IV

Вызов Гуса на собор

Собираясь ехать в Констанц, Гус прежде всего желал выяснить, поедет ли он туда в качестве оффициально признаннаго еретика, или нет. Он прибыл в Прагу, куда архиепископ созвал духовенство на синод, и заявил намерение явиться перед последним для выслушания и готовности понести наказание, если будет обличен в ереси; он письменно вызвал всех желающих выступить против него на законном основании. Однако на заседание синода Гус не был допущен. Зато папский инквизитор, назначенный в Чехию, засвидетельствовал в присутствии многих лиц, что он знает Гуса и не находит в нем никакой ереси, в чем готов выдать даже письменное удостоверение. На вопрос, обращенный несколькими баронами к архиепископу Конраду, обвиняет ли он Гуса в ереси, архиепископ ответил отрицательно, объяснив, что Гус имеет дело не с ним, но с папой. Все эти заявления были записаны, и Гус уведомил обо всем императора Сигизмунда; в своем письме, благодаря за оказанную ему милость, он просил лишь о том, чтобы в Констанце его не судили тайно, а дозволили в публичной аудиенции изложить свое исповедание мирно и безпрепятственно; зная, что ему предстоят тяжкия испытания от его врагов, он заявлял готовность пострадать до смерти за истину.

Во время этого своего последняго пребывания в Праге Гус не проповедывал ни разу, хотя Венцеслав и его супруга были к нему расположены не менее прежняго. Оба брата, король чешский и король венгерский,—он же император,—поручили охрану Гуса на соборе трем вельможами, между которыми первое место занимал Иоанн Хлумский, по прозванию Кепка. Расходы на путешествие Гус должен был оплачивать из собственных средств; но его друзья оказали ему обильную поддержку на этот предмет.

Враги Гуса, собираясь ехать на собор, также не бездействовали: духовенство в Чехии и Моравии устроило особый собор на покрытие расходов, связанных с поездкой, все имевшие какое-либо свидетельство против Гуса, были допрошены под присягой, и их показания занесены в протокол. Этот документ (Depositiones testium) должен был служить обвинительными актом перед лицом собора. Гус успел достать копию с этого протокола и снабдил ее собственноручными примечаниями и возражениями. Перед самым отъездом он обратился с задушевным прощальными посланием ко всем чехам; отправляясь к своим врагам и не надеясь вновь увидать своих друзей, Гус просит последних молиться за него, чтобы Бог дал ему крепость духа для перенесения смерти, если она неизбежна, чтобы он устоял в истине и мог в случае благополучнаго возвращения продолжать борьбу с антихристом. Своему любимейшему ученику Мартину Гус вручил для хранения запечатанное письмо, содержавшее его завещание, с тем, чтобы оно было вскрыто лишь по получении вернаго известия об его кончине.

11 октября 1414 г. Гус двинулся в путь в сопровождении назначенных охранителей и некоторых других лиц, не получив еще обещанного Сигизмундом охраннаго письма, полагаясь на слово императора, на приставленных к нему защитников и на безопасность, обещанную в пригласительном послании на собор от имени императора и папы всем, имеющим приехать в Констанц. Как видно, и сам Гус, и его друзья, опасавшиеся за него, считали немцев его злейшими врагами; однако на пути через Германию эти опасения не оправдались: Гуса повсюду встречали если не дружелюбно, то во всяком случае мирно и весьма интересовались личностью человека, имя котораго так часто повторялось в последнее время и за пределами его родины; предостережения духовенства скорее усиливали любопытство народа, сходившагося толпами, чтобы посмотреть на Гуса и поговорить с ним. Он вел немало бесед во время дороги с духовными и мирянами, учеными и неучеными, и пришел к заключению, что злейшие его враги находятся между его земляками. Толпа любопытных вышла Гусу навстречу при его въезде в Констанц 3 ноября и провожала до самой квартиры, которую он занял в доме одной вдовы, по имени Фиды. 5 ноября, наконец, была получена охранная грамота, подписанная еще 18 октября, в которой Сигизмунд заявлял, что принимает магистра Гуса под защиту свою и Священной Римской империи и повелевает всем подданным обращаться с ним дружественной без стеснений.

Между тем Констанц наполнился знатными гостями, духовными и светскими. Уже 28-го октября торжественно въехал в город папа Иоанн, сопровождаемый кардиналами, многими архиепископами, епископами и всем своим двором. Папа предчувствовал, что собор будет иметь для него самого роковое значение, и хотел было перенести его из Констанца куда-нибудь поближе, в Италию, но кардиналы воспрепятствовали этому. Пока еще, впрочем, Иоанн не терял надежды удержаться на своем престоле: видя в Констанцском соборе продолжение Пизанскаго, он полагал, что все дело может быть сведено к окончательному устранению раскола, т. е. к окончательному низложению обоих его упорствующих противников, Григория и Бенедикта; церковная же реформа, по его мнению, должна была заключаться в осуждении и подавлении уиклиффизма и гуситизма. Собор должен был открыться 1-го ноября, но его открытие оттягивалось сперва до 3-го, потом до 5-го, повидимому, в ожидании приезда Гуса, дело котораго папа хотел поставить на первую очередь.

Немедленно по прибытии Гуса его охранители явились к папе возвестить о его приезде, при чем просили папу о покровительстве Гусу. Иоанн обещал полную справедливость, однако не нашел возможным снять наложенное им на Гуса отлучение. Узнав об охранной грамоте императора, папа решил отложить разсмотрение дела Гуса, боясь раздражить Сигизмунда излишнею поспешностью. 9-го ноября Гусу было объявлено, что, склоняясь на неоднократныя просьбы, папа велел временно снять с него отлучение, вследствие чего ему дозволяется посещение города и церквей под условием не присутствовать при совершении литургии во избежание соблазна. Буква отлучения, впрочем, и не соблюдалась: иначе во время пребывания Гуса в Констанце вообще не могло бы совершаться никакое богослужение. Гус не воспользовался данным ему позволением и все время сидел дома, подготовляя свои ответы перед собором.

Арест Гуса

Более деятельности проявили враги Гуса,—знакомый уже нам Стефан Палечский, священник Михаил из Немецкаго Брода, получивший от папы важную должность прокуратора de causis fidei, почему его и называли Michael de causis, Венцеслав Тим, привезший в 1412 г. в Прагу знаменитыя папския буллы, и другие. Они нашли доступ к влиятельным членам собора, кардиналам и прелатам, и неутомимо добивались ареста Гуса, открыто объявляя его неисправимым, уже отлученным еретиком, наговаривая на него, распространяя даже про него ложные слухи, напр., будто Гус намерен проповедывать в Констанце или что он будто пытался тайно бежать оттуда. Они достигли своей цели тем легче, что Гус, как узнали, у себя в доме служил обедни и говорил со всяким желающим о своих религиозных воззрениях. 28-го ноября в квартиру Гуса явились епископы аугсбургский и триентский в сопровождении констанцскаго бургомистра и объявили, что папа и кардиналы приказали привести Гуса к себе для выслушания, о чем он сам просил так часто. Бывшей тут же Иоанн Хлумский, угадав, к чему клонится дело, протестовал самым энергичным образом, ссылаясь на охранную грамоту императора и на свою ответственность за судьбу Гуса, особенно на прямо выраженную волю императора, чтобы до его прибытия дело Гуса не разбиралось. Посланные утверждали, что они присланы без всяких тайных целей для мирнаго решения дела. Во время этих пререканий Гус вышел и отдался в руки пришедших за ним, хотя, по его словам, он явился в Констанц для ответа перед целым собором, а не только перед папой и кардиналами; но он готов предстать и перед ними и надеется, что никакое насилие не принудит его отречься от дознанной истины. Благословив плачущую хозяйку дома, Гус вышел из него и был доставлен в помещение папы. Иоанн Хлумский сопровождал его. Приведенный к кардиналам, в ответ на обращение председательствующаго Гус заявил, что он готов скорее умереть, чем считать за истину и распространять хотя бы одну ересь, и что он ожидает от собора наставления в истине и немедленно принесет покаяние, если будет изобличен во лжеучении. Эти слова были приняты с одобрением, и кардиналы удалились из залы для совещания о дальнейшем образе действий, оставив Гуса, его защитника и стражу в ожидании решения. Благодаря усилиям врагов Гуса, это решение состоялось к вечеру того же дня: Иоанну Хлумскому было предложено удалиться, а Гусу остаться. Возмущенный таким вероломством, Иоанн бросился к самому папе и резко укорял его в нарушении слова, грозя карами тому, кто осмеливается итти наперекор воле императора. Папа, сваливая с себя личную ответственность за происшедшее, призывал в этом в свидетели всех присутствующих и, отведя Иоанна в сторону, сказал ему: «Вам известно, в каких я отношениях к кардиналам: они мне навязали этого пленника, и я принужден был принять его». Гус в ту же ночь был отвезен в дом одного констанцскаго каноника, где восемь дней содержался под стражей; затем его перевезли в доминиканский монастырь на Боденском озере и заточили в мрачный каземат, помещавшейся рядом с клоакой, где Гус заболел, вероятно, от дурного воздуха.

Предварительное следствие

Иоанн Хлумский продолжал громко протестовать против заточения Гуса, обращался ко всем находившимся в Констанце влиятельным особам, предъявлял императорскую грамоту и все понапрасну. Он немедленно написал о случившемся самому императору, бывшему тогда на пути в Констанц. Сигизмунд пришел в негодование и тотчас же прислал приказ освободить Гуса, в противном случае грозил силой отворить двери его темницы. Однако, так как исполнение этой угрозы не последовало, она осталась без результата. Наконец, в ночь на Рождество, 25 декабря 1414 г., император торжественно въехал в город, присутствовал при обедне, которую совершали сам папа в соборном храме, и приняли от последняго освященный меч на защиту церкви. После этого величественнаго приема начались весьма недружелюбныя объяснения императора по поводу Гуса с папой и особенно с кардиналами, которым папа попрежнему приписывал инициативу всего дела. Праву императора защищать своего подданнаго отцы собора противопоставляли свое право судить по существующим церковным законами человека, заподозреннаго в ереси. Раздражение Сигизмунда дошло до того, что он даже выразили намерение предоставить собор его судьбе и покинул Констанц; вслед за ним послали депутацию с объяснением, что в таком случае собор должен будет разойтись без результата. Взять на себя ответственность за такой исход дела ради Гуса Сигизмунд не решился: собор был созван по его мысли и желанию, и его распадение обмануло бы надежды всего христианскаго мира на возстановление церковнаго единства и на проведение требуемых всеми реформ. В виду этого император покинул Гуса на произвол судьбы, успокоивая свою совесть внушенным ему соображением, что никто не обязан держать слова, даннаго еретику, так как по Божескими и человеческими законам никакое обещание не имеет силы, если оно направлено ко вреду истинной католической веры. Этими отступничеством Сигизмунда судьба Гуса была решена. Папа уже ранее назначил трех комиссаров для ведения его процесса с соблюдением всех законных формальностей, уполномочив их принять все меры, необходимыя для выяснения истины в деле Гуса. Только окончательное решение не было предоставлено комиссарам-следователям. В виду тяжелой болезни Гуса папа признал нужными послать к нему своих лейб-медиков и перевести его в более здоровое помещение в том же здании (8 января 1415 г.). Согласно юридическим правилам, свидетели, показывавшие против Гуса, между ними и Стефан Палечский, были приведены к присяге в его присутствии, но защитника ему не дали на том основании, что закон не дозволяет защищать подозреваемаго в ереси. Когда Гус оправился от болезни, комиссары представили ему 44 обвинительных пункта, извлеченные главным образом из его трактата «De ecclesia», с приглашением дать письменный ответ по всем статьям. Некоторыя из этих обвинений Гус устранил, доказав, что его выражениям, неточно переданным и поставленным вне логической связи, придан совсем иной смысл, чем какой они имеют на самом деле; однако за всем тем осталось немало обвинительных статей, которыя выражали действительные взгляды Гуса и имели важное значение; таково в особенности самое понятие о церкви, изложенное в названном трактате: в противность положению католических богословов, видевших в папе главу, а в коллегии кардиналов члены тела церкви, след., отождествлявших церковь с высшим духовенством, Гус понимает под церковью всю совокупность верующих, избранных и предназначенных к блаженству (по учению Августина о предъизбрании или предопределении); можно по имени принадлежать к церкви, но в действительности не быть ея членом; всякий, живущий не по закону Христа, есть слуга антихриста; в силу этого папа не только не есть глава церкви, но может не быть даже ея членом, если живет не по-христиански, также и кардиналы. Единый, истинный глава церкви есть Христос, который в день суда отделит пшеницу от плевел. Отрицая главенство папы над церковью, Гус не признает и законности его первенства над прочими епископами, доказывая из истории апостольской и церковной, что такое первенство развилось постепенно в течение веков, и считая желательным возвращение к первоначальному строю христианской церкви, к равенству епископов. Это составляет, в глазах Гуса, главную задачу собора. Мы уже видели выше, что Гус выше всех традиций ставил авторитет Писания; однако, оправдывая свои мнения, он ссылается также на отцов церкви,—Августина, Григория Великаго, и на ученых богословов, Бернарда Клервоскаго, Гростета и других.

В то время, как Гус давал свои объяснения в Констанце, на его родине начатое им движение продолжало усиливаться и развиваться: магистр Jacobellus сталь проповедывать необходимость причащения под обоими видами, и мы уже упоминали выше о том, как отнесся Гус к этому новому вопросу. Таким образом, к прежним обвинениям прибавилось еще одно отягчающее обстоятельство. Но еще прежде, чем решилась судьба Гуса, катастрофа постигла самого папу Иоанна XXIII. Собор пришел к заключению, что для возстановления полнаго единства церкви необходимо принудить к отречению всех трех анти-пап и прежде всех именно Иоанна, который напрасно надеялся спасти себя своею уступчивостью требованиям кардиналов. Он сперва изъявил согласие на отречение, но затем с помощью герцога Фридриха Австрийскаго бежал переодетый из Констанца. Его бегство вызвало общее смятение и чуть не разстроило всего собора, но император своим энергичным вмешательством в дело, для котораго он наиболее потрудился, успел всех успокоить; герцог Фридрих подвергся опале, и только обязательство его привести папу обратно вернуло ему милость императора. Бывший папа предстал в качестве подсудимаго перед собором и был окончательно низложен 29 мая 1415 г. Это событие повлияло и на судьбу Гуса, хотя и не в том смысле, как того желали и надеялись его друзья. Папские слуги оставили город вместе с Иоанном, и ключи от темницы Гуса достались в руки Сигизмунда; теперь, казалось, ничто не мешало ему освободить узника и хоть поздно сдержать свое слово, тем более, что еще за несколько недель перед тем чины Чехии и Моравии ходатайствовали перед императором письменно (на чешском языке) об освобождении Гуса, как об исправлении вопиющей несправедливости. Однако Сигизмунд, более всего добивавшийся прекращения церковнаго раскола, был теперь менее, чем когда-либо, расположен ссориться с отцами собора: посоветовавшись с ними, он передал Гуса в распоряжение епископа Констанцскаго, который приказал перевести заключеннаго в замок Готлибен. Здесь положение Гуса еще ухудшилось: в монастыре, где он сидел прежде, его стражи успели привыкнуть к нему, и он успел расположить их к себе настолько, что ему позволялось писать, что и кому угодно, а также принимать посещения друзей; в новой же своей тюрьме Гус был вполне отрезан от всего мира: его заперли в высокую башню, заковали его ноги в цепи, а на ночь приковывали к стене даже руки. Заботясь о своих друзьях, Гус, пока еще мог сообщаться с ними, всячески предостерегал тех из них, которые еще были дома, от поездки в Констанц, особенно Иеронима, но последняго удержать было трудно. Он тайно приехал в место заключения своего друга, котораго однако ему видеть уже не пришлось; несмотря на увещания, он заявил на трех языках о цели своего приезда и просил императора и собор о выдаче охранной грамоты. Собор дал ему удостоверение, что с ним будет поступлено без насилия, но по праву, и прислал ему приглашение явиться на следующий же день, при чем было прибавлено, что его неявка не помешает законному ходу его процесса. Но тут мужество изменило пылкому Иерониму, и он бежал обратно в Чехию; на дороге его узнали, схватили и привезли уже в цепях в Констанц, где и предали во власть собора.

Между тем предварительное следствие по делу Гуса продолжалось; место прежних комиссаров, назначенных еще Иоанном XXIII, заняли новые, между ними знаменитый архиепископ камбрэйский, Петр д’Альи. Но следствие попрежнему производилось тайно, и это усиливало жалобы на несправедливость и жестокость собора по отношению к Гусу со стороны его друзей. Чешские и моравские бароны составляли коллективныя представления на имя императора, как наследника королевства Чехии: они требовали, чтобы Гус был, по крайней мере, освобожден из своего тяжкаго заточения и допрошен явно перед собором; такия же ходатайства писались и на имя представителей чешской нации, находившихся в Констанце.

Последние сделали все, что могли: Иоанн Хлумский и другие чешско-моравские вельможи, а также послы Владислава-Ягелло, короля польскаго, обращались к собору с требованием правосудия для Гуса во имя чести Римской империи и самого собора; в этом же требовании указывалось на позорныя для чести чешской нации клеветы, распространяемыя ея врагами,—будто, напр., в Чехии простые сапожники позволяют себе исповедывать п причащать людей, будто вино, претворенное в кровь Христову, разливается по простым бутылкам и т. п. Эту часть жалобы принял на свой счет епископ Лейтомышльский и заявил, что готов подтвердить свои слова ссылкою на достоверных свидетелей, от чего однако уклонился, удовольствовавшись заверением, что честь его отечества и народа ему более дорога, чем нововводителям, позорящим свою родину. Переговоры тянулись несколько дней, но ни к чему не привели; собор заявил, что Гус заточен не без предварительнаго разследования, так как он уже раньше призывался в Рим, за неприбытие подвергнут отлучению и далее не просил о снятии с него последняго, следовательно, его должно считать упорным архиеретиком. К тому же, он будто бы позволял себе проповедывать даже в самом Констанце, а императорская охранная грамота будто бы получена уже 15 дней спустя после его заточения. И то и другое было явная неправда, и защитники Гуса горячо доказывали ложность обоих утверждений, ссылаясь по первому пункту на то, что Гус с тех пор, как прибыл в Констанц, и до ареста ни разу даже не переступил за порог дома, где жил. Чем далее шел спор, тем более он принимал раздражительный и личный характер; наконец, на предложение представить какия угодно поруки за Гуса, если только его отпустят на свободу, от имени собора было объявлено, что Гус не будет освобожден ни за тысячу порук, но что выслушан он будет в заседании собора, назначенном на 5-е июня. Еще за месяц до этого срока состоялось торжественное проклятие на соборе архиепископа Уиклиффа и его знаменитых 45 артикулов; его сочинения присуждено было сжечь, а его кости, если окажется возможным, вырыть из могилы и выбросить с кладбища, как прах нераскаяннаго врага церкви, умершаго будто бы под отлучением. Это постановление было дурным предзнаменованием для Гуса, признававшегося всеми за последователя Уиклиффа.

Допросы перед собором

Когда приблизился срок допроса, Гус еще раз был переведен из Готлибена в монастырь францисканцев,—последнее место его пребывания, прежнее же его помещение занял другой узнику Балтазар Косса,—бывший папа Иоанн XXIII. 5-го июня открылось полное заседание собора, и прежде привода подсудимаго было приступлено к чтению отчета о следствии по его делу. Одному из чехов удалось усмотреть между прочими актами, предназначенными для прочтения, заранее заготовленный обвинительный приговор Гусу; немедленно об этом открытии узнали все находившееся на лицо чехи, Иоанн Хлумский и другие, и тотчас же дали знать обо всем императору, заклиная его не допускать до прочтения приговора, основаннаго на неверных обвинениях; так как главные обвинительные пункты были взяты из трактата Гуса о церкви и из других его сочинений, императору тут же были вручены подлинники последних, писанные самим Гусом, для сличения и проверки. Сигизмунд прислал собору приказ не торопиться, терпеливо выслушать подсудимаго и сообщить ему, императору, о решении собора; автографы Гуса также были представлены собору для просмотра, но под условием обратной отдачи.

Наконец, ввели Гуса; наконец, он стоял перед собором, и мог открыто объясниться, чего так горячо желал. Ему показали его рукописи и спросили, признает ли он их за свои? Осмотрев рукописи, Гус ответил утвердительно и заявил, что он готов отречься от заблуждений, если ему их укажут и докажут на основании Св. Писания и отцов церкви; именно в смысле доказательства понимал он поучение со стороны собора. Но последний вовсе не был расположен снисходить к такому требованию и хотел безусловного признания своего авторитета, как окончательной инстанции в делах веры, не могущей ошибаться, постановлениям которой должно верить на слово. Здесь, как впоследствии в истории Лютера, столкнулись два противоположные принципа—подчинение непогрешимому большинству и личное убеждение одного человека. Примирение было невозможно, что сказалось при первом же допросе, принявшем весьма шумный характер. Гус просил о позволении прочесть сперва свое исповедание веры в связном целом, но ему в этом отказали и велели только отвечать на вопрос; когда он защищался, все кричали на него; когда он ссылался на отцов церкви, со всех сторон раздавалось: «это к делу не относится!» Когда же он доказывал, что его слова неверно поняты и изложены, все с шумом требовали, чтобы он оставил свою софистику и отвечал прямо да или нет. Даже молчание ставилось ему в вину, как знак согласия, признания в ереси. Наконец, Гус высказал, что он ожидал от собора большего благочестия, приличия и порядка. На это председательствующий кардинал сказал ему: «сидя в замке, ты говорил не таким языком», на что получил ответ: «да, потому что там никто не кричал на меня, а здесь вы кричите все». Заседание было отложено на 7 июня, и хотя Гус был доволен, что ему удалось устранить два обвинения, и надеялся на дальнейшие успехи своей защиты, подобное начало не обещало ничего добраго.

Второе заседание собора, посвященное допросу Гуса, происходило в присутствии самого императора и отличалось большим спокойствием; было объявлено, что всякий нарушитель порядка будет удален из собрания. Главным противником Гуса в этот день выступил кардинал д’Альи, один из главных борцов за реформу церкви, но не сочувствовавший тем способам, к которыми прибегал Гус для этой цели. Кардинал свел прения на почву догматов, особенно догмата о пресуществлении, и старался, однако неудачно, опровергнуть уверение Гуса, что в этом вопросе он несогласен с Уиклиффом и всегда твердо держался учения церкви. Через это речь свелась вообще на отношение Гуса к Уиклиффу, при чем Гус признал, что некоторыя положения последняго он считает верными, что он вообще всегда уважали Уиклиффа и выразил однажды желание быть по смерти в одном месте с ним. Объявляя некоторыя обвинения прямо ложными и выдуманными по злобе, он сослался на Бога и на свою совесть, что было встречено презрительными смехом; такая ссылка не могла перевесить в глазах собора свидетельских показаний. Тут же кстати д’Альи укорил Гуса в хвастовстве, так как он еще при первом допросе сказал, что, если бы он по приехал в Констанц добровольно, никто не мог бы его принудить к этой поездке. Гус подтвердил эти слова вторично, к крайнему негодованию кардинала; тут вмешался Иоанн Хлумский и заявил, что это вполне верно, что многие бароны в Чехии,—и он в том числе,—готовы были бы не только дать Гусу у себя приют, но и защищать его хотя бы против войск всей империи. Под конец сам Сигизмунд, коснувшись вопроса о своей охранной грамоте и о времени ея написания, обратился к Гусу с увещанием и вместе угрозой, говоря, что его теперь спокойно выслушивают,—значит, он, император, сдержал свое слово; теперь остается одно—не упорствовать, а смиренно отдаться на волю собора, и чем скорее, тем лучше: иначе отцы собора будут знать, что с ним делать, а император не намерен защищать упорнаго еретика, на- против, сам готов будет вести его на костер. Гус отвечал благодарностью императору за оказанную ему охрану с уверением, что он охотно примет наставление в истине. Его увели. На следующий день, 8 июня, состоялся третий и последний допрос Гуса, решивший его судьбу. Опять читались пункты, извлеченные из его сочинений; опять Гус защищал и доказывал некоторые из этих пунктов, отрицал другие, как неверно излагающие его мнения. В особенности подвергалось критике учение Гуса о церкви,—центральный пункт всех его учений,—и отцы собора пришли в ужас от теории Гуса, по которой папа и кардиналы оказывались вовсе не необходимыми для церкви,—обходилась же без них апостольская церковь,—и папская власть являлась созданием светской власти. Вопрос о том, может ли папа, епископ или священник, совершивший смертный грех, считаться истинным папой и так далее, придал такое направление спору, что на него поспешили обратить внимание императора, занятаго в то время разговором: оказалось, что учение Гуса опасно и вредно и с государственной точки зрения, так как в силу его, например, и король, подпавший смертельному греху, не есть истинный король. По поводу учения Гуса о церкви англичанин Стокз прямо сказал, что это учение Уиклиффа. Под конец заседания кардинал д’Альи еще раз советовал Гусу склониться перед авторитетом собора; Гус ответил, что он попрежнему рад принять поучение и, в виду раздавшихся против него криков, прибавил:—решение собора. Это заявление было принято за выражение покорности, и д’Альи объявил Гусу, что уполномоченная собором комиссия из приблизительно 60 докторов постановляет следующее: Гус должен признать свои заблуждения, клятвенно навсегда от них отказаться, произнести публичное отречение и обязаться впредь признавать, утверждать и возвещать противоположное тому, что говорил прежде. В ответ на это Гус умолял о позволении обстоятельнее изложить свои тезисы, а также о том, чтобы его не принуждали лгать перед Богом и людьми,—отрекаться от того, чему он никогда не учил. Если ему докажут его заблуждение, он сейчас же готов отречься; произнести же отречение в предлагаемой форме ему запрещают совесть и убеждение. Несмотря на увещания самого императора, несмотря на то, что было предложено составить формулу отречения в выражениях, возможно умеренных, Гус остался при своем и был уведен опять в свою тюрьму. После его ухода, когда заседание закрылось и зал стал пустеть, Сигизмунд обратился к оставшимся кардиналам с речью, в которой вполне выдавал Гуса в руки собора: высказав, что из обвинений, направленных против него, каждое в отдельности заслуживает смертнаго приговора, император прямо рекомендовал сжечь еретика, достаточно доказавшаго свое упорство и зловредность, и заодно с ним также и его ученика и друга, Иеронима; при этом Сигизмунд советовал не медлить и не давать веры Гусу, если бы он даже принес отречение. Эти слова императора стали скоро известны чехам, и за них ему пришлось поплатиться потерей своего наследственнаго королевства.

Но и после того, как решение собора было уже в сущности принято, Гусу дали прожить еще четыре недели. Ходатайства в его пользу все еще продолжались: 12 июля было прочитало послание в этом смысле с приложенными к нему 250 печатями чешских и моравских дворян. Но было уже поздно. 15 июля собор формально запретил причащение sub utraque для мирян, объявив упорство по этому вопросу равносильным ереси,—постановление, важное для дальнейшей истории гуситскаго движения. Еще дважды (18 и 23 июля) собор занимался сочинениями Гуса и все их осудил на сожжение, но самого его счел излишним выслушивать четвертый раз. Формула отречения была ему предложена, и должно признать, что члены собора употребили много усилий, чтобы побудить Гуса к повиновению не только строгостью и угрозами, но и уговорами: к нему не раз приходили с этою целью депутации от собора и даже знатнейшие кардиналы—д’Альи и Цабаролла; также его бывший друг Стефан Палечский имел с ним трогательное свидание, при котором оба плакали и просили друг у друга прощения, не касаясь жгучаго вопроса; сам Иоанн Хлумский уговаривал его не упорствовать, если только его удерживает не совесть, а ложный стыд; последняя попытка убедить Гуса к отречению была сделана накануне его смерти, 5 июля,—и безуспешно: он со слезами уверял, что не может отречься, так как ошибочность его убеждений не доказана ему никакими писаниями, тогда как он только этого одного и желает, чтобы тотчас же покаяться в заблуждениях. В эти последние дни религиозное настроение Гуса усилилось до высшей степени и изливалось в горячих молитвах к Богу и святым (в этом вопросе Гус не расходился с церковью) о ниспослании ему крепости для предстоящей смертной минуты: помня, что плоть немощна, он не решается сказать самоуверенно, что никогда не соблазнится о Христе, а надеется исключительно на помощь свыше. В то же время его не покидала надежда на то, что его дело не погибнет с ним и что, напротив, от деятельности осудившего его собора скоро останется одно воспоминание.

Казнь Гуса

6-го июля 1415 года состоялось 15-е заседание собора в Констанцском кафедральном храме в присутствии императора, окруженнаго всеми знаками его власти, и всех кардиналов. Посреди церкви возвышался помост и на нем столб, обвешанный священническим облачением. Во время торжественной литургии Гус в сопровождении вооруженной стражи стоял у церковных дверей; затем его ввели во время проповеди на тему о необходимости искоренять ереси. По прочтении и повторительном проклятии тезисов, извлеченных из книг Уиклиффа, читались также артикулы из сочинений Гуса, показания против него и изложение всего хода дела. Гус хотел было оправдываться, но ему велено было замолчать; он упал на колени и молился про себя, подняв глаза к небу. Но он не выдержал, когда стали читать вновь не только прежния обвинения, которыя он считал уже устраненными, но еще и новыя, о которых не было и речи: так, например, утверждалось, что он выдавал себя за четвертое лицо Св. Троицы! Гус громко протестовал против этой нелепости и еще раз повторил, что добровольно приехал на собор в сознании своей невинности и полагаясь на грамоту императора; при этом он обратил глаза на Сигизмунда, и краска стыда покрыла щеки последняго при встрече со взором Гуса. Затем последовало чтение приговора: сочинения Гуса предавались огню, сам же он, как нераскаянный, неисправимый еретик, присуждался к лишению сана и передаче в руки светской власти. Его взвели на помост, надели на него полное облачение, дали в руки чашу и еще раз предложили отречение. Ответ Гуса был прежний: он не мог и не хотел насиловать свою совесть, лгать перед Богом и вводить людей в соблазн. Тогда начался обряд разстрижения: у него взяли чашу, сняли поочередно все священническия одежды и уничтожили тонзуру на голове, произнося при этом установленныя проклятия. Гус в это время молился за своих врагов, ложно свидетельствовавших на него, и выражал готовность претерпеть все поношения ради Христа. По окончании описанной тяжелой церемонии на голову Гуса надели высокий остроконечный бумажный колпак с изображением трех чертей, терзающих грешную душу, и с надписью: «Hic est haeresiarcha». Эта шапка дала Гусу случай вспомнить про терновый венец Спасителя. Епископы обратились к нему с последними словами: «Церковь более не имеет с тобою дела: она предает твое тело светской власти, а твою душу дьяволу». Сложив руки и подняв взор к небу, Гус ответил: «А я предаю ее святому Господу Иисусу Христу». По приказу императора пфальцграф Людвиг передал осужденного констанцскому магистрату для немедленнаго сожжения.

Исполнение приговора последовало, пока еще собор продолжал заседать, перешедши к другим делам. Место казни находилось за городом; сюда повели Гуса в сопровождении около 1.000 человек вооруженной стражи и несметной толпы празднаго народа, падкаго до всяческих зрелищ. Гус шел твердо на смерть, не обнаруживая ни страха, ни раскаяния, с молитвой и пением; выходя из церкви, он улыбнулся при виде своих книг, пылающих на дворе. По временам он пытался говорить к народу. Увидев уже сложенный костер, он с ясным лицом подошел к столбу, бросился на колени и начал громко молиться; бумажный колпак упал с его головы и вызвал у него новую улыбку. На вопрос, не хочет ли он исповедаться, Гус отвечал утвердительно; но когда пришедший священник поставил условием отпущения грехов отречение от ереси, он отказался от исповеди. Пфальцграф не позволил Гусу обратиться со словами к народу: он мог только проститься со своими тюремными стражами и поблагодарить их за обращение с ним. Затем его раздели, прикрепили веревками и цепями к столбу и повернули лицом к западу; два воза дров, смешанных с соломой, были положены вокруг него, закрыв его по самую шею. В последнюю минуту прибыл императорский посланец и еще раз предложил Гусу спасти жизнь и душу отречением; тот ответил, что сознает себя невинным и радостно принимает смерть за истину. Посланный и пфальцграф удалились, палач зажег костер. Страшная борьба со смертью продолжалась недолго: охваченный пламенем Гус смотрел на небо и пел молитвы, пока порывом ветра пламя отнесло ему прямо в лицо, и он задохся почти в одно мгновение. Когда костер сгорел, велено было тщательно собрать всю золу, даже выкопать землю из-под костра на значительную глубину и бросить в Рейн, а одежды Гуса также бросить в огонь, чтобы почитатели казненнаго не могли взять ничего на память о нем.

Вскоре решилась также судьба Иеронима Пражскаго. После казни Гуса его старались подвигнуть к отречению, и это удалось: истомленный трехмесячным заключением, лишениями и болезнью, равно как страхом смерти, Иероним не выдержал и 11-го сентября произнес безусловное отречение. Но когда от него потребовали, чтобы он написал о своем отречении королю Венцеславу и его супруге, пражскому университету и всему чешскому народу, Иероним, повидимому, раскаялся в своем малодушии и отказался от всяких дальнейших шагов. Тогда процесс против него открылся во всей силе, и теперь уже все попытки вторично обратить Иеронима не имели успеха; отказавшись от произнесеннаго уже отречения, он успокоился в своей совести и устоял до конца твердо и мужественно, с веселым лицом и бодрым духом. 30-го мая 1416 г. он был приговорен на костер, как обратно впавший в ересь, и разделил участь своего друга, при чем с неменьшим достоинством встретил смертный час.

Значение Гуса

Констанцский собор сделал свое дело. Но пламя, задушившее Гуса и его друга, не только не задушило гуситскаго движения, а, напротив, только разожгло его. Мученическая кончина двух духовных вождей народа подала сигнал к настоящей революции, страшной войне за веру, ход и последствия которой выходят уже за пределы нашей статьи. Для нас было особенно важно дать возможно краткий и вместе с тем полный очерк жизни и деятельности чешскаго реформатора в связи с историей умственнаго движения в Европе XIV—XV веков. Мы видели несомненную связь учения Гуса с учением его предшественника, англичанина Уиклиффа, связь доказанную, признанную самим Гусом; в свою очередь, чех Гус не остался без влияния на Лютера, который открыто высказал в 1519 г., что, по его мнению, Констанцский собор осудил вполне правильныя и евангельския учения Гуса. На преемственную связь между Гусом и Лютером указывает и легенда о пророчестве Гуса, будто бы предсказавшаго, что через сто лет после него явится лебедь, котораго не так легко будет зажарить, как домашнюю птицу—гуся. Гус, однако, не так далеко расходился с осудившею его церковью, как это казалось его судьям: он еще но дошел до отрицания таинств, непочитания святых, иконоборства; его проповедь более касалась области христианской практики, чем догматики. Правда, мы видели его понятие о церкви и папской власти, о значении Писания: в этих пунктах Гус близко подходит к протестантизму, хотя, разумеется, даже и католическая церковь не может отрицать, что верховный глава церкви есть не папа и даже не апостол Петр, а сам Христос, или что Св. Писание есть главная основа всего вероучения. Нетерпимость и злоба не дали Гусу выяснить свои мнения перед собором: при более хладнокровном отношении к делу могло бы получиться впечатление не столь резкой противоположности между Гусом и римскою церковью. О точках соприкосновения гуситизма с православием мы уже говорили и отметили их случайный характер: на догматическую почву, напр,, на учение об исхождении св. Духа, они не простираются. Но особенно важною является в наших глазах одна характерная черта, не раз нами отмеченная, сближающая Гуса со всеми позднейшими носителями протестантских идей: это противопоставление началу авторитета начала личнаго, свободного (в границах Писания) изследования; Гус готов подчиниться всему, если только ему докажут, что он неправ. Личное убеждение, субъективный взгляд не позволяют ему действовать против совести и ставят в невольную оппозицию всему организму церкви. Авторитетом непогрешимости такое личное убеждение не может обладать, и результатом преобладания этого личнаго начала является неизбежное дробление, разногласие; зато человеку, выработавшему самостоятельно свои воззрения, наиболее свойственно то одушевление, доходящее до фанатизма, которое доводит до мученичества за идею с веселым лицом. Эту несокрушимую силу духа мы видели в Иоанне Гусе, и именно это качество,—убежденность,—и делало невозможным его соглашение с отцами Констанцскаго собора, не хотевшими действовать путем доказательств и убеждений.

Н. Аммон.