II

Сношения с Англией

Мы видели уже, что интерес к религиозным вопросам, вызвавший появление проповедников христианскаго нравственнаго идеала, не становившихся однако в резкую оппозицию авторитету церкви, был в свою очередь вызван к жизни в Чехии причинами, которыя можно назвать общими для всего тогдашняго христианскаго мира. Темныя стороны церковной жизни, особенно ярко обнаружившияся в эпоху великаго раскола, невежество и суеверие масс, обрядовое благочестие при отсутствии духа христианской любви и чистоты, пороки высшаго общества и самого клира, жадность к наживе, роскошь, гордость, жестокость и распущенность нравов,—все эти явления общаго характера действовали с особою силой в Чехии, благодаря, как мы видели, стараниям Карла IV и пражских архиепископов, направленных к водворению лучших порядков внутри церкви, стараниям, находившим живой отголосок в умах лучших людей того времени, каковы были Конрад Вальдгаузенский, Милич, Матвей из Янова. В тесной связи с этим стремлением Карла к поднятию умственнаго и нравственнаго уровня его подданных стоит самое великое дело «отца Чехии»,—основание в 1348 году университета в Праге по образцу знаменитых разсадников просвещения в Париже и Болонье. Это было событие громаднаго общеевропейского значения: Пражский университет стал умственным средоточием всей центральной Европы, число его слушателей считалось тысячами; благодаря своему университету, Прага сделалась тем, что немцы называют Weltstadt. Международный характер университета, персонал котораго состоял из представителей четырех наций,—чешской, польской, саксонской и баварской,—вызывал международное умственное общение; питомцы Пражскаго университета довершали свое образование и получали магистерския степени в Париже и Оксфорде.

Усиленная научная деятельность, хотя бы и схоластическая по общему характеру, выражавшаяся в лекциях, диссертациях, публичных диспутах об отвлеченных вопросах права или религии, литературных трудах, будила мысль, приучала ее к самостоятельной работе и расширяла умственный кругозор общества. Обще-европейская научная связь, органом которой служил университет, выразилась особенно в том, что именно он является проводником идей Уиклиффа из Англии в Чехию. Предшественники Гуса остались свободны от влияния этих идей: это—новый элемент, благодаря которому Гус представляет собою уже второе звено в истории умственнаго движения в Чехии XIV—XV веках.

Помимо университетскаго общения между Прагою и Оксфордом, существовала еще другая связь между двумя далекими одна от другой странами, связь династическая, завязавшаяся в 1382 году, когда принцесса Анна, дочь Карла IV, стала супругой английскаго короля Ричарда II, и продолжавшаяся до смерти в 1394 г. «доброй королевы Анны», как ее звали в Англии. Это название указывает на популярность дочери Карла IV в ея новом отечестве, и весьма любопытно, что сам Уиклифф, переводя Библию на английский язык, в оправдание своего предприятия ссылался на пример королевы, у которой имелось Евангелие на трех языках,—латинском, немецком и чешском. Таким образом, родство двух королевских домов на первый раз как будто обнаруживает проявление влияния на Англию со стороны Чехии; но скоро устанавливается обратное отношение. Если трудно доказать проникновение уиклиффизма в Чехию при жизни Уиклиффа, то, несомненно, его учение проникло туда очень скоро по смерти английскаго реформатора. Один из крупнейших ученых и писателей чешской нации в описываемую эпоху, Фома Штитный, в одном из своих сочинений, писанных в самом конце XIV в., затрогивает вопрос, по его мнению, совершенно неразрешимый,—о том, остается ли по пресуществлении Св. Даров в хлебе его прежнее существо. Это—вопрос уже догматическаго характера (de remanentia panis), поднятый Уиклиффом и занимавший всех богословов последующаго времени; влияние здесь очевидно. Пражские студенты, доучивавшиеся в Оксфорде, привозили на родину переписанные собственноручно философские трактаты Уиклиффа и затем излагали их содержание с кафедры и делали их предметом диспутов, благодаря университетскому уставу, дозволявшему не только магистрам, но и баккалаврам чтение по тетрадям известных парижских и оксфордских профессоров. Вердикт лондонскаго собора 1382 г., объявившаго 24 положения, извлеченныя из сочинений Уиклиффа, ложными и даже еретическими и подвергшего их проклятию, не помешал их распространению на материке. Друг Гуса, известный Иероним Пражский, признал перед Констанцским собором, что он во время своей поездки в Англию (около 1396 г.) переписал некоторыя из книг Уиклиффа (Dialogue и Trialogus) и привез в Прагу. Сам Гус в сочинении против англичанина Стокза, писанном в 1411 году, говорит, что он и его сотоварищи по университету имели в руках и читали книги Уиклиффа 20 лет и более тому назад: значит, первое знакомство Гуса с этими книгами относится к 1391 г. или даже и ранее того. Так же точно, позднее, в 1407 г., два пражских студента привезли из Оксфорда просмотренный список с книги Уиклиффа «De veritate sanctae scripturae». Сочинения Уиклиффа не только переписывались, но и переводились: сам Гус перевел его «Триалог» на чешский язык для маркграфа Иоста Моравскаго. Между пражскими магистрами старшаго поколения к числу приверженцев Уиклиффа принадлежали: Николай Лейтомышльский, Станислав Знаймский, Стефан Палечский (оба последние со временем отступились от прежних мнений и были непримиримыми врагами Гуса); из более молодых ученых примкнули к Уиклиффу Иоанн Гус и Иероним Пражский.

Биография Гуса

Иоанн Гус родился 6 июля 1369 года в местечке Гусинце, Прахинскаго округа, у подножия гор Шумавы (Богемскаго леса), близ Баварской границы и истоков Вльтавы (Moldau). Его родители были простые, но зажиточные люди.

Биография Гуса до 1403 г. не богата внешними фактами. Он учился в Пражском университете, в сентябре 1393 г. достиг степени баккалавра свободных искусств, в 1394 г,—баккалавра богословия, в январе 1396 г.—магистра свободных искусств. Дальше этой ученой степени Гус не пошел; повидимому, он не выдавался в это время заметно по способностям в ряду своих сотоварищей, так как при всех трех производствах его имя стоит лишь в средине списка удостоенных степени. Однако-же, в 1398 г. он читает лекции в университете, и в том же году университетская корпорация избирает его в экзаминаторы от чешской нации для добивающихся баккалавриата. В следующем 1399 году Гус впервые выступает открытым защитником некоторых мнений Уиклиффа по случаю участия в одном диспуте. Затем он быстро прошел по порядку две важнейшия университетския должности: в 1401 г. он занял пост декана философского факультета, а в 1402 г. был избран ректором университета и, по тогдашнему обычаю, занимал эту должность в течение полугода, до конца апреля 1403 г.

Круг деятельности Гуса, благодаря его положению в университете, был очень обширен, в смысле воздействия на умы слушателей, и, кроме того, эта ученая деятельность была для него самого школой и способом дальнейшаго самообразования, согласно принципу docendo discimus. Мы видели, что уже в эти годы Гус был знаком с философскими сочинениями Уиклиффа и вскоре ознакомился также с его богословскими трактатами. Есть предположение, весьма вероятное, что первыя свои лекции в университете Гус читал именно по Уиклиффу: дело в том, что в 1398 году, как мы видели, он открыл чтение лекций, и как раз к этому же году относится переписанная им лично рукопись (находящаяся теперь в Стокгольме), содержащая пять философских сочинений Уиклиффа, весьма похожая по внешнему виду на академическия тетради того времени. Очень может быть, что по этой рукописи Гус читал свой первый университетский курс.

В своей частной жизни Гус является человеком безукоризненно-строгой нравственности; и впоследствии сами враги его не могли ни в чем упрекнуть его с этой стороны. В письме к одному из своих любимых учеников, писанном в 1414 г., перед отъездом в Констанц, он кается, как в грехах молодости, в пристрастии к шахматной игре и нарядному платью. В годы студенчества он был безусловно преданным сыном католической церкви: в 1393 г., идя к исповеди в вышеградскую церковь св. Петра, он отдал духовнику последние три гроша и совершил все предписанныя обрядности, чтобы удостоиться отпущения грехов. В этом проявлении благочестия он впоследствии раскаивался. Судя по всей жизни Гуса и по его смерти, мы можем сказать, что это был характер в одно и то же время мягкий, любящий и незлобный, внушавший любовь к себе в знавших его и, с другой стороны, серьезный, строгий к себе, последовательный и правдивый; он не знал корыстных, личных мотивов, всегда был борцом за истину, как ее понимал, и никакая сила не могла заставить его отречься от раз выработавшихся убеждений, если только ошибочность их не была ему доказана. Он не был способен на сделки с совестью, ложь была противна его натуре, и там, где дело касалось идеи, принципа, он обнаруживал железную твердость. Это был человек, проникнутый насквозь религиозным духом, проповедник и мученик по призванию. Будучи носителем всемирнаго христианскаго идеала, он был в то же время чешским патриотом, сыном и деятелем своего народа, разделяя и его национальные антипатии и предразсудки, как увидим ниже.

Подобно Фоме Штитному, Гус являлся одним из создателей чешскаго литературнаго языка: он сам написал 15 сочинений на языке своего народа, постоянно ратовал за его правильность и чистоту, возставая против его порчи, против «двоения речи», т. е. обычнаго в то время, особенно у пражан, при их постоянных сношениях с немцами, смешения чешских слов и оборотов с немецкими; в этом смешении Гус видел двойственность в характере и образе мыслей. Он старался установить твердыя грамматическия правила для чешскаго языка и правописания; последнему вопросу он даже посвятил особый трактат (на латинском языке), и предложенная им система чешскаго правописания оказалась настолько простою, точною и последовательною, что вошла уже в XVI в. в общее употребление и остается господствующею до настоящего времени. В XIV в., еще до Гуса, какой-то неизвестный уже перевел на чешский язык всю Библию,—признак подъема и развития народнаго языка и вместе с тем событие громадной важности в истории движения религиозной мысли. Гус, как и впоследствии Лютер, не мог относиться безучастно к вопросу о том, будет ли народная масса иметь возможность слышать и читать Св. Писание на доступном для всех народном языке: он заново пересмотрел и исправил сделанный до него перевод Библии. Наконец, он испытывал себя и на поприще поэзии, писал церковные гимны (также подобно Лютеру) и дидактические стихи, пробовал (по примеру Штитнаго) усвоить чешскому языку гекзаметр, но без особеннаго успеха.

Иероним Пражский

С именем Гуса связывается имя его близкаго друга и товарища по убеждениям, Иеронима Пражскаго, который был несколькими годами моложе Гуса и происходил из рыцарской, хотя и не первостепенной фамилии. Иероним от природы был не менее одарен умом и красноречием, чем его друг, но отличался от него большею живостью характера и, как оказалось впоследствии, уступал ему в твердости духа. В то время, как спокойный, сосредоточенный Гус до своей невольной поездки в Констанц не выезжал ни разу за пределы Чехии, Иероним объездил Запад и Восток для удовлетворения своей любознательности. Еще студентом он был, как мы видели, в Оксфорде, позднее, будучи баккалавром, посетил Кёльн, Гейдельберг, наконец, Париж, где и получил степень магистра. В 1403 г. он путешествовал по Палестине, был в Иерусалиме; в 1410 г. мы его встречаем в Венгрии и в Вене. Разъезжая повсюду в качестве рыцаря и ученаго одновременно, Иероним не скрывал своей наклонности к Уиклиффу и даже пропагандировал его учение, почему не раз ему приходилось терпеть неприятности, даже спасаться бегством,—чего, заметим, Гус не сделал бы,—и сидеть под арестом. Последнее путешествие Иероним совершил уже в 1413 г. в Польшу и Литву, ко двору короля Ягелла-Владислава и великаго князя Витовта. При краковском дворе он заинтересовал всех своею личностью и немало смутил духовенство и мирян своими речами; не меньший соблазн произвел он в Литве и западной Руси, когда заявил в Витебске к негодованию монахов-миноритов, что считает православных русских добрыми христианами, посещал русския церкви, прикладывался к православным святыням, вообще выказывал расположение к греко-русскому богослужению. То же повторилось в Пскове, несмотря на увещание епископа виленскаго. Едва ли однако это отношение Иеронима к православию может служить даже косвенным подтверждением мнения о связи гуситизма с некогда существовавшим в Чехии православным обрядом: Иероним, как и сам Гус, будь он на его месте, мог сочувственно отнестись к таким отличительным чертам православия, каковы непризнание папской власти в католическом смысле, причащение под обоими видами, богослужение на народном языке, отсутствие безбрачия священников; но не видно, чтобы Иероним или Гус были основательно знакомы с православием или интересовались учением и обрядами греческой церкви. Вековое отчуждение Запада от Востока вполне сказалось в том факте, что для ученаго магистра Парижскаго университета православный мир был terra incognita, и без поездки в Литву он, вероятно, не имел бы о нем даже и смутнаго представления.

Таковы были вожди новаго религиознаго движения в Чехии.

Вифлеемская часовня

Но, говоря о личности Гуса и его ученой карьере, мы пока еще ничего не сказали о той его деятельности, которая наиболее сближала его с массой народа, и которой он обязан наибольшею популярностью. В 1391 г. на пожертвования отдельных лиц, особенно рыцаря Иоанна фон-Мюльгейма, пражскаго гражданина, родом из Пардубица, королевскаго советника и любимца, возникла в Праге часовня под именем Вифлеема, специально предназначенная по мысли ея основателя для проповеди слова Божия, и притом на чешском языке, следовательно, для всей массы туземнаго населения,—опять факт, свидетельствующий о том, насколько сильно ощущалась в то время потребность в живом слове, в нравственно-религиозном воздействии на умы, и вместе с тем указывающий, какие успехи за немногие годы сделала идея чешской национальности с тех пор, как Милич впервые решился проповедывать на простонародном языке (sermo vulgaris), к удивленно и неудовольствию многих.

В 1402 г. учредитель Вифлеемской часовни по дарованному ему праву представил Гуса на пост проповедника при ней; утверждение со стороны архиепископа последовало, и Гус принял рукоположение в сан священника. Если при университетском преподавании он имел возможность влиять на массу учащейся молодежи, стекавшейся в Прагу из ближних и дальних мест, то, в качестве проповедника, Гус стоял лицом к лицу со всем населением Праги, и эта деятельность перед всенародною аудиторией сделала его своим человеком для всего чешскаго народа, вождем в деле веры, любимым народным героем.

Теперь мы подошли к тому историческому моменту, с котораго начинается открытая борьба против распространения в Чехии уиклиффизма, борьба, в которую вступил и Гус, как защитник Уиклиффа. Но мы увидим, что в течение первых лет возникшей полемики он еще не покидает почвы своих предшественников, ожидает необходимых церковных улучшений по почину самой церкви и ея оффициальных представителей и поэтому живет и действует в согласии с церковными властями; лишь впоследствии, когда надежда на преобразования не оправдалась, Гус становится в оппозицию к архиепископу и папе.

Осуждение Уиклиффа в Праге

В течение 1402 и большей части 1403 г., по смерти пражскаго архиепископа Вольфрама, кафедра оставалась пустою, пока к концу последняго года ея не занял архиепископ Сбынек. Это отсутствие высшей церковной власти в стране способствовало усиленному распространению идей Уиклиффа, тем более, что именно в это время Гус был ректором, а его единомышленники, Николай Лейтомышльский, вицеканцлером университета. Когда за- тем оба сдали по уставу свои должности другим лицам не-чешской национальности, обнаружилась реакция с примесью национальнаго оттенка: было обращено внимание на акты лондонскаго собора 1382 г., осудившего Уиклиффа, и к 24 уже осужденным тезисам последняго магистр Гюбнер (из Силезии) присоединил еще 21, извлеченные из книг Уиклиффа, не менее предосудительные. Преемник Гуса в должности ректора, Вальтер Гаррассер (баварец), собрал университет в торжественное заседание на 28 мая 1403 г., и на этом собрании по решению большинства голосов состоялось первое запрещение в Праге всех 45 пунктов учения Уиклиффа: все члены университетской коллегии должны были обязаться клятвой не распространять и не защищать ни тайно, ни явно запрещенных положений. Разумеется, прежде чем дело дошло до решения, в заседании много и горячо спорили; но интересно, что из сторонников Уиклиффа один только Станислав Знаймский, впоследствии перешедший в консервативный лагерь, защищал тезисы английскаго epеcиapxa по существу и притом в такой резкой форме, что некоторые магистры, из более пожилых, в негодовании оставили залу заседания. Что касается до Николая Лейтомышльскаго и Гуса, то они, не защищая мнений Уиклиффа в том виде, как они излагались в 45 артикулах, старались подвергнуть сомнению подлинность последних: Николай обвинял Гюбнера в приписывании Уиклиффу вещей, которых тот никогда не говорил, а Гус даже поставил вопрос: не заслуживают ли люди, искажающие, подделывающие чужия мысли, большаго наказания, чем те два обманщика, которые незадолго перед тем были осуждены на смерть и сожжены в Праге за подделку шафрана? Защищая таким образом Уиклиффа от ложных, по его мнению, обвинений, Гус пока еще не становился открыто в ряды последователей человека, признаннаго еретиком, с которым, кстати заметить, при всем уважении к нему, Гус никогда не был согласен по всем пунктам: правда, по свидетельству одного из летописцев-таборитов XV в., он сам не раз говорил, что чтение книг Уиклиффа открыло ему глаза; правда, он не отрицало взведеннаго на него впоследствии обвинения в том, что он,—по его собственным словам,—желает, чтобы его душа по смерти была там же, где душа Уиклиффа; однако одного из самых важных учений последняго,—о причащении,—Гус, повидимому, никогда не разделял: в этом вопросе он остался на почве церковнаго догмата о пресуществлении. В числе обвинительных статей, предъявленных Гусу в Констанце, стояло обвинение и по указанному пункту; но Гус торжественно отверг это обвинение, как ложное, и его сочинения действительно доказывают правоту его слов. Самыя показания враждебных Гусу свидетелей, уличающия его в ереси по вопросу о пресуществлении, все относятся ко времени до 1403 г.; можно было бы думать, что он со временем оставил взгляд, который разделял вначале; но это мало вероятно в виду отсутствия прямых улик, тем более, что именно в период времени до 1403 г. ни разу никто не обвинял Гуса по данному вопросу, и даже обвинения, поданныя против него позднее, в 1408—9 годах, касаются совсем других пунктов.

Лишь не ранее 1412 г. начинают раздаваться обвинения Гуса в непризнании пресуществления, основанныя, вероятно, на неверном или неточном понимании, или на прямом искажении его слов, как сам он заявлял на соборе в свою защиту. Так же точно Гус не примкнул к Уиклиффу по другому вопросу, по которому также было предъявлено ложное обвинение,—по вопросу о том, может ли священник недостойный, совершивший смертный грех, совершать (conficere) таинство?

По мнению Гуса, вполне согласному с обще-церковным учением, таинство не теряет своей силы ни в каком случае и не зависит от личности совершающаго; если последний оказывается недостойным, то совершение таинства ему лично служит к погибели. Были однако другие вопросы, по которым, как увидим, Гус был солидарен с Уиклиффом, и запрещение учения последняго, конечно, не помешало их распространению, а еще больше обратило на них общее внимание.

Заступничество за Уиклиффа не помешало пока Гусу пользоваться доверием и расположением архиепископа: последний возложил на него новую важную обязанность, назначив его синодальным проповедником. В этом звании Гус являлся своего рода цензором нравственности духовенства всей архиепископии, должен был лично или письменно доводить до сведения архиепископа о всех замеченных им безпорядках и злоупотреблениях и каждый раз при открытии провинциальнаго синода (т. е. собора епархиальнаго духовенства) проповедывать об обязанностях истинных пастырей церкви, при чем, конечно, приходилось постоянно указывать на уклонения от идеала, не только поучать и увещевать, но и обличать, громить недостойных за их поведение. Хотя бы при этих обличениях ничьи имена не были произносимы, такая цензорская, карательная деятельность не могла не создать многих врагов смелому обличителю.

Гус был также в числе тех трех магистров, которым архиепископ Сбынек поручил разследовать дело о чудесных исцелениях, будто бы совершавшихся в местечке Вильснаке (близ нижней Эльбы). В тамошней церкви сохранялись, по общему верованию, частицы крови Христовой, и массы народа даже из далеких стран, между прочим и из Чехии, стремились на поклонение этой святыне. Комиссия из трех магистров, разследовав дело, объявила все слухи о вильснакских исцелениях безусловно ложными, и результатом этого следствия было постановленное на синоде 1405 г. запрещение ходить на богомолье в Вильснак. Не довольствуясь изобличением обмана, Гус написал специальное богословское разсуждение на тему о том, может ли в настоящее время сохраняться кровь Спасителя иначе, как незримо и таинственно, в пресуществлении вина на евхаристии. Одна мысль в этом трактате характеризуем взгляды Гуса: по его мнению, истинный христианин не нуждается в чудесах и знамениях для утверждения в вере: для этого он должен только постоянно углубляться в Писание; требование чудес есть признак маловерия (nullus verus Christianus Christi anus debet signa in fide sua quaerere, sed constanter quiescere in scriptura); священники должны возвещать народу слова Христа, а не ложныя чудеса. Священное Писание, как основа всей религии, решительно выдвигается на первый план: этот тезис, заявленный уже Матвеем из Янова, проходит красною нитью чрез все сочинения Гуса.

Ратуя против нравственной распущенности и против суеверий, основанных на обмане, Гус иногда позволял себе высказывать резкия истины самому архиепископу и чрез это становился на скользкий путь оппозиции: трудно было не переступить той черты, за которой исполнение духовной обязанности принимало уже характер неповиновения, неуважения к высшему со стороны низшаго. Так, заступаясь (без успеха) за одного священника, обвиненнаго в ереси, тогда как вся вина этого человека, по объяснению Гуса, состояла в том, что он всего себя посвятил на проповедь Евангелия,—Гус открыто порицает архиепископа в своем письме к нему, говоря, что он преследует ревностнейших, достойнейших священников, оставляя в покое безнравственных. Не удивительно, что прежния отношения не могли долго удержаться при таких условиях и скоро обострились: Сбынек, вообще серьезно относившийся к своим пастырским обязанностям, охладел к Гусу. В 1408 г. духовенство столицы и всей пражской епархии подало архиепископу жалобу на Гуса, обвиняя его пока еще не в ереси, а в том, что он в своих проповедях в Вифлеемской часовне чернит духовенство и делает его ненавистным в глазах всего народа; особенно, по словам этой жалобы, Гус черезчур расширял понятие о симонии. Несмотря на оправдания Гуса, результатом жалобы было его увольнение от должности синодального проповедника. К концу того же 1408 г. дело дошло до того, что архиепископ оффициально объявил Гуса непокорным сыном церкви и запретил ему отправление священнических обязанностей в пределах своей епархии. Гус оправдывался в скромном, но твердом тоне, доказывая, что Сбынек поступил с ним несправедливо, благодаря излишней поспешности. Впрочем, и в этом случае дело касалось не церковного учения, а церковно-политическаго вопроса, которого мы должны коснуться ближе.

Все попытки к устранению папскаго раскола оказывались неудачными: раздвоение и связанная с ним путаница в церковных делах продолжались попрежнему. Еще в 1403 г. король Сигизмунд, у котораго брат его Венцеслав находился в то время в плену, издал декрет своим наместникам в Чехии, запрещавший повиновение папе Бонифацию IX, а это распоряжение подлило масла в огонь: с одной стороны, церковныя власти не торопились с обнародованием этого декрета; с другой, конечно, находились люди, сочувствовавшие ему. Тем временем Венцеслав освободился из плена и после удачной войны с своим братом занял вновь чешский престол: не довольствуясь своим наследственным королевством, он добивался также возвращения себе короны Римской империи. Так как новый папа, Григорий XII, стал на сторону его соперника, Рупрехта пфальцскаго, Венцеслав запретил пражскому архиепископу повиноваться и этому папе.

Давнишнее недовольство все усиливалось и принимало более определенныя формы, переходя в открытую оппозицию против главы церкви, откуда недалеко было и до оппозиции против существующей церкви вообще. Во всяком случае такое ненормальное положение давало новую пищу религиозному вольномыслию и содействовало успеху идей Уиклиффа, распространение которых продолжалось вопреки запрету, положенному в 1403 г. Уже два года спустя, в 1405 г., Иннокентий VII вследствие дошедших до него из Чехии жалоб приказывал архиепископу отнюдь не ослабевать в деле выслеживания и преследования лжеучения Уиклиффа. Самому архиепископу было подано обвинение против профессора богословия Станислава Знаймскаго. На синоде 1406 г. состоялось постановление о тяжких церковных карах за исповедание и распространение еретических мнений. На основании этого постановления несколько духовных и светских лиц подверглись привлечению к архиепископскому суду и допросу, но были отпущены, отрекшись от своих заблуждений. Повидимому, на такой мирный исход дела повлиял со своей стороны Гус, в то время еще пользовавшийся доверием Сбынека, а также покровительством королевскаго двора, в особенности набожной королевы Софии, супруги Венцеслава, избравшей Гуса своим духовником. Эта могущественная поддержка дала Гусу,—независимо от сочувствия народной массы,—возможность держаться и продолжать свою деятельность и после разрыва с архиепископом, тем более, что папския буллы при тогдашних отношениях между папой и правительством не имели силы.

В начале нашего очерка мы уже сказали об усилиях Пизанскаго собора (1409 г.) положить конец схизме; эти усилия не увенчались успехом, но зато самая идея,—подчинить все церковные спорные вопросы решению собора в качестве верховнаго судилища,—была принята всеми, и дело Пизанскаго собора было только вступлением к деятельности соборов Констанцскаго и Базельскаго. Теперь, когда и Григорий XII, и его противник были объявлены низложенными, решено было держаться нейтралитета по отношению к обоим, т. е. не признавать ни того, ни другого впредь до новаго, правильнаго избрания. Пражский архиепископ Сбынек вначале не соглашался на требование Венцеслава, находя невозможным нарушить повиновение Григорию XII; университет, приглашенный высказаться по тому же поводу, не мог постановить решения в виду того, что представители только одной чешской нации,—и между ними в особенности Гус,—стояли за нейтралитет, тогда как три остальныя нации были против него. Это поведение Гуса в вопросе о нейтралитете и было поводом к упомянутому выше публичному порицанию его и его единомышленников со стороны архиепископа. В конце концов, однако, после Пизанскаго собора Сбынек отступил от Григория XII и признал вновь избраннаго Александра V, и Гус с своей стороны отметил эту непоследовательность.

Борьба немцев и чехов в университете

Возникшее в недрах университета разногласие по вопросу чисто каноническаго характера обнаружило в ярком свете давнишнюю национальную вражду между чехами и немцами и повело за собой целый переворот в строе университетской жизни. Вражда была слишком стараго происхождения и коренилась слишком глубоко, чтобы не отразиться и в области научной деятельности, которая, казалось бы, должна была содействовать примирению национальных страстей и дружной, совместной работе во имя просвещения. Уже в конце XIV в. чехи не без основания жаловались, что немцы в университете подавляют их своим большинством и обращают в свое исключительное пользование выборныя университетския должности и доходныя места в коллегиях имени Карла IV и Венцеслава (так назыв. коллегиатуры). При международном характере и общеевропейском значении Пражскаго университета, привлекавшем в его стены массы слушателей из соседних стран, немецкие студенты, магистры и доктора составляли громадное большинство его персонала, разделеннаго по примеру Парижа на четыре нации; из последних две,—баварская и саксонская,—представляли в сущности одну, третья,—польская,—со времени учреждения Краковской академии состояла также большею частию из немецких или онемеченных обитателей Пруссии, Померании и Силезии. Голоса при избрании на должности и при решении всех вопросов подавались по нациям, и такое устройство университетскаго самоуправления фактически делало немцев господами положения, даже если бы на их стороне не было абсолютнаго большинства. Понятно, что такое преобладание немецкаго элемента в университете, находящемся в столице чешскаго народа, казалось представителям последняго вопиющею несправедливостью, тем более, что это преобладание давало себя чувствовать весьма осязательно: нередко чешским магистрам приходилось искать частных учительских занятий вне Праги, так как «чужие» не допускали их до университета и коллегий. Теперь, когда старая вражда проявилась с новою силой, при чем одна чешская нация высказалась за исполнение королевской воли, именно это обстоятельство оказалось роковым для прочих трех наций: Венцеслав, раздраженный сопротивлением, 18-го января 1409 г. издал знаменитый декрет, представлявший во всех университетских делах чешской нации три голоса, а трем остальным—только один.

Эта коренная перемена была проведена по совету друга Гуса, влиятельнаго королевского сановника, Николая из Лобковиц, управлявшаго горным делом в Чехии, а также по представлению французскаго посольства, прибывшаго для переговоров о «папском нейтралитете», за который особенно ратовало французское правительство. Послы выяснили Венцеславу, что распределение голосов в университете основано не на законе, а лишь на установившемся обычае (хотя, повидимому, этот обычай имел силу с самаго основания университета), и потому может быть изменено актом королевской воли; кроме того, было указано на то, что в Парижском университете, по образцу котораго был создан Пражский, три голоса принадлежали одной французской нации. Последнее было верно фактически, но не формально: в Париже точно так же, как и в Праге, каждая нация в университете имела один голос, но из них три (французская в тесном смысле, нормандская и пикардийская) представляли собою туземное население страны в противоположность четвертой—английской, следовательно, отношение было как раз обратное Пражскому и более благоприятное для интересов «галльской» нации, взятой в целом.

Этот переворот повлек за собою последствия общеевропейской важности. В то время, как Гус открыто заявлял с кафедры благодарность королю и его советнику и прославлял любовь короля к его народу, между немцами обнаружилось сильное возбуждение; но сопротивление и угрозы не помогли делу, и попытки склонить короля к более полюбовной сделке, к видоизменению, если не отмене, его распоряжения—не удались; переговоры затянулись на несколько месяцев, в течение которых вся университетская жизнь пришла в разстройство, выборы новых ректора и декана не могли состояться. Когда же Венцеслав назначил обоих своею властью и Николай из Лобковиц в сопровождении членов пражскаго городского совета и вооруженной свиты явился в здание университета и от имени короля потребовал от прежняго ректора выдачи университетских ключей и печати и всех письменных актов, тогда целыя тысячи немецких профессоров и студентов покинули Прагу навсегда и положили основание новому разсаднику наук в Лейпциге в том же 1409 г. Таким образом Пражский университет сделался из международнаго научнаго учреждения национальным, чешским; победа национальной партии была полная, но за эту победу пришлось дорого поплатиться,—значительным опустением и упадком научнаго значения, благодаря отливу массы научных сил.