LXXV. Базельский собор

(1431 — 1449)

Умственный уровень духовенства в конце средних веков

Католическая церковь конца XIV и начала XV в. представляет собою уже далеко не то, чем она была в начале средних веков. Там—она воплощает в себе высшия начала духовной жизни; здесь—она представляет собою картину глубокаго нравственнаго упадка и умственнаго огрубения. Единственная носительница цивилизации среди варварскаго общества начала средних веков, к концу средних веков она сама впадает в варварство. Первоначальное призвание церкви—«пастырство душ» и установление «царства Божия» на земле—все более и более заслоняется чисто мирскими целями и материальными интересами. Духовенство считает исполненным свой пастырский долг чисто внешним отправлением положенных по служебнику богослужений. Если где раздается с церковной кафедры голос проповедника, то это—редкое исключение, да и то едва ли счастливое. В самом деле, что это за проповедь? Это обыкновенно какое-нибудь схоластическое разсуждение на тему о том, что означает каждая из пяти букв имени Мария, и какой сокровенный смысл заключается в числе пять и т. п. Но для того, чтобы и такую проповедь сказать, необходимо было все-таки некоторое образование (схоластическое); только и последнее было редкостью. Зато далеко не была редкостью малограмотность, приближавшаяся часто к полной безграмотности, в особенности среди низшаго духовенства. Если священник с трудом разбирал латинский текст богослужебных книг, то еще чаще случалось, что он совершенно но понимал смысла того, что читал. При таком положении дела и эта, сделавшаяся почти единственною, религиозная функция духовенства, отправление богослужения, превращалась сплошь да рядом в безсмысленное лицедейство, в котором слушатели и зрители понимали еще менее, чем священнослужители. Естественное в данном случае стремление со стороны последних—сделать безсмысленное и непонятное лицедейство понятным и осмысленным—привело к таким явлениям в области церковнаго богослужения, как праздник дураков, праздник осла и т. п. Последний праздновался ежегодно 14 января в воспоминание бегства Св. Девы из Египта с Младенцем Иисусом. Мы имеем подробное описание, как совершался этот праздник во французском городке Бовэ. Красивейшая из местных девиц изображала собою Св. Деву. Она садилась на украшеннаго богатою сбруей осла, с ребенком в руках, и в таком виде шествовала во главе процессии, в сопровождении местнаго епископа и всего духовенства. Процессия направлялась от собора к церкви св. Стефана. Войдя в церковь, девица, изображавшая св. Деву, садилась у алтаря, возле Евангелия. Начиналась обедня. Особенностью богослужения в этом случае было то, что каждый возглас священнослужители оканчивали подражанием блеянию осла. В конце обедни, вместо обычнаго возгласа: ite missa est, священнослужитель возглашал трижды, подражая ослиному голосу: hin-han! hin-han! hin-han! Во время обедни пелись священные стихи, представлявшие дикую смесь варварской латыни с не менее варварским французским языком, в роде следующих:

Orientis partibus
Adventavit asinus
Pulcher et fortissimus,
Sarcinis aptissimus.
Hez, sire asne, chantez,
Belle bouche rechignez,
Vous aurez du foin assez,
Et de l’avoine a plantes.

Еще более странную картину представлял праздник дураков, во время котораго «священнодействие», совершавшееся ряжеными священнослужителями, священниками и даже епископами, обращало церковь в сцену самаго грубаго кощунства и дикой разнузданности, выражавшихся как в словах, которых лучше не воспроизводить, так и в действиях, которых лучше не описывать.

Факты эти тем более характерны, что они не представляют собою единичных явлений или случайных эпизодов. Праздники осла и дураков имели в конце средних веков почти повсеместное распространение в католическом мире, и подробности их празднования известны нам не только со слов современных летописцев, но также и из дошедших до нас современных служебников, содержащих в себе, на ряду с прочими праздниками католической церкви, «чин богослужения» и таких праздников, как два вышеупомянутые.

Подобныя явления красноречивее всяких слов характеризуют тот умственный уровень, до котораго опустилась католическая церковь в лице своих представителей к концу средних веков. На какой низкой ступени умственнаго развития нужно было стоять, чтобы видеть в подобной чудовищной профанации религии—одно из отправлений богослужебнаго чина и, следовательно, одно из средств удовлетворения религиознаго чувства!

Нравственный упадок духовенства

Не выше умственнаго уровня стоял и нравственный уровень духовенства в разсматриваемую эпоху. Нет сомнения, что последний в значительной степени обусловливался первым. Но к этому присоединялось и еще одно особое обстоятельство. Когда папа Григорий VII ввел безбрачие духовенства, как общее и обязательное правило, он имел при этом в виду поднять духовное значение и влияние духовенства, поставив его вне мирских связей, создаваемых семейными узами, и сообщив ему обаяние монашескаго аскетизма. Такова была цель этой реформы; но проведение ея в действительную жизнь привело к последствиям, прямо противоположным этой цели. Внебрачныя связи в среде духовенства, бывшия редким исключением до введения обязательнаго безбрачия (целибата—coelibatus), сделались теперь общим правилом. К концу средних веков распутство духовенства вошло в пословицу даже среди общества, далеко не отличавшагося особенною чистотой нравов. Так как устранить вполне нарушение безбрачия со стороны духовенства оказалось на деле невозможным, то старались, по крайней мере, хотя несколько упорядочить внебрачныя связи духовных лиц путем вступления последних в незаконные браки (конкубинаты); и это сделалось мало-по-малу обычным правилом. Духовные жили вполне открыто в незаконных браках, и само общество смотрело довольно благодушно на такия связи. Из разсказов современников нам известны случаи, когда духовное лицо приглашает на крестины своего незаконнорожденнаго сына своих сослуживцев и прихожан, которые являются к нему с женами и детьми, как на семейный праздник. Сами прихожане нередко хлопотали о том, чтобы их священник имел незаконную жену: в этом они видели единственное средство обезпечить неприкосновенность своего собственнаго семейнаго очага. Еще характернее то, что само духовное начальство смотрело сквозь пальцы на конкубинат. Епископы давали обыкновенно формальныя разрешения своим священникам на вступление в незаконный брак, частью из того же убеждения, которое разделялось и большинством светскаго общества, что это—меньшее из двух неизбежных зол, частью же просто из корыстолюбия, так как епископы давали такия разрешения или, как их называли, диспенсы, не иначе, как за известную, обыкновенно довольно высокую плату. О степени распространения этого обычая можно судить по тому, что иному епископу случалось раздать, за время своего служения, до десяти тысяч диспенсов и более.

Таким образом, всеобщее обязательное безбрачие свелось на практике к распространению конкубината среди духовенства и сделалось источником постояннаго, непрекращающагося соблазна, который, разумеется, столь же мало мог служить к усилению религиознаго авторитета духовенства, как и к возвышению его нравственнаго уровня.

При общем низком умственном и нравственном уровне, грубость нравов и низменность интересов представляет, за редкими исключениями, общую черту католическаго духовенства в конце средних веков. Вот в каких словах рисует нам современное католическое духовенство один из умнейших и лучших его представителей, живший в первой половине XV-го века (Лоренцо Джустиньяни); «Крайне мало порядочных людей среди духовенства; еще меньше таких, которые были бы в состоянии доставить духовную пищу своему духовному стаду. Большинство священников и церковников прозябают в скотстве и низменных удовольствиях. День-деньской толкутся они по площадям, слоняются там и сям, не пропуская ни одного театральнаго представления, ни одного публичнаго зрелища; развлекаются пустословием и сквернословием, щеголяют своими нарядами и т. д.». Перебранка и даже драка между духовными, собравшимися для совещания в «консисторию» (обыкновенно в церкви), были довольно обычным явлением. Местами вошло в обычай, что духовные, отправляясь в консисторию, надевали панцырь под верхнее платье и брали за пазуху кинжал или другое подобное орудие. Аугсбургский летописец начала XV в. разсказывает, как в его родном городе, в консистории дело дошло раз до кроваваго побоища между духовными. В минуты досуга—а в таких минутах у священника не было недостатка—он забирал свой охотничий лук, садился на коня и по целым часам рыскал по лесам и полям, находя гораздо более удовольствия в травле зайцев и лисиц, чем в пасении своих духовных овец. На коне, со своею охотничьею сворой, иной священник чувствовал себя гораздо более в своей сфере, чем на церковном амвоне или кафедре. Вполне понятно, что приход, в глазах такого священника, являлся не столько поприщем для просветительной, нравственно-религиозной деятельности, для которой у него не было ни призвания, ни способности, сколько доходной статьей, дававшей ему средства для осуществления своих материальных интересов и удовлетворения низменных вкусов своей грубой натуры.

Представители церковной власти

Но зло не ограничивалось одним низшим духовенством. От указанных нравственных недочетов далеко не были свободны и высшие слои духовенства, представители церковной власти, высшие чины церковнаго чиноначалия, вплоть до самых вершин католической иерархии, с «главой церкви»—папою включительно. Очевидно, здесь мы имеем дело не с каким-либо местным недугом, но с общею болезнью всего организма католической церкви—«с головы до ног», in capite et membris, по выражению самих современников.

Духовная власть явилась в христианской церкви, как выражение духовнаго начала в противоположность началу материальному, мирскому, находящему свое выражение в светской власти. А так как духовное начало осуществляется в аскетизме, т. е. в отречении от мира, то духовная власть вначале была соединена нераздельно с аскетическим отречением от мира. Такова была идея церковной власти, и эта идея легла в основание церковной иерархии. Это был идеал, который никогда не воплощался в действительности вполне, но временами действительность приближалась более или менее к этому идеалу; так было, например, не говоря о первых веках христианства, и в лучшую пору средневекового католицизма, когда высшие носители церковной власти, епископы и папы, часто являлись вместе с тем и лучшими выразителями аскетическаго начала.

К концу средних веков церковная власть совершенно сходит с своего первоначальнаго основания и вследствие этого совершенно искажается. Церковная власть перестает быть властью духовною, она превращается в особый вид светской власти, принимая ту форму последней, которую выработало политическое развитие средних веков—форму феодализма. Епископ-аскет уступает место епископу-феодалу. Епископская епархия получает характер феодальной сеньёрии, которою епископ владеет на правах феодальнаго владельца: в своей епархии он то же, что граф в своем графстве, герцог в своем герцогстве. Подобно светскому феодалу, епископ смотрел на свой «бенефиций», прежде всего, как на доходную статью (подобно старинным русским «кормлениям»), и главную свою задачу видел в увеличении ея доходности. Иной епископ вовсе и не жил в своей епархии, а случалось—и совсем не заглядывал в нее, довольствуясь получением доходов, а отправление епископских обязанностей поручал «викарию». К концу средних веков состав епископата пополнялся большею частью людьми, вышедшими из среды феодальной аристократии; многия высшия церковныя должности превратились как бы в наследственные уделы известных знатных фамилий, так что родители, бывало, заранее прочили своего новорожденнаго сына на ту или другую епископскую кафедру. До какой степени искажения дошла церковная власть, можно судить по многочисленным в разсматриваемую эпоху случаям посвящения в епископы несовершеннолетних юношей и даже мальчиков. Бывало, что один и тот же человек «владел» несколькими церковными бенефициями одновременно (в силу особаго папскаго разрешения, диспенса).

Выше уже было упомянуто вскользь о том, как епископы умели обращать в доходную статью даже слабости своего подчиненнаго духовенства, торгуя разрешениями (диспенсами) на конкубинат.

Та же хозяйственная точка зрения применялась епископами и при раздаче подведомственных им «бенефициев». Никакую должность, например—приходскаго священника, нельзя было получить, не заплатив известной суммы епископу. Эта продажа церковных должностей, известная под именем симонии, несмотря на многократныя запрещения, настолько вошла в церковные нравы, что сделалась как бы одною из норм церковной практики на ряду с конкубинатом.

Материальное направление папства

Все эти уродливыя явления, наблюдаемыя в католической иерархии конца средних веков, не были, очевидно, явлениями единичными и случайными, связанными с отдельными личностями; они свидетельствовали об извращении самых оснований церковнаго строя; и это как нельзя лучше подтверждается наблюдениями над главою католической церкви. Папская власть разделяла судьбу всей церковной иерархии. Подобно тому, как представители последней превратились мало-по-малу из духовных иерархов в феодальных владетелей, так и папа постепенно утрачивает истинный характер духовнаго главы христианства и превращается в светскаго государя. К началу XV в. «наместник Христа» превращается в действительности в одного из итальянских владетельных князей; общие интересы церкви отступают при этом нередко на второй план пред интересами его маленькаго итальянскаго государства; глава «церкви» часто более занят округлением своих итальянских владений, усмирением непокорных вассалов, заботами о доставлении ленов своим племянникам и незаконным сыновьям (непотизм), чем церковными делами.

На свою собственно церковную власть папа смотрит как на придаток к своей светской короне, важный главным образом по сопряженным с ним материальным выгодам. Церковь представляет для папы как бы один большой бенефиций, подобно тому как епархия была бенефицием епископа, приход—бенефицием священника. Вся католическая иерархия превращается в обширную систему «кормлений», и «престол св. Петра» является лишь самым большим и доходным из них.

В качестве главы церкви папа получает десятину со всего католического мира; в качестве главы церкви он раздает епископства и другие высшие церковные бенефиции, и это право папы является одною из главных доходных статей папскаго хозяйства, так как эти бенефиции раздавались отнюдь не даром: «в Риме ничего нельзя получить иначе, как за наличныя деньги», говорит один из современников разсматриваемой эпохи. «Когда бы», говорит другой писатель первой половины XV в., «кто из святых сошел с неба и стал просить себе какой-либо епископской кафедры, его бы и слушать не стали в римской курии, если бы он не порядился предварительно и не уплатил вперед сполна». По словам Геммерлина, современника папы Мартина V (1415—1431), продажа церковных должностей в его время совершалась в Риме «столь же открыто, как продажа свиней на рынке».

Папская симония отличалась от епископской лишь большею высотой таксы и более обширным кругом действия. Папы продавали не только вакантные бенефиции, но даже бенефиции, еще не освободившиеся (так называемые exspectationes, provisiones), а с вакантных бенефициев доход брали в свою пользу (reservationes). Папы присвоили себе право разрешать (dispensare), то есть освобождать от исполнения известнаго закона, правила, обязательства, присяги и т. п. Эти папские диспенсы, дававшиеся, подобно упомянутым выше епископским диспенсам, всегда за особую плату, были в сущности одним из многочисленных видоизменений симонии. Особый вид диспенсов представляли так наз. индульгенции, то есть отпущения грехов; введенныя впервые Бонифацием VIII (1294—1303), оне развились вскоре в особую и постоянную отрасль папской торговли благодатью, так как индульгенции продавались за деньги. Кроме того, в пользу св. престола было установлено множество разных поборов. Главными из этих источников, наполнявших «сокровищницу св. Петра», были десятина—со всего католическаго мира, и аннаты—с папских бенефиций(1).

Все указанныя темныя стороны церковной жизни с особенною резкостью выступают в конце XIV и в первой половине XV в., в смутное время «великого раскола» в католической церкви (1378—1449), который могущественными образом повлиял на усиление церковнаго нестроения. При том глубоком и всеобъемлющем значении, каким пользовалась католическая церковь в жизни средневековаго общества, это усилившееся церковное нестроение давало себя знать всем слоям общества. Каждый по-своему чувствовал и сознавал его; а чувствуя и сознавая это, естественно желал изменения к лучшему существующаго порядка вещей.

Так зародилась и быстро созрела в обществе мысль о необходимости преобразований в католической церкви. К началу XV века мысль эта сделалась, можно сказать, общим достоянием; потребность церковной реформы сознавалась всюду и всеми, не исключая и самого духовенства, по крайней мере, лучших людей из его среды.

Соборная реформа

Насколько глубока и всепроникающа была порча церкви, настолько же глубокая и всеобъемлющая требовалась реформа. И вот, отовсюду раздаются голоса, и в обществе, и в литературе, и с церковной кафедры,—голоса, требующие «преобразования церкви с головы до ног», reformatio ecclesiae in capite et membris. Но такая постановка вопроса о церковной реформе сделала римскую курию с самаго начала непримиримым врагом реформы. Реформа, имевшая в виду не одни «члены», но и самую «главу» церкви, неизбежно угрожала самым жизненным интересам папства; она грозила и стеснением папскаго абсолютизма, и ограничением светской власти папы, и, наконец, сокращением фискальных прав св. престола, в роде аннат, резерваций и разных видов симонии. Так как, вследствие этого, римская курия упорно уклонялась от всякаго серьезнаго шага в направлении церковной реформы, то людям, желавшим последней, оставался один путь,—этот путь заключался во вселенском соборе. Вот почему созвание вселенскаго собора сделалось в начале XV в. общим девизом людей, желавших церковной реформы на почве церкви. Таково было происхождение того замечательнаго общественнаго движения, которое в первой половине XV века ознаменовалось целым рядом «вселенских» (с католической точки зрения) соборов, имевших главною своею задачей «преобразование церкви с головы до ног».

Мы остановимся подробнее на последнем из этих реформаторских соборов,—Базельском, деятельность котораго имела наиболее решительное влияние на судьбу церковной реформы; что касается предшествовавших ему «великих соборов», то деятельность их была слишком поглощена вопросами, не имевшими прямого отношения к делу реформы. Пизанский собор (1409 г.) был занят почти исключительно вопросом об устранении «папской схизмы», да и в разрешении этого вопроса потерпел полную неудачу, так как вместо «двуглавой схизмы» в результате явилась «схизма трехглавая». Гораздо серьезнее принялся за дело реформы Констанцский собор (1414—1418 г.); но и ему пришлось потратить слишком много сил на разрешение других вопросов (дело Гуса). Партии реформы удалось, однако, провести на этом соборе два постановления, которыя, казалось, обещали сделаться в высшей степени плодотворными для дела реформы. Первым из этих постановлений устанавливался принцип превосходства «вселенскаго» собора над папой; в силу второго постановления «вселенские» соборы должны были собираться—ближайший через пять лет, следующий—еще семь лет спустя, а потом—через каждыя десять лет. Таким образом, одним из этих постановлений вселенский собор из чрезвычайнаго, в исключительных случаях созываемаго собрания, обращался в постоянное, периодически действующее учреждение; другое постановление наносило решительный удар папскому абсолютизму, бывшему главным препятствием реформ.

Вместе взятыя, эти два постановления открывали виды на проведение церковной реформы посредством соборов. Но видам этим суждено было значительно омрачиться, когда первый же, созванный в силу Констанцскаго постановления собор в Павии (1423), перенесенный вскоре, по случаю эпидемии, в Сиену, разошелся, не сделав ничего существенного. Дело реформы снова потерпело неудачу на соборе. Но это нимало не охладило рвения приверженцев реформы, и они с нетерпением ожидали новаго «вселенскаго» собора, который, в силу Констанцскаго постановления, имел быть созван в 1431 г. Папа Мартин V (1415—1431) был не прочь отложить в долгий ящик дело, от котораго римской курии нельзя было ожидать ничего приятнаго. Но из среды общества и самого духовенства раздавались слишком многочисленные и громкие голоса, требовавшие церковной реформы, и голоса эти находили могучую поддержку со стороны светских государей, сочувствовавших делу реформы. Последние через своих уполномоченных давали понять св. отцу, что «терпение народов, ожидающих столь давно обещанных коренных преобразований церкви, начинает истощаться, и можно опасаться глубокаго потрясения церкви в случае, если ожидаемый вселенский собор не состоится, и справедливыя ожидания будут обмануты», Навстречу этим представлениям раздавались громкие голоса из среды самого духовенства. Один из английских прелатов в речи, произнесенной перед Мартином V, в присутствии кардиналов сказал между прочим: «Необходимы быстрыя и решительныя меры; в противном случае можно опасаться, что светския власти сами примутся за реформу церкви». В этих глубокознаменательных словах умнаго наблюдателя, обнаруживающаго глубокое понимание современнаго положения церкви, можно прочесть уже смутное предчувствие событий, имевших наступить сто лет спустя, в «эпоху реформации».

Созвание Базельскаго собора

Уступая со всех сторон раздававшимся голосам, настойчиво требовавшим созвания вселенскаго собора, Мартин V решился, наконец, скрепя сердце, на тяжелый для папы шаг и издал буллу, созывавшую «вселенский собор» на 23 июня 1431 года в имперский город Базель(2). Сам Мартин V не дожил до открытия собора, он умер еще 20 февраля. Его преемник, Евгений IV, слывший за человека благочестиваго и нравственно-безупречнаго, сам разделял общее убеждение в необходимости церковной реформы; но реформу эту он понимал исключительно в смысле улучшения нравов духовенства и возстановления расшатанной церковной дисциплины; он был далек от мысли о коренных переменах в иерархическом строе церкви, покоившемся на папском абсолютизме. Напротив, именно в папской власти он видел то орудие, посредством котораго должна была осуществиться церковная реформа: не собору, а папе, главе церкви, должен принадлежать почин церковной реформы. Вот почему новый папа, при всей своей склонности к реформе, вполне разделял отрицательное отношение своего предшественника к идее вселенскаго собора, как органа церковной реформы. Первым шагом новаго папы было помешать осуществлению объявленнаго его предшественником собора. И вот, в папской курии идет лихорадочная работа; пишутся грамота за грамотой от лица папы к отдельным архиепископам, епископам, аббатам; в этих грамотах папа убеждает и увещевает своих адресатов не приезжать на собор и не посылать депутатов, а если последние уже отправились в Базель, то отозвать их обратно. Но глухи остались к увещаниям папы те, кому он не решался приказать: архиепископы, епископы, аббаты, священники со всех сторон спешили в Базель с одушевлением к реформе церкви in capite et membris и с затаенною досадой на св. отца, успевшаго уже заявить себя врагом еще не открывшагося собора и его будущаго дела. Евгений IV увидел себя в необходимости уступить и поспешил примириться с совершившимся фактом; он отправил в Базель своего легата открыть собор, который, чего добраго, мог объявить себя открытым и без папскаго легата. Таким образом, столь горячо и единодушно желаемый собор был совершившимся фактом—наперекор папе.

Такое начало не обещало ничего добраго для дела реформы. Оба носителя высшей власти в церкви, папа и собор, столкнулись враждебно друг с другом, прежде чем был сделан шаг на пути к реформе. Если до начала своей деятельности собор успел уже столкнуться с папой, то можно было ожидать еще большаго обострения их взаимных отношений в ближайшем будущем, когда собор займется неприятным для римской курии делом реформы; а в этом случае можно было опасаться, что борьба с папой сделается главным пунктом деятельности собора и отодвинет на второй план вопрос о реформе. В действительности случилось именно то, чего всего более боялись люди, искренно преданные делу реформы.

Борьба собора с Евгением IV

В первом же заседании собор торжественно объявил главною своею задачей реформу церкви in capite et membris. Caput, «глава церкви», папа, был таким образом объявлен подлежащим «реформе». Ясно было, что собор понимал реформу как раз в том смысле, в каком Евгений IV всего менее был расположен признать ее. Последний пожалел о своей прежней нерешительности и решил разом положить конец опасному для св. престола обороту дел: он издал буллу о распущении только что собравшагося собора. Папа высказывал намерение созвать новый собор, под своим председательством, в итальянском городе Болонье; предлогом выставлялось желание облегчить сношения с собором грекам, которые тогда вели переговоры с Римом о соединении церквей. Трудно было ожидать, чтобы «отцы», со- бравшиеся в Базеле, вопреки «увещаниям» папы, разошлись по первому его слову, отказавшись от только что заявленной торжественно, перед лицом всего католическаго мира, своей реформаторской миссии. Приказание Евгения IV было встречено единодушным отпором со стороны Базельского собора. В ответ на папскую буллу собор принял единогласно постановление (15-го февраля 1432 года), которым объявлялось, что вселенский собор стоит выше папы и, следовательно, не может быть распущен папой; напротив, папа должен повиноваться постановлениям собора. Снова всплывал, таким образом, этот столько же страшный для св. престола, сколько пагубный для дела реформы вопрос, поставленный еще на Пизанском соборе и снова выдвинутый на Констанцском; на последнем вопрос этот был не столько решен, сколько замят благодаря усилиям римской курии. Вызванный Евгением IV на борьбу, Базельский собор ухватился за этот вопрос с тем, чтобы раз навсегда покончить с папским абсолютизмом. Обстоятельства благоприятствовали собору. Общественное мнение, насколько оно могло выражаться в ту пору, было решительно на стороне собора, дело котораго считалось делом реформы. Парижский университет, высший богословский авторитет в это время, высказался решительно в пользу собора. Галликанская церковь, в лице французских прелатов, съехавшихся в Бурже, также объявила себя на стороне Базельскаго собора. Светские государи, и особенно император Сигизмунд, сам горячо хлопотавший о церковной реформе, высказались в пользу собора.

Ободренные всеобщим сочувствием, «отцы собора» приняли еще более решительный образ действий. В третьем заседании своем, 23-го апреля 1432 г., собор принял постановление—«именем Христа умолять, просить, убеждать блаженнейшаго государя папу Евгения IV, чтобы он отменил изданную им буллу о распущении собора», и чтобы «в течение трех месяцев лично явился на собор». «В случае же, если его святейшество пренебрежет исполнить это, святой синод сам позаботится об устроении церковных дел, согласно справедливости и внушению св. Духа». В почтительной пока форме, но уже довольно решительно спешил собор дать практическое осуществление принципу, провозглашенному на предыдущем заседании,—принципу превосходства вселенскаго собора над папой.

Между тем назначенный собором трехмесячный срок истекал, а Евгений не только не являлся в Базель, но и не выказывал ни малейшаго намерения внимать почтительнейшим «увещаниям» распущеннаго им собора. Базельские отцы возобновили постановление 23 апреля, дав папе новую отсрочку в шестьдесят дней. Когда и после этого со стороны последняго не последовало никакого шага в смысле соборнаго постановления, «св. синод решил принять более суровыя меры против названнаго государя Евгения IV, поелику меры кротости оказались недействительными». Несмотря на «явную неисправимость» папы, «вносящаго своим поведением соблазн в церковь», собор постановил «дать еще третью отсрочку названному государю Евгению IV, чтобы там дать ему возможность, если захочет, избежать наказания (poenam evitare)».

Столь решительный образ действий Базельскаго собора и отсутствие деятельнаго отпора со стороны папы объясняется, помимо упомянутых уже благоприятных для собора обстоятельств, крайне стесненным положением Евгения IV в это время. Последний терпел поражение за поражением не только как глава церкви, но и как светский государь. Король наваррский занял в это время Церковную область с юга, а герцог миланский вторгся в нее с севера. Выгнанный из Рима своими мятежными подданными и из своих владений чужеземным неприятелем, скитался Евгений IV по Италии, покинутый даже своими кардиналами. Все эти обстоятельства сломили, наконец, упорство Евгения IV: 15 декабря 1433 г. он издал буллу, в которой торжественно признавал законным распущенный им ранее Базельский собор, а свою прежнюю буллу о распущении собора объявлял «не имеющею никакого значения»—irrita et inanis. С своей стороны, собор постановил допустить папских легатов к председательству на соборе.

Так окончилась угрожавшая католическому единству новая «схизма». Мир внутри церкви, казалось, был вполне возстановлен, тем более, что около этого же времени на Базельском соборе состоялось возсоединение чешских утраквистов (умеренная партия среди гуситов) с католическою церковью, на почве обоюдных уступок, которыя были закреплены особым договором, так называемыми «Пражскими компактатами» (1433 г.).

Приверженцы церковной реформы надеялись, что, с возстановлением мира внутри церкви, наступит немедленно золотое время для церковной реформы. Действительность не оправдала этих надежд. Примирение между папой и собором не было прочным, так как основывалось не на обоюдном соглашении, а на вынужденном временными обстоятельствами подчинении папы собору; такое примирение и не могло сослужить никакой серьезной службы делу реформы. Напротив, именно преобразовательныя попытки собора послужили поводом к новому, еще боле решительному разрыву между собором и папой. Пока реформаторския попытки собора не задевали прямых интересов римской курии, Евгений IV смотрел на них благосклонным оком, тем более, что некоторыя из этих реформ вполне отвечали его собственным взглядам; таковы были постановления собора против конкубината духовенства, против разных уродливых явлений в области церковнаго богослужения, в роде «праздника дураков», и т. п. Но когда собор постановил отменить аннаты, бывшия одним из главных источников папских доходов, а также ограничить некоторыя другия права папы, связанныя с доходами, Евгений IV горячо протестовал против подобных «попыток умалить авторитет и значение наместника Христова» и никак не соглашался стать на ту точку зрения, которую рекомендовали ему базельские отцы, выражавшие желание, «чтобы апостольский престол был более богат добродетелями и заслугами, чем земными благами». Евгений IV решился на новую попытку покончить с Базельским собором: 18 сентября 1437 г. он издал буллу о перенесении собора из Базеля в итальянский город Феррару под тем же предлогом переговоров с греками об унии.

Вслед затем папские легаты оставили Базель; за ними последовали некоторые из более умеренных членов собора, не желавшие заводить новую «схизму». Но более решительное большинство «отцов» отказалось повиноваться папской булле и решилось продолжать собор в Базеле, вопреки папскому повелению.

Так начался новый раскол между собором и папой, и дело реформы снова отступило на второй план перед новою междоусобною борьбой внутри церкви. Борьба была на этот раз еще более ожесточенною и решительною, благодаря тому, что более умеренные члены собора удалились из Базеля, повинуясь папскому повелению, и собор состоял теперь почти исключительно из приверженцев крайних мер и решительных противников папской власти. В ответ на папскую буллу «св. синод» объявил перенесение собора незаконным (10 октября 1437 г.), а в одном из следующих заседаний (24 января 1438 г.) объявил Феррарский собор «схизматическим сборищем» и постановил «временно отрешить от исправления папской должности названнаго Евгения IV, как отъявленнаго упрямца (manifestum contumacem), упорнаго бунтовщика и неисправимаго сеятеля соблазна в церкви Божией (incorrisibiliter Ecclesiam Dei scandalizantem)». Это заседание было последним, в котором были приняты еще некоторыя реформаторския постановления; с этой минуты вся деятельность Базельскаго собора всецело поглощена борьбою с папой,—о церковной реформе не было более и речи. Не было речи о ней и на новом «папском» соборе, открывшем свои заседания, в силу упомянутой выше буллы, в Ферраре 8 января 1438 г. и перенесенном в следующем году во Флоренцию; этот собор, бывший послушным орудием папы, был занят почти исключительно вопросом о соединении церквей, который и был решен здесь в положительном смысле; но так называемая Флорентийская уния (1439 г.) не получила, как известно, практическаго осуществления. Дело реформы погибло в борьбе между папой и собором, превратившейся в новый раскол, в новую «схизму», которая еще более усложнилась и запуталась со времени созвания новаго «вселенскаго» собора; теперь было два «вселенских» собора, из которых каждый считал себя единственно законным и предавал анафеме своего соперника.

Увлеченные борьбой, «базельцы» решились на крайний шаг: в заседании 26 июня 1439 года было принято следующее постановление: «Св. синод объявляет Евгения IV явным упрямцем и ослушником предписаниям вселенской церкви, упорным бунтовщиком и закоснелым нарушителем святых соборных правил, отъявленным сеятелем смуты и соблазна в церкви Божией, духопродавцем (simoniacum), клятвопреступником, схизматиком, нераскаянным еретиком. В виду этого св. синод объявляет его отрешенным от папскаго сана». Ответом на это постановление была булла, в которой св. отец выражался таким образом о Базельском соборе: «дьяволы всей вселенной собрались в разбойничьем вертепе в Базеле...» Между тем, сделав первый шаг, «базельцы» должны были волей-неволей сделать и второй: по низложении «еретика» Евгения IV, нужно было выбрать на его место «законнаго» папу; 5 ноября они выбрали из своей среды новаго папу, который принял имя Феликса V (1439-1449).

Церковныя преобразования в отдельных государствах

Теперь «схизма» внутри католической церкви достигла своей высшей точки. Дело началось с раздора между папой и собором; раздор этот превратился в раскол, когда на ряду с Базельским собором явился другой «вселенский» собор; раскол еще более обострился, когда, с избранием новаго папы, в католической церкви оказалось два вселенских собора и двое пап. Каждая из враждующих сторон изрыгала хулу на сторону противную; отцы обоих соборов обзывали друг друга, перед лицом всего католическаго мира, схизматиками, еретиками, дьяволами, бесноватыми, дикими зверьми, олухами; а оба «наместника Христовы» честили друг друга именами антихриста, молоха, Магомета (sic), цербера, волка в овечьей шкуре и т. п.

Церковная иерархия, от которой католический мир ожидал реформы церкви in capita et membris, представляла печальную картину вопиющаго скандала, хаоса и анархии. Вопрос о реформе окончательно стушевался пред другою, более настоятельною и неотложною потребностью минуты: церковь нуждалась теперь прежде всего в возстановлении внутренняго мира, в устранении схизмы. Схизму же устранить не могла, очевидно, церковная власть, которая сама была жертвою схизмы; вот почему с этой минуты начинается самое решительное вмешательство светской власти в дела церкви. Вмешиваясь в дела церкви во имя интересов католической церкви—с одной стороны, с другой—во имя «привилегий и вольностей» местных, национальных церквей, светские государи и правительства находят деятельную поддержку не только со стороны светскаго общества, но также и со стороны местнаго духовенства. В то время, как центральное правительство католической церкви распалось в лице раздвоившихся папы и собора, на сцену выступают местные католические миры, отдельные государи и правительства созывают местные церковные соборы, и здесь, в тесном союзе с своим духовенством, принимаются за устроение церковных дел. Работая над возстановлением мира в церкви, нарушеннаго временным расколом, они не упускают при этом из вида и вопроса о возстановлении церковного благочиния, нарушеннаго длительными и укоренившимися злоупотреблениями; думая о схизме, которую нужно было устранить, они не забывают и о реформе, которую следовало осуществить. Первая из этих двух задач была выполнена путем постепеннаго признания законным папой—Евгения IV и законным вселенским собором—Флорентийскаго собора со стороны отдельных правительств и местных церквей. Вторая задача была осуществлена таким образом, что некоторыя из выработанных Базельским собором преобразований, касавшихся всей католической церкви, были усвоены отдельными национальными церквами, с помощью местных церковных соборов и при деятельном содействии светских правительств, и закреплены за этими национальными церквами путем особых договоров с св. престолом, в качестве «привилегий и вольностей» каждой из местных, национальных церквей. Французский король Карл VII созвал французских епископов на собор в Бурже (в мае 1438 г.) Здесь были подвергнуты пересмотру базельския преобразовательныя постановления, и некоторыя из них были одобрены собором и приняты от имени галликанской церкви. Характерно для настроения современнаго французскаго духовенства то обстоятельство, что принятыми оказались именно те из постановлений Базельскаго собора, которыя носили на себе отпечаток борьбы против папскаго абсолютизма; это были постановления, ограничивавшия влияние римской курии на замещение высших церковных должностей,—стеснявшия страшное в руках папы право интердикта, и т. п. Постановления Буржскаго собора (т. е. базельския постановления, принятыя Буржским собором), утвержденныя королем и, скрипя сердце, признанныя папой, известны под именем Буржской прагматической санкции; последняя положила начало так называемым «вольностям галликанской церкви», сущность которых заключалась в ограничении влияния римской курии на дела французской церкви. Подобным же образом поспешило обезпечить за германскою церковью те или другия из Базельских реформ и правительство германской империи. Светские и духовные князья империи, вместе с императором съехавшиеся в том же году в Майнце, приняли постановление, так называемое instrumentum acceptationis, которым обезпечивались за германскою церковью важнейшия из преобразовательных постановлений Базельскаго собора. Постановления эти, ставившия германскую церковь, подобно французской, в более независимое, сравнительно с прежним, положение по отношению к римской курии, были, с некоторыми ограничениями, признаны со стороны последней лишь несколько лет спустя, в особом договоре, заключенном между св. престолом, в лице преемника Евгения IV, папы Николая V (1447—1455), и германскою империей, и известном под именем Венскаго конкордата (1448 г.). Подобные же договоры или «конкордаты» были заключены и многими другими светскими государями с римскою курией; в основании всех их лежали те из преобразовательных постановлений Базельскаго собора, которыя имели в виду ограничить влияние папы на дела местных церквей. Это были вынужденныя силою обстоятельств уступки со стороны римской курии в пользу местных церковных соборов и светских правительств, которыя имели самое решительное влияния на местные соборы; часть папской власти перешла, таким образом, в руки местных соборов и светских правительств. Некоторые из светских государей получили, в силу «конкордатов», до такой степени сильное влияние на дела местных церквей, что их называли в шутку маленькими папами («герцог Клевский—папа в своих землях»). Таким образом, результаты преобразовательной деятельности Базельскаго собора закреплялись за отдельными национальными церквами уже помимо самого собора, доживавшаго свои последние дни. Венский конкордат стер последние следы схизмы, положив конец существованию всеми оставленнаго «вселенскаго собора». По заключении конкордата, император Фридрих III выгнал из Базеля—имперскаго города—последних «отцов собора», которые бежали в Лозанну, к своему папе Феликсу V. Оставленные всеми, они склонили последняго добровольно отречься от престола (1449), а сами «избрали» папой Николая V-го, занимавшаго папский престол с 1447 г. в качестве преемника Евгения IV (ум. в феврале 1447 г.). Так окончил Базельский собор свое почти восемнадцатилетнее существование.

Соборное движение первой половины XV в, было вызвано, видели мы, вполне назревшею настоятельною потребностью в реформе католической церкви. Из всех «вселенских соборов» этой эпохи Базельский был наиболее глубоко проникнут сознанием этой потребности; глубже всех своих предшественников сознавал и отчетливо формулировал он свою задачу—reformatio ecclesiae in capite et membris. Какие же были результаты столь продолжительной и шумной деятельности собора, первые шаги котораго были встречены общим энтузиазмом и радужными надеждами приверженцев реформы? И, прежде всего, выполнил ли он главный параграф своей программы—разрешил ли вопрос о церковной реформе?

Реформы собора

В первый период своей деятельности, до возникновения двусоборной схизмы, Базельский собор, несмотря на почти непрерывную борьбу с папой, поглощавшую почти всю деятельность собора, успел принять несколько постановлений, имевших в виду устранить те или другия злоупотребления и неисправности в церковной жизни; таковы были постановления, направленныя против конкубината духовенства, против разных злоупотреблений в церковной практике, против фискальных притязаний римской курии (аннаты, резервации и др.) и папскаго абсолютизма (ограничение права интердикта). Однако, от этих отдельных отрывочных мер и частичных преобразований было далеко до той общей и всеобъемлющей реформы церкви—reformatio ecclesiae in capite et membris,—которую в первом своем заседании Базельский собор поставил во главе своей программы. Собор, правда, сделал смелую попытку коренной перестройки самых оснований церковного правительства. Своим постановлением о превосходстве вселенскаго собора над папой он, казалось, одним ударом уничтожил весь исторически сложившийся иерархический строй католической церкви, покоившийся на папском абсолютизме. «Глава церкви» низводился на степень подчиненного органа вселенскаго собора, послушнаго исполнителя соборных постановлений; папа уступал свое первенствующее положение собору, который становился на место его во главе всей церковной иерархии. Таков был смысл этой смелой реформы; но дело в том, что эта реформа имела в действительности лишь значение попытки; не признанное римскою курией, не нашедшее себе места ни в одном из конкордатов, которыми в конце концов разрешилась вся преобразовательная деятельность Базельскаго собора, постановление это так и осталось мертвою буквой. Прочия же реформы Базельскаго собора, получившия в той или другой степени практическое осуществление путем конкордатов, имели все характер паллиативных средств, которыя борются против последствий болезни, а не против ея корня. Корень болезни крылся, несомненно, в общем, исторически сложившемся, строе католической церкви: этот строй остался в целости и после Базельскаго собора,—попытка преобразовать его на новых началах потерпела неудачу.

Затем, обязательное безбрачие (целибат) духовенства было, несомненно, одною из главных причин понижения нравственнаго уровня католического духовенства; целибат остался нетронутым, удовольствовались тем, что его неизбежное последствие—конкубинат—подвергли еще раз запрещению, которое, разумеется, не могло разсчитывать на больший успех, чем каждое из безчисленных прежних «запрещений» того же рода.

Наконец, невежество духовенства, бывшее главною причиной крайней грубости нравов в его среде, представляло собою, вместе с тем, несомненно, существенное препятствие к подъему нравственнаго уровня духовенства; между тем мы не видим никаких мер со стороны Базельскаго собора к поднятию умственнаго уровня духовенства, к его просвещению.

Вот почему в итоге преобразовательной деятельности собора получился ряд отдельных преобразовательных постановлений и частичных реформ, но общей «реформы церкви с головы до ног» не получилось.

Из того, что успел выработать Базельский собор для дела церковной реформы, получило практическое осуществление лишь то, что было принято и подтверждено упомянутыми «конкордатами», в которых базельския преобразования подверглись различным более или менее существенным урезкам и ограничениям. Базельския постановления, воспроизведенныя конкордатами, были, таким образом, единственным непосредственным результатом реформаторской деятельности Базельскаго собора. Очевидно, что этот результат далеко не был ответом на тот вопрос, которым, главным образом, и был вызван к жизни Базельский собор. Вопрос шел о такой реформе, которая должна была состоять в приведении церковной действительности в возможное соответствие с ея идеальными основами. Базельский собор и принялся было за проведение реформы в этом смысле, но остановился на полдороге и принужден был сойти со сцены, на которую выступают конкордаты, имеющие в виду совсем другое. В вопросе о церковной реформе Базельский собор не дошел до искомого решения, конкордаты обошли это решение. В основании конкордатов лежали менее идеи, чем интересы. По существу своему конкордаты были компромиссами, сделками противоположных интересов, с одной стороны—римской курии, с другой—отдельных наций, отдельных католических миров.

Значение Базельскаго собора

Далее, вопрос шел о реформе обще-церковной, о реформе церкви на всем протяжении католическаго мира. Проектированная великая обще-католическая реформа разбилась в конкордатах на целый ряд отдельных местных реформ, выговоренных у римской курии отдельными национальными церквами, в качестве их специальных «привилегий и вольностей».

Таков был непосредственный результата Базельскаго собора, результата крайне ничтожный по своему содержанию, но чрезвычайно важный по своим косвенным последствиям. Базельский собор представляет собою последнюю попытку решения вопроса о церковной реформе на почве католической церкви. Неудача этой попытки, встреченной вначале с таким одушевлением и стоившей стольких усилий, нанесла решительный удар общераспространенному убеждению в возможности церковной реформы посредством самой церкви. От римской курии и ранее никогда не ожидали серьезной реформы: печальный исход «вселенских соборов», и особенно Базельскаго, наглядно показал, как мало можно было разсчитывать и на соборы в деле реформы; и действительно, с этих пор мы не видим более «вселенских соборов» в католической церкви вплоть до эпохи реформации.

Если, с одной стороны, соборы не разрешили вопроса о реформе, то унаследовавшая последний от соборов политика конкордатов в корне подрывала самую надежду на возможность этого решения: внося начало разъединения в католический мир, политика эта отнимала самую почву у обще-католической реформы, которая была невозможна без существования полнаго церковнаго единства католическаго мира.

Не решив вопроса об обще-католической церковной реформе, Базельский собор оставлял попрежнему широкое поле для личнаго почина в этом деле: отсюда—дальнейшее развитие внецерковных вероисповедных учений и сектантских общин.

С другой стороны, политика конкордатов передавала дело реформы из рук «вселенской церкви» в руки отдельных национальных церквей. Величайшая опасность предстояла католичеству в случае возможнаго соединения обоих этих реформационных течений—течения внецерковнаго, сектантскаго, с церковно-национальным. Великое реформационное движение XVI в., образовавшееся из соединения этих двух реформационных течений, может быть названо, поэтому, величайшим из косвенных последствий неудачнаго исхода реформационных соборов первой половины XV в. и Базельскаго собора.

Эти же «великие соборы XV в.» подготовили в значительной степени и почву в умах для реформационнаго движения XVI в. Шумная и глубокозахватывающая деятельность соборов была полна борьбою самых разнообразных и противоположных интересов и идей; борьба эта велась и на почве права и материальной силы, но еще более на почве мысли.

Деятельность соборов вызвала небывалое умственное оживление, которое создало целую литературу; в последней наиболее видное место принадлежало полемике против папскаго абсолютизма, рядом с самою безпощадною критикой темных сторон средневековаго католицизма; здесь были впервые высказаны и отчетливо формулированы многия из тех идей, которыя получили свое окончательное развитие, а частью и практическое осуществление в реформационном движении XVI в.

Но и помимо того или другого характера идей, это умственное движение имело важное историческое значение в том отношении, что оно способствовало пробуждению и оживлению умственных интересов в средневековом обществе, особенно в Германии. В эпоху Базельскаго собора гуманизм впервые перешагнул через Альпы и вышел из пределов своей родины—Италии; в числе деятелей Базельскаго собора мы встречаем выдающихся итальянских гуманистов, и принесенное ими семя новаго, «гуманнаго», образования нашло себе благодатную почву в Германии.

Оба великия умственныя и общественные движения первой половины XVI в.—реформация и гуманизм—связаны неразрывными нитями с великим соборным движением конца XV и начала XVI в. Если, таким образом, последнее и не достигло своей непосредственной цели, то оно далеко не осталось, тем не менее, безплодно для историческаго развития Европы.

Павел Ардашев.