оригинал, содержать там его на свой счет, пока он не кончит работы, да еще заплатить ему порядочное вознаграждение. Понятно, почему иным небогатым ученым,—в том числе и Никколи,—казалась удобнее самим списывать сочинения, если их не было в продаже. Только Козимо Медичи мог держать целую канцелярию переписчиков, 45 человек, которые в 22 месяца приготовили для него 200 томов. Только с его средствами можно было основать целый ряд богатых и прекрасно устроенных библиотек: San Giorgio в Венеции—в благодарность за радушный прием в дни изгнания, а во Флоренции—в монастырях Сан-Марко и Фиезоле, им обстроенных. В первую из двух флорентийских поступили и рукописи Никколи, помещенныя в обширном зале, открытом для всех желающих. Нужно сказать, что время тогда было чрезвычайно удобное для таких предприятий: оживленныя сношения с Византией, благодаря переговорам о соединении церквей, открыли для западной Европы книжныя сокровища Константинополя. С другой стороны, Констанцский собор был целой эпохой в книжном деле: итальянские гуманисты, принадлежавшие к папской курии, имели здесь случай познакомиться с библиотеками немецких монастырей. Особенно прославился своими открытиями на этом поле близкий с Медичи Поджио Браччиолини. Книжный рынок быстро наполнился,—тому, кого не стесняли издержки, оставалось только выбирать. Книжное собрание Козимо,—особенно множество манускриптов древних классиков, до сих пор привлекает во Флоренцию ученых филологов. Устав основанной им библиотеки Сан-Марко, написанный Томазо де-Сарцано,—будущим Николаем V, гуманистом на папском престоле, а в то время скромным ученым,—стал образцом для всех подобных учреждений Италии. Другия библиотеки, напр., знаменитая урбинская, наполнялись копиями с медичейских рукописей.
Вероятно, Козимо никогда не думал, что его библиотека будет самым прочным воспоминанием о Медичи. Его современники во всяком случае больше ценили то, что он сделал для роднаго города, нежели то, что он сделал для всех образованных людей. По постановлению синьории на памятнике Козимо было вырезано, что флорентийский народ назвал его «отцом отечества» (Cosmus Mediceus decreto publico pater patriae). Трудно сказать, любили ли действительно флорентийцы своего некоронованнаго государя. Реформой налогов он осуществил одно из главных требований народной партии в 1378 г. Но мы видели, что облегчение бедняков не было действительной целью этой реформы: она была направлена против богатых, не желавших подчиняться власти Медичи. Многие были лично обязаны Козимо,—и в этом он сам видел главную поруку своего господства; не раз говорил он, довольно цинически, что сделал в своей жизни лишь одну ошибку—начал раздавать деньги слишком поздно. Как бы то ни было, за тридцать лет его управления народ привык видеть Медичи во главе города, многие привыкли также пользоваться их поддержкой в торговых делах. Этого было достаточно, чтобы масса населения была на их стороне: принимать непосредственное участие в управлении низшие классы уже давно отвыкли. Не так легко было удовлетворить членов stato. Пока был жив Козимо, его авторитет как перваго делового человека Флоренции, признавался всеми. Но чем старше становился глава семьи, тем больше обнаруживалось, что уважение относилось к личности, а не к установившейся форме управления. В предвидении близкой кончины Козимо, его ближайшие помощники явно готовились занять первое место и устранить от власти его потомство. С другой стороны, Медичи смотрели на свое политическое влияние, как на такую же собственность своей фирмы, как и торговый кредит: заняв место своего отца на денежном рынке Европы, Пьеро Медичи считал своим правом занять его место в городе. Эта борьба двух противоположных течений, которыя можно назвать олигархическим и монархическим, сменяет теперь борьбу олигархии и народа, наполнившую собою предшествующее столетие флорентийской истории.
Пользуясь своим влиянием на государственное управление, Медичи приспособляют учреждения Флоренции к своим потребностям и стараются наполнить их своими людьми, которые принадлежали бы к stato не в силу своего общественнаго положения, а по милости главы государства. Все выборы в государственныя должности стали происходить при участии особой комиссии 10 accopiatori: в ея состав входили наиболее близкие к Медичи люди (впоследствии, при Лоренцо, и сам представитель фамилии); они были ея членами пожизненно,—между тем, как синьория менялась каждые два месяца: легко понять, кто был сильнее. Другая комиссия—otto di guardia,—представляла собою судебно-полицейский трибунал: с помощью ея не трудно было исправить ошибку аккопиаторов, если бы они пропустили в синьорию неудобнаго человека. О политической борьбе при таких условиях нечего было, конечно, и думать: держа обе комиссии в своих руках, Медичи были обезпечены от той судьбы, которая постигла Альбицци. Но здесь была своя обратная сторона: крупное купечество не так легко было отучить от самоуправления, как простой народ. Люди, несколько поколений под-ряд правившие городом, чувствовали себя такими же законными хозяевами Флоренции, как и сами Медичи. В исключительном преобладании одной семьи они видели нарушение своих прав, насилие,—и более горячие не стеснялись сами употреблять в отпор насилие. XIV век был для Флоренции эпохой народных возстаний (tumulti); в XV—их сменяют заговоры.
Уже сыну Козимо пришлось иметь дело с подобным заговором флорентийской знати, во главе котораго стояли самые влиятельные после Медичи члены stato,—Лука Питти и Дитиосальви Нерони. Затеянное ими дело не удалось, но это не послужило уроком для олигархии: двенадцать лет спустя была сделана новая попытка свергнуть власть Медичи; это был известный во флорентийской истории «заговор Пацци». Хотя он был вызван чисто личными мотивами и не внес ничего новаго в историю политическаго развития Флоренции, тем не менее на нем стоит остановиться, как на типическом, характерном случае политической борьбы в эпоху Медичи.
Заговор Пацци
Пьеро, постоянно страдавший подагрой, только на 5 лет пережил отца. Из двух его сыновей, внуков Козимо, старшему, Лоренцо, было всего 21 год; если и при таких условиях власть осталась за Медичи, это показывает, до какой степени stato было уже переполнено лично им преданными людьми. На собрании сторонников Медичи, тотчас после смерти Пьеро, прямо было заявлено, что Флоренции необходим правитель, который бы один вел все дела синьории; возражать никто не решился. Первое время, разумеется, правили все-же старшие члены партии. Но скоро Лоренцо дал почувствовать свою личную волю. Как и его дед, он не делал строгаго различия между своими частными делами и делами флорентийской республики. В денежном отношении это было, по большей части, выгодно для города. Лоренцо с гордостью указывает в своих «записках» (Ricordi), что с 1434 по 1471 год его дом издержал на пользу Флоренции 663,755 флоринов (почти 91/4 миллионов рублей). Пока, если не считать мелких недоразумений,—в роде того, что медичейский банк платил Сфорце его жалованье малоценной монетой, за что синьория должна была слушать нарекания,—в общем дело шло хорошо, с финансовой стороны. Но тут была и другая сторона: конкурренты банка имели против себя все силы флорентийскаго государства; при смешении частнаго и общественнаго интереса со стороны Медичи, их противники легко переходили от торговаго соперничества к политическому заговору. Пацци были самыми богатыми флорентийскими банкирами после Медичи. Центром их операций был Рим. Когда Сикст IV, стараясь обезпечить одного из своих непотов (Джироламо Piapio), хлопотали о покупке города Имолы,—он натолкнулся на противодействие со стороны Лоренцо Медичи. Соображения последняго были политическия, государственныя, а не своекорыстныя: он преследовали любимую идею флорентийской политики, идею «равновесия», сыгравшую такую видную роль впоследствии в Европейской дипломатии, куда ее перенесли итальянцы. Усиление папы, как итальянскаго государя, хотя бы и через непотов, было невыгодно для других итальянских государств и прежде всего для ближайших соседей церковной области, в том числе и для флорентийцев. Лоренцо уговорил флорентийских банкиров не давать Сиксту IV денег;—Пацци одни не послушались: папа купил Имолу при их помощи и в благодарность отдал в их управление денежныя дела курии, которыми до тех пор заведывали Медичи. Здесь начинается личное столкновение. Мстя счастливому сопернику, Лоренцо прежде всего употребили в дело обычное средство—налоги. Потом ему представился случай наказать Пацци еще чувствительнее: благодаря его всесильному влиянию они не получили одного чрезвычайно крупнаго наследства, которое должно было перейти в их род. Наконец, глава римскаго дома, Франческо Пацци, получил приказание синьории явиться во Флоренцию,—что не предвещало ничего добраго. Было очевидно, что Медичи решили употребить все средства, чтобы разорить своих противников,—и не было никакого законнаго способа помешать им. Отчаянное положение и личный характер Франческо одинаково хорошо объясняют, почему ему пришла мысль—просто уничтожить своего врага. В Риме он без труда нашел пособников, в лице обиженнаго Лоренцо непота, Джироламо Piapio, и даже, если верить некоторым свидетельствами, в лице самого папы. Достоверно, что войска, находившияся на папской службе, должны были играть не последнюю роль в готовившемся предприятии. Среди флорентийской знати не трудно было найти недовольных; к заговорщикам примкнули такая видныя лица, как архиепископ города Пизы, из флорентийской фамилии Сальвиати. Долго выжидали удобнаго случая; трудность заключалась в том, что нужно было поразить обоих братьев, Лоренцо и Джульяно, вместе; смерть одного ни к чему бы не привела, потому что другой стал бы на его место. Наконец, решили воспользоваться празднествами, которыя устраивали Медичи в честь гостившаго тогда во Флоренции другого родственника папы, Рафаэлло Сансони, двадцатилетняго студента, только что возведеннаго Сикстом IV в кардиналы. Заранее тщательно распределили, кому что делать; кондотьер, который сначала взялся убить Лоренцо, отказался, когда узнал, что местом преступления выбрана церковь; тогда нашли двух духовных, которые,—как объясняет один современник,—«привыкли к священному месту и потому не боялись». Это спасло жизнь старшему Медичи, так как духовныя особы, хотя и были храбрее кондотьера, но не умели владеть оружием. Для нападения был выбран тот момент обедни, когда священник произносит: «ite, missa est» («с миром изыдем»): тут молящиеся начинают выходить из церкви, так что в суматохе нетрудно было совершить покушение; в то же время, колокольный звон, сопровождающий обыкновенно эти слова, должен был служить сигналом для заговорщиков, находившихся вне храма.
26 апреля 1478 года Santa Maria del Fiore, обычное место всех церковных торжеств Флоренции, была полна народом; заговорщики с нетерпением ожидали появления Медичи,—как вдруг Лоренцо пришел один: у Джульяно заболела нога, и он остался дома. Все грозило разстроиться. Двое заговорщиков отправляются тогда в дом Медичи, где они были своими людьми; Пацци приходились даже родственниками и, несмотря на деловую вражду, в частном быту отношения были близкия. Джульяно уговорили выйти; один из будущих убийц шутя обнимает его,—и тщательно ощупывает, нет ли на нем панцыря. Затем все в дружеской компании отправляются в церковь. В назначенную минуту один из заговорщиков нанес смертельный удар младшему Медичи; несчастный упал,—тогда Франческо Пацци бросился на лежавшаго и стал колоть его кинжалом с такой силой и таким бешенством, что тяжело ранил самого себя. Между тем, Лоренцо без труда отбился от своих неловких убийц и, отделавшись легкой раной, укрылся за прочными бронзовыми дверями ризницы. В это время пизанский архиепископ по сигналу, данному колоколами собора, с отрядом вооруженных людей поспешил ко дворцу синьории. Но неудача всюду преследовала заговор: пока Сальвиати пошел к приорам, его спутники спрятались в канцелярии синьории; когда они прикрыли за собою дверь, самодействующий замок заперся сам собою, и спрятавшиеся оказались в плену. Не видя своих товарищей, архиепископ так смутился, что выдал себя своим взволнованным видом и безсвязными речами. На его беду гонфалоньер Петруччи, преданный Медичи всей душой, оказался человеком бывалым, уже испытавшим подобную передрягу при Пьеро Медичи. Он сейчас же распорядился арестовать Сальвиати и, захватив из кухни вертел за неимением другого оружия, храбро напал на остальных заговорщиков, во главе своих товарищей-приоров. Несмотря на неподходящее вооружение, энергия и смелость синьоров взяли верх над потерявшими присутствие духа противниками.
Тем временем весть о покушении разнеслась по городу. Толпы народа, с криками Palle! Palle! (шары! шары!) бросились к собору, к дому Медичи, ко дворцу синьории. «Никто не крикнули «Marzocco!» с грустью замечает один современник-противник Медичи: шары были в их гербе, а Marzocco назывался гербовой лев Флоренции. В критическую минуту все помнили только о Медичи, никто не заботился о республике. Слишком большая самоуверенность заговорщиков оказалась для них вредна: вполне разсчитывая на успех, они совсем были сбиты с толку неожиданной неудачей. Самый влиятельный из них во Флоренции, Якопо де-Пацци, бежал из города с двумястами вооруженных людей, которых было бы достаточно, чтобы изменить судьбу всего дела, потому что у народа были только палки и камни. Паника распространилась среди сторонников Пацци. Борьба скоро превратилась в дикую травлю. Народ хватал заговорщиков, убивал их, рвал в куски; голова одного из них, насаженная на копье, служила знаменем толпе черни, собравшейся против дома Медичи. Казни продолжались несколько дней, без суда и следствия. Архиепископа пизанскаго не спас его священный сан: он был повешен вместе с Франческо и Якопо Пацци; последняго задержали почти на самой границе Тосканы крестьяне, как и городское простонародье, державшее сторону Медичи. Были казнены и ни в чем неповинные члены семьи, только потому, что они тоже Пацци; всего погибло до 100 человек. По оригинальному флорентийскому обычаю, казнь была увековечена на особой картине, в назидание потомству; для большаго позора—или в насмешку,—осужденные были нарисованы висящими вниз головой. Гербы Пацци были везде тщательно истреблены; «перекресток Пацци» должен был переменить свое название. Немногие спаслись бегством, но и за границей они не были в безопасности. Влияние Медичи достигало так далеко, что один из заговорщиков был арестован в Константинополе и, по приказана Магомета II, выдан флорентийскому правительству: современный хронист наивно объяснил это тем, что султан был очень возмущен попыткой убийства в церкви.
Папа Сикст IV был во всяком случай меньше возмущен святотатством, чем турецкий султан. Первым следствием народной расправы с друзьями папы было церковное отлучение, наложенное на Флоренцию: самовольная казнь архиепископа послужила хорошим предлогом. Но в XV в. уже мало было одного духовнаго оружия: король Фердинанд неаполитанский, союзник римскаго престола, должен был на деле показать виновным все значение папскаго гнева.
Тиранния Лоренцо
Положение Лоренцо было трудное, но, как и 26 апреля, казалось, сама судьба была на его стороне. Путем личных переговоров с Ферранте в Неаполе ему удалось лишить папу главнаго союзника: война привела даже к расширению флорентийской территории, и, что было важнее для Медичи,—еще усилила любовь народа к Лоренцо. Нельзя было не ценить его самопожертвования, когда он, среди войны, смело отправился в самую пасть зверя,—в Неаполь, чтобы склонить короля к миру. Это был, действительно, риск—вероломство самое грубое было тогда заурядным делом, Ферранте мог захватить и даже убить Лоренцо: но здесь нужно принять в соображение и то, что король не мог обойтись без медичейскаго банка.
Во внутреннем управлении заговор Пацци ничего не мог изменить: оно и так уже было близко к монархическому, насколько это совместимо с республиканскими формами. Смерть Джульяно только усилила монархический элемент, избавив Лоренцо от соправителя, в начале еще очень послушнаго, но который мог стать неудобным впоследствии. Кроме того, после измены Пацци Лоренцо стал гораздо тщательнее следить за членами самой правящей партии. Бдительный надзор не ограничивался одной политической областью, но захватывал и частныя, даже семейныя дела: ни одна крупная сделка, ни один брак не совершались без разрешения Медичи. Их сторонники, даже занимая высшия государственныя должности, не смели забывать, что они только орудия в руках Лоренцо. Один гонфалоньер, не спросив его, лишил политических прав,—аммонировал—за какой-то проступок одного из членов городского управления. Лоренцо был крайне раздражен такой неслыханной дерзостью, и, по его настоянию, смелый гонфалоньер был сам «аммонирован», лишь только истек срок его службы. Олигархическия учреждения готовы были стать такою же пустой формой, какой уже давно стали демократическия. Никогда еще власть Медичи не была, повидимому, так прочна, как после заговора Пацци. Никто бы не сказал, что она накануне падения, что она и на три года не переживет Лоренцо «Великолепнаго».
Принципат Медичи во Флоренции представлял собою, прежде всего, силу капитала,—главную движущую силу этого города капиталистов. Господство Медичи естественным путем выросло из условий, созданных вековою историей Флоренции. Во главе всеевропейскаго банка должен был стоять банкир: таким и был Козимо Медичи, «счастливый купец»,—чем особенно гордился его сын Пьеро. Его внук воспитывался, как принц, а по природным наклонностям был гуманист, поэт и художник, был представителем медичейскаго блеска, но не медичейской деловитости. Благодаря Лоренцо, Медичи заняли почетное место в истории поздняго «Возрождения», но ценою такого же места в истории своего родного города.
Лоренцо как меценат
История возрождения классической древности неразрывно связана с историей Флоренции XIV—XV веков. Первый человек новаго времени,—и в тоже время величайший писатель средних веков,—Данте был флорентинец. Один из патриархов гуманизма, Джованни Боккаччьо, жил здесь постоянно; другого, Петрарку, флорентинцы очень желали видеть у себя, но он к ним не поехал. Они, однакоже, нашли другое средство показать, что имеют некоторое право на передовое место в начинавшемся литературном движении. Основанный ими в 1348 г. университет стал, под влиянием Боккаччьо, одним из главным очагов гуманизма. Здесь была основана кафедра греческаго языка раньше, нежели где бы то ни было в Италии, раньше даже, чем можно было найти подходящаго профессора(4). В числе преподавателей мы встречаем большинство людей, чем-нибудь известных в литературной истории того времени, своих, туземных и приезжих, чаще всего греков, искавших здесь убежища и заработка. Гуманистов привлекал сюда не один университет. При возрождении античнаго мира возродилась и классическая латинская речь: стыдились употреблять кухонную латынь, даже в деловых документах, предназначенных для публики, требовали цицероновскаго стиля,—тем более в официальной истории и в речах, произносившихся тогда при всяком торжественном случае. Для всего этого нужны были латинисты;—Флоренция, при своем богатстве, могла купить услуги самых лучших. Они занимали в городе, конечно, служебное, но все-таки очень почетное положение; некоторые, как Колуччьо Салютати, Поджио Браччиолини, Марсуппини, были канцлерами республики; других мы встречаем в качестве «ораторов» флорентинских посольств в разных государствах. Принятые в домах флорентийской аристократии, они поддерживали здесь литературные вкусы, возбужденные некогда Боккаччьо и его современниками. В начала XV-го века аудитории Studio были полны флорентинцами из высших классов общества, не стыдившимися сидеть рядом с бедными гуманистами, которые приходили сюда учиться со всех концов Италии. Здесь можно было встретить не только молодежь, но и пожилых людей; для некоторых,—как уже упомянутые Джаноццо Манетти и Палла Строцци,—литература стала серьезными занятием. Медичи не составляли исключения: Поджю был в их доме свой человек, так же, как Марсуппини и Никколи. Когда Козимо должен был удалиться из Флоренции,—в 1433 г.—политическая борьба отразилась и в литературе: на него обрушился его озлобленный противник Филельфо, с которым, в свою очередь, вступили в бой гуманисты—друзья Медичи. Сам глава дома был человек мало образованный,—Макиавелли называет Козимо просто «неученым», senza dottrina,—но любил читать. Мы знаем некоторыя литературныя работы, исполненныя по его почину: например, биографии философов Диогена, Лаэрция для него перевел Амброджио Траверсари, ученый монах камальдульскаго ордена, большой друг Медичи, которому они помогали деньгами и книгами. В семье скоро нашлись свои поэты: Лукреция, невестка Козимо и мать Лоренцо, писала стихотворения религиознаго содержания. Не было недостатка и в представителях искусства: Козимо любил общество живописцев и скульпторов,—которым он постоянно давал так много работы;—особенно близок к нему был знаменитый Донателло. Их отношения настолько своеобразны, что стоит привести разсказ одного современника, близко знавшаго обоих,—Веспасиана да-Бистиччи, историка и книгопродавца в одно и то же время. Донателло, как и большая часть художников всегда и везде, мало обращал внимания на свою одежду, что не нравилось Козимо, который любил во всем порядок. Он придумал сшить скульптору костюм по своему вкусу и подарить; Донателло принял подарок, но не стал носить,—«не то,—говорил он,—люди подумают, что я совсем избаловался».
Искусства, как и литература, принадлежали, таким образом, к домашней обстановка, в которой рос маленький Лоренцо. От своего деда он унаследовал живой и ясный ум; те способности, наклонности и вкусы, которыя не могли развиться в Козимо, вследствие условий его жизни, у его внука, благодаря тщательному воспитанию, достигли почти размеров таланта. Ему были доступны все отрасли искусства; в архитектуре он считался во Флоренции,—и сам себя считал,—особенным знатоком. Когда город объявил конкурс на постройку фасада S-ta Maria del Fiore, в числе представленных проектов был и принадлежавший Лоренцо. Церковь от этого, впрочем, не выиграла: комиссия, разсматривавшая проекты, не согласилась с предложением Лоренцо, но, боясь его обидеть, не решилась принять какой-нибудь другой проект, так что фасад остался недостроенным. Замысел Лоренцо не был, однако, совсем неудачным: впоследствии им воспользовались. Когда папа Лев X,—Джованни Медичи, сын Лоренцо,—торжественно въезжал в город, S-ta Maria del Fiore украсилась временным фасадом, построенным по рисунку его отца. Как бы то ни было, художники считали Лоренцо своим собратом, и на этом основании не стеснялись с ним в обращении. Разговаривая с ним об украшении мозаикою купола той же церкви, один художник заметил, что трудно найти мастеров-мозаичистов. «У меня достаточно денег, чтобы нанять мастеров», гордо возразил Медичи. «Э, Лоренцо,—перебил его собеседник,—не деньги создают мастеров, а мастера деньги».
Лоренцо мог бы на это с большим правом привести в пример самого себя, как доказательство, что деньги могут создать гораздо больше самого мастера. Его собрание произведений античнаго искусства, конечно, больше имело значения, чем все его собственныя работы. Собирать вообще, в том числе и памятники искусства, было наследственною страстью Медичи: у Козимо было богатое собрание античных ваз, монет, медалей и гемм, стоившее ему до 30,000 флоринов. «Кто хотел угодить Лоренцо», говорить его биограф, Никколо Валори, «тот посылал ему замечательныя по своей работе монеты, бронзовыя вещи и вообще всякаго рода древности, какия только существовали во всех частях света. Возвращаясь из Неаполя на родину, я послал ему бюсты императрицы Фаустины и Африкана(5), вместе с несколькими другими, прекрасно изваянными, мраморами. Я не могу передать, с каким радостным лицом он их принял. Все, что он отовсюду собрал, он тщательно хранил у себя дома. Не всякому показывал он это, но только знатокам; лишь в дни торжественных пиров произведения искусства выставлялись на стол, чтобы оказать почет гостям. Когда герцог Федериго Урбинский увидел у Лоренцо все эти драгоценности, он удивлялся не только материалу и художественной работе, но и невероятному числу предметов. Говорят, он сказал Лоренцо: «как много могут терпение и любовь! Я вижу здесь царское сокровище, но такое, какое ни один король не соберет при помощи денег или военной силы».
Кроме художественных остатков античнаго мира, Лоренцо продолжал приобретать рукописи классических авторов; он значительно увеличил библиотеку своего деда, которая и получила свое название—Laurentiana от имени младшаго Медичи. Но и в этом случае он обнаружил более глубокий и сознательный интерес, нежели Козимо. Лоренцо не был только читателем или слушателем чужих произведений,—он сам был писателем, не особенно крупным или оригинальным, но тем более любопытным для историка, потому что его произведения отражают в себе настроение не одного человека, а всего общества. Он жил в то время, когда еще преклонялись перед классическою древностью, но уже не удовлетворялись ею одною, искали новых путей в литературе,—«когда вечерняя заря сливалась с утреннею», по картинному выражению одного немецкаго историка. Как дань этому новому направлению, мы находим у Лоренцо горячую апологию итальянскаго языка, почти вытесненнаго из литературнаго употребления латинскою речью. Теперь несколько странно читать доказательства того, что язык Данте и Боккаччьо не унизит литературы,—но мы знаем из других источников, что мода на латынь приводила почти к полному забвению Данте: даже язык «Божественной комедии» был многим непонятен. Защита Данте вовсе не была не-кстати, при том защита очень остроумная: Лоренцо выходит из совершенно вернаго положения, что совершенство языка состоит в его способности выражать наши мысли и чувства, и доказывает, что Данте легко выражал по-итальянски самыя отвлеченныя понятия и самые тонкие оттенки ощущений. Он заключает свой маленький трактат пророчеством будущего величия Флоренции и ея родной тосканской речи: пророчество исполнилось на половину, потому что тосканский язык действительно стал литературным языком всех итальянцев.
Лоренцо как поэт
В собственных поэтических произведениях Лоренцо видна двойственность вкусов его времени. Здесь есть небольшия идиллии мифологическаго содержания, напоминающия эклоги Вергилия, есть и поэмы чисто народнаго характера, рисующия жизнь тосканских крестьян, и по содержанию, вероятно, заимствованный из народных песен. В лирических стихотворениях перед нами открывается странное соединение, почти можно сказать—странная путаница чувств. Некоторые сонеты дышат глубоким разочарованием: «Коварная судьба смеется надо мною», говорит поэт в одном месте, «я тоскую и не могу успокоиться, постоянныя перемены раздражают мой ум, утомляют мою волю и оставляют только одно впечатление: что мы, люди, очень мало знаем... Что обещало быть прочным—разрушается, что казалось нам твердым склоняется под каждым порывом ветра: одна смерть господствует всегда и везде». Рядом с этим есть вещи, сплошь посвященныя философским размышлениям во вкусе возрождавшагося платонства,—как и нужно ожидать от ученика Марсилия Фичино и председателя платоновской академии. Все указывает, повидимому, на душевное состояние серьезное, даже мрачное: но сейчас же мы встречаем бурные взрывы веселости, наивной и непосредственной до безстыдства. У Лоренцо есть поэма, нарочито посвященная описанию одной шумной попойки; поэма так и называется «Пьяницы» (i Beoni). Но пальма первенства в этом случае принадлежит карнавальным песням (canti carnacialeschi): здесь Лоренцо считался особенным мастером. О них один новейший итальянский писатель выразился, что, если бы теперь кто вздумал пропеть такие стихи ни улице, то неминуемо был бы привлечен к суду по обвинению в нарушении общественных приличий(6). В то время их никто не стеснялся: лучшее флорентийское общество, воспитанное на классической литературе, слушало такия песни, каких теперь постыдилось бы простонародье. Карнавальныя празднества были любимым развлечением всей Флоренции; Медичи особенно поощряли подобныя удовольствия, так как они давали им случай выказывать свою щедрость и поддерживали веселое настроение в народе: два обстоятельства, очень важныя для тех, кому нужно было иметь на своей стороне народныя массы. Устраивались пышныя шествия со множеством участвующих, с колесницами, эмблемами, аллегорическими фигурами, шествия, в которых отражалась художественная натура флорентийцев, наряду с влиянием классической древности. Одно из подобных шествий изображало триумф Павла Эмилия; другой раз сюда примешивались отголоски средневекового рыцарства.
Праздненства
Во Флоренции долго вспоминали торжество, устроенное Бартоломеем Бенчи в честь дамы его сердца—Мариетты Строцци. «Восемь молодых людей из знатных семейств,—Пуччи, Альтовити, Веспуччи, Джиролами и др., были участниками. Вечером, в день карнавала, они собрались к жилищу Бенчи, в парчевых камзолах, в серебре и бархате, с позолоченными копьями в руках, на конях, покрытых шелковыми чепраками; с каждым всадником было 8 конных слуг и 30 факелоносцев. После ужина все шествие направилось к дому Строцци; сзади поезда несколько человек несли беседку из ветвей лавра, тиса, кипариса и других вечно-зеленых деревьев, со множеством аллегорических изображений, представлявших торжество любви; на верху всего возвышалось пылающее кроваво-красное сердце, из котораго поминутно вылетали ракеты. Кругом—флейтщики и конные пажи, одетые в зеленое, под цвет беседки. Бартоломей Бенчи с позолоченными крыльями за плечами ехал на великолепном коне, покрытом дорогим чепраком, окруженный свитой из 15 юношей хороших фамилий и 150 факелоносцами. Перед окнами Строцци он снял с себя крылья и бросил в беседку, которая в ту же минуту была охвачена пламенем, при чем масса ракет разлетелась по всем направлениям. Когда кончился фейерверк, кавалькада удалилась; хозяин празднества уехал, осаживая лошадь понемногу назад, чтобы не стать спиною к своей даме. Затем процессия объехала весь город; уже под утро вернулась к дому Мариетты и устроила ей серенаду (mattinata). Было совсем светло, когда вся компания вернулась в дом Бенчи, где празднество закончилось, как и началось, пиром». Самое реальное воспоминание об этом карнавале осталось у флорентийской полиции: все служители синьории, охранявшие в эту ночь порядок на улицах, получили от Бенчи в подарок пестрые чулки цветов его дома.
Нет надобности говорить, что правитель Флоренции не отставал от простых граждан, когда дело шло о таких забавах. На турнире, который Лоренцо Медичи устроил в 1469 г. в честь Лукреции Донати, он и его брат Джульяно явились в сопровождении громадной свиты, в одежде, усыпанной жемчугом и драгоценными каменьями; алмаз на щите Лоренцо ценили в 2,000 дукатов; все празднество обошлось Медичи в 10,000 (около 140,000 рублей на наши деньги). Само собою разумеется, что победителем на турнире оказался хозяин праздника; подвиги его со всей подробностью были воспеты в длинной поэме, сочиненной одним из «придворных» стихотворцев дома Медичи. Вообще, здесь уже издавна привились придворные нравы,—в том числе и лесть, довольно грубая для этого общества, на первый взгляд так утонченно-развитого и образованнаго. О шестилетнем Лоренцо воспитатель писал его отцу, что мальчик составляет предмет восторженнаго удивления для всего города. Разсказывая, как он, со своим воспитанником посетил проезжавшаго через Флоренцию герцога Иоанна Анжуйскаго, ученый гуманист, после напыщенных похвал костюму и наружности ребенка, прибавляет: «многие в нем обманулись, так как его серьезность, непривычная для французов, показала им, что он— Лоренцо».
От мальчика не могло укрыться, что окружающие относятся к нему не так, как к другим детям,—и он сам привык смотреть на себя, не как на обыкновеннаго человека. Когда, несколько лет спустя, неаполитанский король прислал ему в подарок породистаго коня, Лоренцо послал в ответ такие богатые дары, что один из приближенных заметил ему: «Вам дешевле стоило бы купить такую лошадь». «Разве вы не знаете», возразил юноша, «что это—царский подарок, и что по-царски—никому не уступать в щедрости». Из вежливости членов семьи Медичи даже титуловали, как членов царствующаго дома: обращаясь к ним, их называли «Ваше Великолепие», Vestra Magnificenzia, а в третьем лице «великолепными», magnifici. Для Лоренцо этот титул стал прозвищем, в котором слилось представление о его властном положении с воспоминанием о блеске и роскоши его праздников и турниров.
Два поколения гуманистов
Эти новыя отношения отразились и на гуманистах, попрежнему наполнявших дом Медичи. Прежняго духа равенства, отличавшаго флорентийское общество, уже давно не было. Старшее поколение друзей Козимо перемерло: он их всех пережил. Это были люди, по большей части, самостоятельные, державшие себя с достоинством: Траверсари был впоследствии генералом своего ордена, другие, как Поджио, зависели от республики, а не от Медичи. Теперь Медичи и республика совпадали; в доме Лоренцо был источник всяких милостей, и среди его литературных друзей нашлись люди, для которых их таланты и знания были только средством, чтобы получить эти милости. Вырабатывался тип придворнаго гуманиста, сочинителя хвалебных од на безукоризненном латинском языке. Иногда такую унизительную роль брал на себя человек действительнаго дарования,—в роде Анжело Полициана (латинизированное Montepulciano). Бедный сирота, воспитывавшийся на чужой счет, он нашел себе приют в доме Медичи, и занял здесь при Лоренцо положение—среднее между другом и доверенным служителем. В своих звучных и красивых стихах он воспевал подвиги своего покровителя на турнирах, его любимаго скакуна, его испанскую собаку, дерево, им посаженное в саду. Но он не всегда умел угождать. Приглашенный воспитывать сына своего хозяина, он поссорился с женой Лоренцо,—и его просто-на-просто выпроводили из дому. Как опальный, проживал он,—зимою, на одной из дач, принадлежавших Медичи, осыпая просительными посланиями Лоренцо и его мать; она, как мы знаем, сама была писательницей, и от нея Полициан мог ожидать больше участия, чем от кого-либо другого. Только с трудом ему удалось добиться прощения, после целаго ряда писем, где гордая самоуверенность писателя, знающаго себе цену, странным образом смешивается с просительным тоном человека, живущаго на хлебах из милости.
Под влиянием новых нравов стало складываться новое направление в поэзии. Классические сюжеты, которые были в ходу в раннюю пору гуманизма, скоро надоели светскому обществу. В погоне за более разнообразным и занимательным материалом, придворные поэты стали разрабатывать богатый запас средневековых рыцарских романов. Таким путем возник романтический эпос, исключительно итальянский, развивавшийся рука об руку с придворной жизнью. Самым знаменитым его представителем был Ариосто, но возник он еще при дворе Лоренцо Великолепнаго; один из друзей последняго, Пульчи, был автором поэмы «Morgante Maggiore»,—ряда романтических приключений, названных так по имени одного великана, который играл в них главную роль.
Это возрождение средних веков в литература не должно нас удивлять. Средние века были гораздо ближе к флорентийскому обществу времен Лоренцо, чем это можно подумать. Например, в домашнем быту осталось еще много такого, что напоминало добрыя старыя времена, воспетыя Данте,—когда умывались редко и за столом не знали вилки. За исключением торжественных случаев, стол в семье «Великолепнаго» был очень простой, даже скудный. Когда Лоренцо выдал дочь за одного из племянников папы Иннокентия VIII, папский непот был поражен переменою, которую он заметил. Он раньше не один раз бывал в доме, как гость, и его угощали роскошными обедами: теперь на стол подавали одно—два блюда. Он высказал свое удивление Лоренцо. «Тогда вы были чужой», ответил тот, «а теперь вы мой сын и будете жить так, как мы все живем». При всем своем уме, Медичи, в сущности, очень наивно признался, что живет напоказ, что та утонченность и изящество, которым удивлялись посторонние, только для посторонних и существуют, а сами хозяева в них вовсе не чувствуют потребности. Пока дело шло об удовольствиях стола, в этом еще было много хорошаго, но иногда простота нравов давала себя знать в очень непривлекательных формах. О грубых карнавальных шутках уже было упомянуто; вот другой случай. У Лоренцо был врач, маэстро Мананте, любивший выпить и в пьяном виде служивший предметом потехи для хозяина и его гостей. Однажды, в веселую минуту, Лоренцо придумал сыграть с ним следующую шутку. По его приказу, замаскированные люди схватили беднаго доктора, когда он спал, отвезли в незнакомую ему местность за городом и там оставили. В городе между тем распустили слух, что Мананте умер. Можно себе представить ужас и удивление домашних, когда живой мертвец нашел таки дорогу в город и вернулся домой. Дома от него бегали и открещивались, долго его не пускали в его собственное жилище, пока сам автор шутки не разсказал, в чем дело.
Противоречия флорентинской жизни
Рядом с такими забавами, достойными полуграмотных ремесленников, странное впечатление производят заседания Платоновской академии, где те же самые люди занимались решением самых сложных и трудных вопросов отвлеченнаго мышления. Приглядываясь ближе, не трудно увидать, что здесь также было больше показного остроумия, чем действительнаго интереса к философии,—и еще меньше действительнаго понимания ея. Платона не умели отличать от ново-платоников, а от последних не стеснялись заимствовать самыя грубыя заблуждения, в роде того, что весь мир населен невидимыми существами, духами, которые могут быть полезны и вредны человеку и которых человек может подчинить своей воле. На практике это оправдывало всякое колдовство—и, действительно, Полициан, повидимому, не на шутку верил в существование ведьм. Поджио серьезно разсказывает о том, как в Адриатическом море однажды всплыл тритон, и тому подобное. Миросозерцание простого народа было вполне средневековое. Когда после казней в апреле и мае 1478 г. долго не прекращались дожди, флорентинцы приписали это тому, что тело «изменника» Якопо Пацци похоронено в городе, и выкинули его в Арно. Проповедники из нищенствующих монахов ходили по всей Италии, и народ везде принимал их с энтузиазмом. Они бичевали все, что составляло гордость Возрождения: искусство, «языческую» литературу, удобства и роскошь личной жизни; на кострах, которые устраивались их фанатическими поклонниками, горело все, что было признаком новаго направления культуры,—от картин и изданий «Декамерона» до женских нарядов включительно. И Возрождению нечем было на все это ответить,—кроме насмешки, всегда безсильной против народнаго одушевления. Средневекового религиозно-нравственнаго идеала Возрождение не признавало; но поставить на его место цельное, разумное, вполне сознательно выработанное мировоззрение оказалось выше его сил; эта задача досталась нашему времени. Религиозное чувство было не удовлетворено, а тысячи мелких суеверий продолжали опутывать и портить жизнь. Немногие пытались создать новую религиозную систему на основе ново-платоновской философии или даже еврейской каббалы, как Пико-делла-Мирандола, но и он кончил тем, что вернулся к традиционной вере и умер в рясе доминиканскаго монаха. Стоило явиться проповеднику, который сумел затронуть лучшия стороны средневекового человека, чтобы в столице итальянскаго гуманизма началось религиозное движение, живо переносящее нас ко временам Бернарда Клервальскаго. Мелкия, с перваго взгляда, противоречия в жизни флорентинскаго общества потому и заслуживают внимания, что они нам объясняют возможность такого крупнаго историческаго противоречия, каким было господство Савонаролы во Флоренции конца XV-го века.
Финансовое крушение
Одинаковый кризис переживала вся Италия: во Флоренции он выразился ярче, чем где бы то ни было, потому что к нравственному перевороту здесь присоединился политический. У него были свои причины, независимыя от перваго: толчек был дан с другой стороны, из того центра, около котораго вращается история Флоренции в течение всего столетия. Медичейский банк господствовал над жизнью города; с падением этого банка пала власть Медичи, пал и тот порядок вещей, который они установили. При всех разносторонних дарованиях, которыми обладал Лоренцо, у него не было одного,—того самаго, которое дало в руки его деда управление республикою. Ясный и трезвый взгляд на вещи, необходимый человеку, ведущему большия денежныя дела, который составлял отличительную особенность Козимо, не мог развиться у его внука—просто от недостатка упражнения. Княжеское положение, котораго добились Медичи, было очень вредно для Лоренцо: всеобщая угодливость, отсутствие отпора с чьей бы то ни было стороны,—особенно после неудачи Пацци,—заглушали потребность разсчитывать, проверять самого себя, что на каждом шагу должен был делать человек, власть котораго опиралась на его кредит в денежных делах. Лоренцо сам сознавал, что эти дела все более и более запутываются, и старался найти для своих капиталов более надежное помещение, покупал земли, может быть, считая сельское хозяйство более «царским» занятием, чем банкирское дело. Но земли давали мало дохода, а издержки росли, турниры и праздники, пиры и постройки требовали громадных сумм; еще дороже обходилось удовлетворение княжескаго тщеславия; трудно и вычислить, что стоило Лоренцо назначение кардиналом его сына Джованни (будущаго Льва X): правда, что за то он был единственным пятнадцатилетним кардиналом в Курии. Всевозможныя средства пускались в ход, чтобы достать денег: Лоренцо не стеснялся даже продавать свою фирму менее известным банкирам. Но дела его собственнаго банка шли год от году хуже. Как обыкновенно бывает, слуги стали подражать своему господину: заведующие заграничными конторами дома Медичи старались походить на своего «Великолепнаго» хозяина; последствием было то, что нисколько медичейских контор прекратили платежи. Чтобы спасти свой кредит, нужно было во что бы то ни стало уплатить долги; дела банка давно безвыходно переплелись с государственными, естественно было искушение позаимствовать—на время—из казенных денег. Никакого контроля не было, потому что все высшее финансовое управление издавна было в руках преданных Медичи людей. Скоро обыкновенных государственных доходов не стало хватать, пришлось обратиться к чрезвычайным средствам: здесь больше всего пострадало доброе имя Медичи. Во Флоренции издавна существовала так называемая «девичья касса», или «касса приданых» (monte delle fanciulle, или delle doti). Каждый отец семейства делал туда ежегодные взносы: за это его дочери, выходя замуж, получали от государства приданое, пропорционально взносам. Благодаря Козимо, касса была в образцовом порядке; решились воспользоваться ея капиталами для покрытия дефицита медичейских банков. Последствия скоро обнаружились; началось с того, что лишь часть приданаго выдавали деньгами, а на остальное давали расписку; скоро стали ограничиваться одними расписками, которых никто не брал. Множество флорентинских девушек из средняго круга, для которых касса была единственным подспорьем, вдруг стали безприданницами. Быть может, бедствие и не было так велико, как описывают взволнованные современники, но, несомненно, велико было негодование, которое охватило все флорентийское общество. Недовольство, прежде ограничивавшееся членами олигархии, распространилось теперь на очень широкий круг; затронуты были интересы лучшей, зажиточной части населения, где прежде у Медичи было столько сторонников, благодаря дешевому кредиту. Вера в медичейскую добросовестность и в медичейское богатство исчезла сразу.
8 апреля 1492 года умер Лоренцо, всего сорока двух лет от роду. Незадолго перед кончиной он велел призвать к себе приора Сан-Марко,—единственнаго человека во Флоренции, осмеливавшагося не повиноваться Медичи. О чем умирающий говорил с Савонаролой,—навсегда, конечно, останется тайной. Но среди монахов Сан-Марко ходил легендарный разсказ об этой беседе, передающий ее если и не так, как она происходила, то так, как она могла происходить. Монах потребовал от Лоренцо, чтобы он воротил все, чем он неправильно завладел, особенно, чтобы он вознаградил несчастных девушек, которых он лишил приданаго,—Лоренцо изъявил на это согласие; затем, чтобы он вернул Флоренции свободу: в ответ на это, больной молча повернулся лицом к стене. Тогда Савонарола ушел, не дав ему причастия. Если под свободой он разумел падение власти Медичи, то его желание исполнилось скорее, чем, может быть, он сам ожидал. С небольшим год после того, как похоронили Лоренцо, французский король Карл VIII явился с войском в Италию, чтобы отнять у арагонскаго дома наследие герцогов анжуйских—Неаполь. Предстояло тяжелое испытание заграничному влиянию Медичи, одному из самых крепких якорей, на которых держалась власть Козимо. Якорь сорвался. Пьеро, сын Лоренцо, заключил союз с Неаполем; но прошли времена, когда флорентийские банкиры были страшнее целой армии. Французы безпрепятственно дошли до границ Тосканы. Захваченный врасплох, Пьеро должен был вступить в переговоры и согласился на капитуляцию, крайне унизительную для Флоренции. Когда он вернулся в город, он уже не был в нем господином; скоро он должен был бежать. Не раз потом возвращались Медичи обратно. Еще двести лет (до 1737 г.) великогерцогская династия этого имени правила Тосканой. Но это были уже другие Медичи, и основания их власти были другия.
М. Покровский.
1 Реклю.
2 Цену золотого флорина Мюнц принимает в 12 с небольшими франков, при чем прибавляет, что цена продуктов с тех пор повысилась в 3 или 4 раза. Я принимаю минимальный расчет Мюнца: 1 флорин=(по цене прод.) 36 франкам, около 14 рублей по курсу.
3 Самый факт случился несколько лет после смерти Козимо—но так как речь идет не о его личном влиянии, а о влиянии банка, то мы считаем возможным указать этот факт теперь же.
4 См. статью «Греки в Италии».
5 Вероятно, Сципиона Африканскаго.
6 Р. Villari, Savonarola, I—38.