III. Кентерберийские разсказы Чосера

Сравнение Кентерберийских разсказов с Декамероном

Переходим к Чосеру. Несомненно, что его Кентерберийские разсказы (около 1393 года) возникли под влиянием Декамерона Боккаччио. Сравнивая между собою эти два поэтическия произведения, мы замечаем прежде всего, что в общем великое английское произведение сохранило ту же здравость и широту миросозерцания, которую мы наблюдали у Боккаччио и которая так свойственна литературе фаблио; однако в частностях, более или менее крупных, оказываются перемены, и главная из них та, что гуманистическая оппозиция итальянскаго поэта против современнаго ему духовенства решительно сменяется оппозицией протестантской: оппозиция во имя свободнаго удовлетворения всех естественных потребностей человека сменяется оппозицией во имя чистоты первоначальной христианской общины. Северная нация, и притом германская, не то, что нация южная, и притом романская; северянин—не жизнерадостный художник, подобно южанину, а строгий моралист. Это относительно содержания; что же касается формы, приемов поэтическаго творчества, то реализм Чосера выше, свободнее и глубже реализма Боккаччио: здесь мы впервые встречаемся с тем широким и вольным изображением характеров, с тем уменьем создавать живых людей, которое является также типическою особенностью поэзии англичан и в области котораго недосягаемое мастерство обнаружил безсмертный Шекспир. После этого общаго замечания о тех видоизменениях, которыя должен был претерпеть Декамерон, переходя на английскую почву, приступим к подробному анализу Кентерберийских разсказов.

Общий пролог разсказов

Свои размышления о Декамероне Боккаччио мы начали с указания на реальное изображение Черной смерти на первых страницах его. Таким же реализмом, но только в несравненно большей степени, веет и от первых страниц Кентерберийских разсказов. Здесь мы находим так называемый Общий пролог, в котором поэт знакомит нас с действующими лицами своих разсказов: это—тридцать человек, собравшихся в апреле месяце в гостинице под вывеской Гарольдова плаща, или, по-английски, Табарда, в предместье Лондона, Соутверке,—собравшихся с тем, чтобы отправиться на богомолье в Кентерберийский собор, где покоились мощи св. муч. Фомы Бекета.

Положительно не знаешь, чему здесь более удивляться,—глубокому ли Чосерову знанию людей или той ловкости, с которою поэт передает нам эти знания наглядно. Характеристики Общаго пролога разрешают одну из труднейших задач искусства: оне индивидуальны и типичны в то же время; с одной стороны, каждая из них производит на нас впечатление конкретной, живой личности, а с другой, представляет целый класс лиц, и так как оне связывают изображение внешняго явления с такими особенностями человеческаго духа, которыя остаются неизменными во все времена, хоть и под другими формами, то мы невольно переносимся в ту среду, обрисовка которой составляет ближайшую задачу поэта. Мы сразу понимаем дух этой среды и понимаем лучше, чем при посредстве длинных исторических изследований. Мы чувствуем себя в обществе рыцаря и настоятельницы, нищенствующего монаха и продавца индульгенций, как в обществе своих старых знакомых, как будто мы видим их ежедневно, как будто видели их только вчера.

Но манерой реалистическаго творчества не исчерпывается вся ценность Общаго пролога; помимо того, в прологе сам поэт рисуется могучею личностью, вполне развившеюся индивидуальностью, которая сумела подняться над окружавшей ее средой и обозреть всю картину, так сказать, с высоты птичьяго полета. Чосер говорит о средних веках так же объективно, как может говорить о них только человек, удаленный на целыя столетия от этой эпохи. Он подмечает все важнейшия течения средневековой жизни и спокойно анализирует их, как анатом тот или другой организм: очевидно он господствует над этими явлениями. Присмотримся к ним и мы.

Феодальныя отношения. Рыцарь.

Чосер начинает с рыцаря, главнаго представителя феодальных отношений.

В числе богомольцев был рыцарь, достойный человек,
Который с того времени, как впервые начал
Выезжать на бой, полюбил рыцарство,
Правду и честь, свободу и великодушие (courtoisie);
Доблестен он был в войске своего сюзерена,
И никто не езжал далее его
Как в христианских, так и в языческих землях,
И все его уважали за его достоинства.
Он был под Александрией, когда ее брали,
Весьма часто занимал он на банкетах почетное место
Перед рыцарями всех наций в Пруссии.
Он воевал в Литве и России
Чаще, чем кто-либо из крещеных людей его достоинства.
Он был также в Гренаде, при осаде
Альджезира, и сражался в Бельмарине.
Он находился под Лейпсом и Сатталиею,
При взятии их; и на Великом море
Он бывал во многих знаменитых опасностях.
Он участвовали в пятидесяти кровопролитных сражениях
И бился за нашу веру при Трамедине
Трижды на поединке и убил своего противника;
Этот действительно достойный рыцарь ходил также
Некогда с владетелем Полатии
Против другого язычника в Турции;
И всегда он считался первым.
Сколько он был храбр, столько же и благоразумен;
И в своем обхождении был кроток, как девица.
Он даже никогда во всю свою жизнь
Ни одному человеку не сказал бранного слова.
Он был совершенно благородный рыцарь.
Что же касается его экипировки,
То конь его был добрый, но не нарядный,
А бумазейный костюм был совсем истерт латами,
Потому что рыцарь незадолго перед тем возвратился из похода
И отправился на богомолье. (Стихи 42—78).

Не легко исчерпать все содержание этой характеристики, образцовой по полноте своей и законченности: потребовался бы обширный культурно-исторический комментарий для того, чтобы раскрыть все богатое содержание этих стихов и приобщиться к той жизни, которою веет от них. Отметим лишь существенное. Характеристика распадается на три части, из коих первая рисует браннолюбивый дух рыцаря, вторая—его джентльменство, куртуазию, и третья—его скромную внешность. Трудно найти более сжатый и более полный разсказ о рыцарских доблестях, чем написанный Чосером в первых стихах приведенной цитаты: нельзя не чувствовать, что написать его можно было лишь в ту эпоху, в которую жили Черный Принц, сэр Вальтер Манни и тысячи других паладинов, отличившихся при Креси и Пуатье,—в ту эпоху, когда крестовые походы, можно сказать, не прерывались в Европе, Азии и Африке, где только христиане приходили в соприкосновение с магометанами. В следующих стихах Чосер рисует джентльменство своего героя: это—не грубый воитель, старающийся обогатиться на чужой счет, но благородный энтузиаст, поднимающий меч во имя господствующаго принципа эпохи и носящий в груди своей глубокия и горячия чувства. Характеристика заключается изображением скромной внешности рыцаря, которая так правдиво гармонирует с его внутренним настроением: он едет на своем боевом коне не в роскошном, фантастическом одеянии, которое тогда носили в мирное время, но в простом военном платье из грубой материи со следами трения и ржавчины от кирасы. Два последние стиха, как итог всей характеристики, положительно безподобны: степенный, глубоко-набожный, как все люди, которые, по образу своей жизни, постоянно подвергаются опасности, рыцарь посвящает первый минуты по возвращении в Англию—благодарности Промыслу за спасение свое на войне.

Оруженосец

Боккаччио показал нам своего рыцаря, Федериго дельи Альбериги, в момент его служения даме; рыцарь Чосера уже пережил этот период: он—супруг и отец, едет на богомолье в сопровождении своего двадцатилетняго сына, и от всей фигуры его веет почти монашеской религиозностью. Служение даме Чосер сдал другому представителю феодальной культуры,—молодому сыну нашего рыцаря и его же воспитаннику в бранном деле,—оруженосцу, как называли тогда юношу, домогавшагося рыцарского достоинства. Характеристика этого оруженосца оказывается понятной при самом легком знакомстве с средними веками, бросая яркие лучи света на ту сферу, от которой она сама получает освещение, и мы приводим ее всю, подобно предыдущей: атлетическая сила и ловкость юноши того времени, его блестящий наряд, его поэтическое настроение и совершенство в искусствах, особенно в музыке и пении, все это живьем вырисовывается пред нами в стихах Чосера, и в общем получается молодой, кипящий физическою мощью человек, которого еще не коснулось серьезное умственное развитие.

С рыцарем был его сын, молодой оруженосец,
Влюбленный и веселый юноша,
С вьющимися локонами, словно они вышли из-под пресса.
Ему было 20 лет, я полагаю.
Он был довольно высокаго росту,
Удивительно ловок и весьма силен.
Он уже несколько раз побывал в походах
Во Фландрии, Артуа и Пикардии,
И отличился в столь короткое время,
В надежде заслужить благосклонность своей дамы.
Платье его было вышито, словно луг,
Полный свежих цветов, белых и алых.
Он целый день пел и играл на флейте,
И был свеж, как месяц май.
Платье на нем было короткое, с широкими и длинными рукавами.
Он сидел на лошади молодцом и ловко правил,
Умел складывать песни и сказывать сказки,
Сражаться на турнире, плясать и хорошо рисовать и писать.
Он так горячо любил, что в ночное время
Спал не более, чем спал соловей.
Он был вежлив, почтителен и услужлив,
И за столом разрезывал жаркое перед своим отцом. (Ст. 79—100).

Йомен

Не останавливаясь на разъяснении мелких штрихов этого портрета, перейдем к третьему представителю феодальных отношений у Чосера: это следующий за рыцарем в качестве слуги «йомен, лично свободный хлебопашец, или мелкопоместный владетель, который обрабатывал свою собственную маленькую пашню и обязан был по феодальному праву, на основании котораго он владел землей, отправлять в хозяйстве своего сюзерена различныя должности второстепеннаго характера и сопровождать его на войну,—сословие людей, принадлежавшее только Англии и не имевшее ничего себе подобного ни во Франции, ни в Италии, ни во Фландрии, ни в Германии. Из этого именно мужественнаго и сильного сословия свободных йоменов выходили те храбрые стрелки, которые, хотя подчинялись феодальному закону настолько, чтобы следовать за знаменем своего сюзерена, однако, пользовались гораздо большею политическою свободою, нежели несчастная чернь, которую выгоняли копьями, чтобы, не прибавляя действительной силы, увеличить численность блестящаго французского войска; присутствием этих храбрых стрелков в войсках Эдуарда III и Генриха V и следует объяснять почти баснословныя победы, в которых часто английское войско, несравненно меньшее числом, разбивало в прах цвет французского рыцарства».

Рыцарь имел при себе йомена, и не было при нем другого слуги

На ту пору, потому что ему так заблагорассудилось выехать.

Иомен был одет в зеленый кафтан с капюшоном,
Он бережно нес за своим кушаком
Связку блестящих и острых стрел с павлиньими перьями.
Он чисто по-йоменски обходился с своим оружием:
На стрелах его перья никогда не обвисали;
В руках же он нес могучий лук.
Голова его была словно орех, а лицо загорелое.
Он хорошо знал все обычаи лесной охоты.
На руке он имел нарядный щиток,
При бедре с одной стороны—меч и щит,
А с другой—нарядный кинжал,
Хорошо содержимый и острый, как конец копья;
Серебряный Христофор блестел на груди его.
Он имел рог на зеленой перевязи
И был, как я думаю, превосходный охотник. (Ст. 100—118.)

В Чосеровской критике мы находим прекрасный комментарий к главнейшему стиху этой цитаты? «В руках же он нес могучий лук»... Каждое слово этого стиха не только поражает своею живописностью, но и с исторической точки зрения любопытно и знаменательно. «Лук, бывший в употреблении у англичан и собственно называвшийся длинным луком, был совершенно иной и несравненно страшнее, чем лук генуезцев и испанцев, самых знаменитых стрелков в средние века на материке Европы, хотя значительно уступавших в этом отношении англичанам: испанский и итальянский лук в сравнении с знаменитым длинным луком английских йоменов походит на детскую игрушку... Английский лук делали соразмерно росту стрелка, для котораго он назначался, но всегда, по крайней мере, на один фут выше; вследствие чего лук этот нельзя было носить иначе, как в руке. Он приготовлялся английскими мастерами из ивы, самаго крепкаго и упругаго дерева, лучший сорт котораго привозили из Испании, и это составляло предмет весьма значительной торговли. Употреблять с пользою этот лук, имевший крепость и упругость, пропорциональную длине, мог только человек, с ранняго детства развивший и укрепивший постоянными упражнениями свою природную силу. Этим объясняется происхождение безчисленных законов и королевских повелений, предписывавших жителям городов и сел постоянное употребление лука и стрельбу в цель, каждое воскресенье и каждый праздник, после богослужения, во всех приходах Англии. И столь поразительно было следствие постояннаго занятия стрельбою в цель, что, по словами одного стариннаго летописца, нельзя было не отличить стрелка от другого человека, на самом далеком разстоянии, по чрезмерному развитию мускулов правой руки и плеча. Величина стрелы необходимо была пропорциональна длине лука и равнялась трем футам. Что действие этого страшнаго орудия соответствовало его длине и силе, разумеется само собою. Фруассар, напр., разсказывает, что видел французскаго рыцаря в полном вооружении из лучшей закаленной стали совершенно простреленнаго английскою стрелою, которая поэтому должна была пробить двойныя латы,—вероятно, и кольчугу,—и, сверх того, сразить туловище человека»...

Франклин

Живая группа, состоящая из рыцаря, его сына—оруженосца и их слуги, йомена, и выведенная Чосером в первых 120 стихах Общаго пролога, характеризует военную, публичную, показную сторону средневековой аристократии, но от всеобъемлющаго взгляда великаго художника не ускользнула и другая ея сторона,—мирная, домашняя, обыденная жизнь этой аристократии,—и он находит среди богомольцев, собравшихся в гостинице Табарда,—франклина, богатаго поземельнаго собственника, имения котораго были свободны от налогов и военной службы, лежавших на землях, владеемых по феодальному праву.

В этой компании был помещик.
Борода его была белая, как маргаритка;
Он был сангвиническаго темперамента.
Он очень любил по утрам сухари в вине.
Все его желание заключалось в том, чтобы жить весело,
Ибо он был родной сын Эпикура,
Который утверждал, что наслаждения
Составляют действительно высочайшее благо.
Он был хлебосол и даже большой,
Можно сказать, св. Юлиан своей страны;
У него хлеб и эль были всегда наготове;
И нигде не было человека с лучшими запасами вина.
Его дом никогда не оставался без пирога
Из мяса или рыбы, и все было в таком обилии,
Что в его доме было разливное море питой и кушаний
И всех лакомств, какия только можно себе представить.
По временам года он изменял свой обед и ужин.
Его птичники были наполнены жирными куропатками,
А садки многими карпами и щуками.
Горе было его повару, если соус не был
Пикантен и вкусен, и если что-нибудь не было готово.
Большой стол в его зале всегда
Был накрыт в течение целаго дня.
В местных собраниях он господствовал.
Весьма часто он был избираем депутатом в Нижнюю палату от своего графства.
Охотничий нож и весь шелковый патронташ,
Белый, как парное молоко, висели у неге на поясе.
Он был шерифом и казначеем.
Нигде не было столь славнаго помещика. (Ст. 333—362.)

Какая прелестная бытовая картинка! Мы живо чувствуем здесь деятельнаго, подвижнаго, неугомоннаго англичанина: в нем кровь кипит, и он не видит греха в том, чтобы хорошо самому поесть и попить, да и других угостить; зато он на славу поработает в палате депутатов или в зале суда. Нужно понять глубокую противоположность между этим эпикурейски-настроенным гражданским деятелем и набожным воином, рыцарем начальных стихов пролога! И однако оба эти явления оказались доступны художнической думе Чосера,—и он с одинаковою любовью принял их на страницы своей безсмертной поэмы. Кто прочитал гениальное произведение английскаго поэта, тот уже достаточно гарантирован против односторонних взглядов на средние века.

Духовенство

Это чисто-художническое отношение Чосера к жизни, эта способность его наслаждаться простым и спокойным созерцанием действительности (способность, знаменующая собой важный прогресс в эстетическом и умственном развитии западно-европейскаго человека) еще более проявляется в тех местах Общаго пролога, где у него заходит речь о духовенстве; он не только рисует здесь отрицательные типы, увлекаясь реформационной сатирой, не только создает положительные типы, увлекаясь реформационным идеалом, но и просто—как художник—подходит к явлению и отражает его, предоставляя ему быть так, как оно есть в серенькой действительности. Вследствие этого и характеристика духовенства у Чосера оставляет по себе ту же полноту впечатления, которую мы испытали, знакомясь с его рыцарством и которой мы тщетно стали бы искать у новеллиста Боккаччио, имеющаго предвзятую точку зрения на окружающее. Остановимся сначала на таком именно заурядном явлении, изображение котораго не возбуждает в душе нашей никаких страстей, а лишь преисполняет ее высокаго эстетическаго наслаждения. Это—игуменья, настоятельница монастыря, мать Эглантина.

Настоятельница монастыря

С нами была также монахиня, игуменья,
Улыбка которой была полна простоты и робости;
Величайшая ея божба была: «клянусь св. Элоа!»
Ее звали госпожой Эглантиной.
Отлично она пела божественную службу
Весьма приятным носовым тоном;
По-французски она говорила весьма правильно и изысканно,
Как обучали в Стратфорде при Луке;
Парижское же наречие было ей неизвестно.
За обедом высказывалось ея хорошее воспитание:
Она не роняла кусков изо рта
И не слишком пачкала пальцев своих в соусе;
Ловко умела подносить ко рту куски и весьма остерегалась,
Чтобы ни одна капля не упала ей на грудь.
Она находила величайшее удовольствие в хороших манерах:
Так часто вытирала свои губы,
Что на ея кубке не оставалось и в четверть пении
Жира, когда она переставали пить;
С приличием брала себе кушанье
И подлинно держала себя с большим достоинством;
Она была весьма приятна и любезна в обращении
И старалась подражать приемам
Придворных, сохранять важность в движениях
И обращать на себя внимание.
Что же касается ея характера,
То она была так сердобольна и жалостлива,
Что заплакала бы, увидав мышь,
Попавшую в ловушку, мертвою или раненою.
Она держала маленьких собачек, которых кормила
Жареным, молоком и белым хлебом,
И горько плакала, когда одна из них околевала,
Или когда кто-нибудь ударяла их палкою.
Во всем проглядывало совестливое и нежное сердце.
Очень мило было сплоено ея покрывало;
Нос у ней был прямой, глаза серые, как стекло;
Рот весьма маленький и к тому же с мягкими и алыми губами;
А лоб, подлинно прекрасный,
Был, я думаю, почти в две ладони;
Вообще она была красиво сложена.
Сколько я заметил, ея плащ был очень изящен.
На руке у нея висели из мелкаго коралла
Четки, украшенный зеленою эмалью;
К ним был приделан золотой, блестящей фермуар,
На котором было вырезано: вверху А под короной,
А внизу: Amor vincit omnia. (Ст. 118—162.)

Поистине замечательны творческия способности Чосера, его уменье из малаго создать столь многое. Какие-нибудь 40—50 стихов,—и перед нами живая личность, очерченная с головы до ног, и с внешней стороны, и с внутренней; и все это так просто, так незамысловато и безхитростно. Кто не понимает, прочитавши эти стихи Чосера, что мать Эглантина старается совместить в себе большую барыню и монахиню? Ея характер и наружность представляют смешение утонченнаго светскаго и моднаго жеманства со степенною монастырскою простотой, мастерское соединение чопорных, аристократических претензий с полутрогательною, полусмешною чувствительностью старой девы и монахини. Таково целое, и столько же самаго высокаго реализма в деталях его: эта мягкость речи и манеры игуменьи, преобладание носовых нот в ея пении, ея испорченный французский язык, ея чувствительность, которая, за отсутствием действительных забот жизни, создает себе мелочные предлоги, все это дышит неподражаемым реализмом. А ея внешность!.. Прямой нос, серые глаза, маленький рот, мягкия и алыя губы, широкий лоб... Нужно быть совершенно лишенным воображения, чтобы, читая подобное описание, не воскликнуть: да я ее вижу живою!

В обстоятельных комментариях к Чосеру мы встретили любопытную заметку о стихах: «за обедом выказывалось ея хорошее воспитание» и пр. Для правильнаго представления о средневековой культуре эта заметка может оказаться не лишнею, и мы закончим ею характеристику матери Эглантины. «В ту эпоху, когда изобретения вилок приходилось ждать еще несколько веков, и пальцы были единственным орудием для препровождения неуклюжих кусков в рот пирующаго, когда кухонное искусство находилось в примитивном состоянии, когда подавали огромныя миски с жирным супом и громадныя блюда жареной говядины или даже целых кабанов обносили вокруг стола на вертеле, с котораго каждый сам мог отрезать себе ножом или кинжалом любую часть, в такую эпоху, очевидно, ничем так не мог отличиться образованный гость от невежды, как относительною чистоплотностью и утонченностью своих приемов за столом». Мы видели, каковы были эти приемы у госпожи Эглантины.

Как ни снисходительно смотрит Чосер на монахиню,—с точки зрения аскетическаго идеала, она стоит на ложном пути: в ней так много мирского и даже двусмысленнаго (Amor vincit omnia!); но это—безобидная личность, и Чосер хорошо сделал, что приберег свое негодование для фактов более значительных; и в таких у него не было недостатка. Уже из Декамерона Боккаччио нам известно, что к концу средних веков монахи постепенно забыли суровые заветы своих учителей и, пренебрегая душою, стали расточать на земныя наслаждения те богатства, которыя скопились у них в руках за время их долгаго воздержания. В результате получилась полная нравственная распущенность... И Чосер оказал немаловажныя услуги делу западноевропейской реформации, подобно Боккаччио и другим, смело преследуя своей сатирой различныя злоупотребления служителей церкви и обостряя в обществе потребность реформы, и без того острую. Когда читаешь его Кентерберийские разсказы, становится понятным появление Уиклиффа.

Бенедиктинец

Об отношениях Чосера к знаменитому оксфордскому протестанту будет сказано ниже, а теперь займемся двумя наименее отрицательными представителями современнаго Чосеру духовенства:

Тут был монах, настоящий молодчина,
Ездок и любитель охоты,
Такой здоровый, что годился в аббаты.
Много щегольских лошадей стояло у него в конюшне.
И когда он выезжал, то раздавалось бренчанье его узды,
При дуновении ветра, так звонко
И так громко, как колокол часовни
Того монастыря, в котором этот лорд имел келью.
Так как устав св. Мавра и св. Бенедикта
Устарел и был слишком строг,
То этот бравый монах оставлял в покое старину
И шел по следам новейшаго света.
Он не ценил более ощипанной курицы тот текст,
Где сказано, что охотники—не святые люди
И что монах вне келии
Уподоблялся рыбе вне воды.
Этот текст, по его мнению, не стоит устрицы.
И я говорю, что он был прав.
Для чего стал бы он ломать себе голову,
Впиваясь постоянно в своей кельи в книгу,
Или работать руками и трудиться,
Как предписывал Августин? Кто заботился бы о мирском?
Пусть Августин себе трудится...
Поэтому наш монах и был настоящим наездником.
У него были борзые, быстрые, как птица на лету:
Вт охоте и травле зайца
Поставлял он все свое удовольствие, для котораго не щадил издержек.
Я видел его рукава, по краям опушенные
Белкой, п притом самой лучшей в целом крае.
Чтобы застегивать капюшон у подбородка,
Оп употреблял золотую, искусной работы, булавку.
Головка которой изображала обнявшуюся парочку.
Голова его была выбрита и блестела, как стекло;
Также блестело лицо его, словно чем вымазанное.
Это был барин толстый и жирный.
Глаза его заплыли и быстро бегали в его голове,
Дымящейся, будто печь для плавленья свинца.
Его сапоги были гибкие, его лошадь в хорошем теле,
Подлинно был он великолепный прелат.
Он не был бледен и истощен, как привиденье.
Из всех жарких он предпочитал жирнаго лебедя.
Его лошадь была темнокаряя. (Ст. 165—207).

Это место Общаго пролога не может быть лучше пояснено, как ссылкой на те цитаты из Декамерона, которыя были приведены выше: на разных полюсах земного шара глас лучших людей XIV века свидетельствовал о том, что монашеский идеал перестал осуществляться даже в монастырях, и что на месте его водворилась мерзость запустения. Бенедиктинец Чосера погряз в тех же чувственных наслаждениях, на которыя указывал и Боккаччио. Ни умственный, ни физический труд не пленяют его, и он не живет в своей келии, а только «имеет» ее, по остроумному выражению поэта: ему нечего там думать, его удовольствия вовсе не келейнаго характера: его удовольствия—грубы, как средние века (чревоугодие), его развлечения—жестоки, как средние века (охота). Наружность бенедиктинца должна быть наглядным обличением его образа жизни, и Чосер действительно умеет изобразить ее: если даровитый поэт удивляет нас так часто глубиной своего психологическаго анализа, которому положительно нет места в XIV столетии, то о достоинстве его изображений внешности предметов говорить не приходится.

Нищенствующий монах

Средневековая церковь, неистощимая в изобретении средств пропаганды своего влияния, создала ордена нищенствующих монахов... В 1224 году небольшая кучка францисканцев высадилась на берег Англии в Дувре и направилась к столице. Различаясь между собою по национальности, эти итальянцы, французы, англичане во всем остальном были подобны друг другу: никто из них не имел иной собственности, кроме клобука, рясы из толстой серой материи, которою они прикрывали свою наготу, да веревки, которая опоясывала чресла их. Самое большее—они носили при себе еще молитвенник и письменныя принадлежности. В буквальном смысле слова нищие, приступили они к тому делу, которое было на них возложено. О низших классах городского населения духовенство до сих пор, можно сказать, совсем не заботилось. Монастыри ютились на сельской территории подле замков и поместий, а городския церкви стояли всего ближе к зажиточной буржуазии. На поддержку бедных горожан и пролетариев, количество которых особенно быстро возрастало в торговых и приморских городах, и выступила нищенствующая братия. В узких, грязных, нездоровых улицах этих городов население непрерывно страдало от голода, нечистот, повальных болезней, всевозможных пороков и преступлений. Со всеми этими врагами человеческаго рода хотели смело вступить в бой францисканцы, старались путем отречения от всех земных благ поставить себя на один уровень с бедным городским людом, внушить ему доверие к себе и делить с ним все превратности его безрадостной жизни. Так было в начале XIII века; теперь посмотрим, как было в конце XIV века.

Там был другой монах, нищенствующий, весельчак и остряк,
Впрочем (где нужно) вполне степенный муж.
Во всех 4 орденах не оказывалось никого, кто бы мог
Говорить так прекрасно и забавно;
Для всего ордена он был большою поддержкой.
Он был любим и дружески принят
У помещиков целой страны
И достопочтенных городских женщин;
Ибо имел большее право исповедывать,
Так сам говорил, чем приходский священник,
Потому что в своем ордене был лиценциатом.
Полный снисхождения, он выслушивать исповедь
И с приятностью разрешал от грехов.
Он легко слагал эпитимию
Тем, от кого ожидал хорошаго подаяния;
Милостыня бедному ордену
Означала уже, что человек хорошо раскаялся:
Многие люди имеют столь жестокое сердце,
Что не могут плакать, хотя бы и сильно были тронуты;
Следовательно, вместо того, чтобы плакать и молиться,
Они могут давать деньги бедной братии.
Его капюшон всегда был наполнен ножичками
И булавками, которые он дарил своим почитательницам.
Голос у него был подлинно приятный,
Он отлично пел и играл на роте.
В высоких нотах ему принадлежало безспорное первенство.
Шея его была бела, как лилия;
Притом он был сильный боец.
Ему лучше были известны в каждом городе таверны,
Каждый трактирщик и каждый веселый буфетчик,
Чем убогий в лазарете или нищий,
Ибо для такого достопочтенного человека, как он,
Неприлично было бы, по его положению,
Водить знакомство с больными бедняками.
Было бы нечестно, не могло бы быть выгодно
Иметь дело с таким подлым народом.
Он всегда предпочитал богатых купцов;
И везде, где только можно было получить прибыль,
Он был учтив и готов на услуги.
Нигде не было столь добродетельнаго человека.
Он был лучший в целом монастыре сборщик милостыни,
И будь у вдовы хоть один только башмак
(Так приятно было его In principio),—
Он получал грош прежде, нежели уходил.
Его короткая ряса была из двойного гаруса,
Только что из-под пресса и круглая, как колокол.
Он несколько шепелявил из притворства,
Дабы английский язык был нежен в его устах;
И когда он играл на арфе, между пением,
Его глаза сверкали,
Как звезды в морозную ночь.
Этот почтенный монах назывался Губертом. (Ст. 208—271).

Итак, вот что было в конце XIV века, по словами Чосера. В XIII веке нищенствующий монах шел в Stinking lane, в вонючий квартал города, к таким же нищим, как он сам; в XIV веке нищенствующий монах старался уйти из города к какому-нибудь гостеприимному помещику; а если и оставался в городе, то водился все с людьми хлебными, в роде трактирщиков, буфетчиков, представителей купечества и пр. В XIII веке нищенствующий монах ничего не имел и ничего не хотел иметь; в XIV—он готов на все, лишь бы что-нибудь приобрести; в XIII веке нищенствующий монах был аскетом—человеком простым, но строгим к самому себе и другим; в XIV веке он превращается в сластолюбиваго, пронырливаго и лицемернаго краснобая, обладающего в высокой степени искусством мягкаго и приятнаго обращения с грешниками—богатыми, разумеется. В XIII веке... но метаморфоза и так получается полная, и стремления лучших людей к церковной реформе едва ли могли быть названы преждевременными для XIV века.

Сельский священник

Между тем как Боккаччио, благочестивый по традиции и чуждый искренняго религиознаго энтузиазма, охотно изображает упадок нравственности в современном ему духовенстве и не идет далее этой неприглядной действительности, Чосер, продукт той же почвы, что и Уиклифф, превосходя Боккаччио резкостью своей сатиры на духовенство, в то же время рисует нам идеальное духовное лицо,—сельскаго священника.

Там был также добрый священник,
Который имел бедный приход в селе,
Но был богат святыми мыслями и делами;
Притом он был ученый человек, клерк,
И учил верно, по Святому Писанию.
Он наставлял благочестию своих прихожан,
Был добродушен и удивительно прилежен,
А в несчастии очень терпелив.
И это он доказал много раз.
Очень неохотно предавал он проклятию за неплатежи десятины,
И, без сомнения, скорее был готов сам уделить
Своим соседям, неимущим прихожанам,
Из получаемых им приношений и своего собственнаго добра.
Он умел довольствоваться малым.
Его приход был велик, и жилища в нем находились далеко друг от друга,
Но он не отказывался ни в дождь, ни в бурю
Посещать больных и скорбящих
В самых отдаленных местах прихода, богатых и бедных,
Пешком и с посохом в руке.
Он подавал своей пастве христианский пример,
Сначала делая сам то, чему впоследствии наставлял других.
Он заимствовал эти слова из Евангелия
И прибавлял к ним следующее уподобление:
Если золото ржавеет, то чего же ожидать от железа?
Ибо если священник не чист, которому мы вверяемся,
То не удивительно, что простой человек ржавеет.
И будет срам, как скоро заметят о священнике,
Что пастырь в грязи, а овцы чисты.
Ведь священник должен подавать пример
Своею чистотою, как следует жить овцам.
Он не отдавал внаймы своего прихода
И не оставлял своих овец погрязнуть в болоте,
Чтобы самому убежать в Лондон, в собор св. Павла,
И искать себе капеллу дли служения вечных панихид,
Или затвориться в монастырскую обитель,—
Но жил дома и хорошо стерег свою паству,
Дабы волк не расхитил ея.
Он был добрый пастырь, а не наемник,
И хотя был благодетелен и непорочен,
Не был жесток с грешниками,
Но давал умное и благое наставление,
Указывал людям дорогу на небо добрым советом.
И примером было его дело.
Но когда человек встречался очень упрямый,
То все равно, принадлежал ли он к высшему или низшему званию,
Он делал ему беспощадно строгое наставление.
Лучшего священника, я думаю, нигде не было.
Он не гнался ни за пышностью ни за почестями,
И в делах совести не допускал тонкостей,
Закону Христа и его двенадцати апостолов
Он учил, но сначала следовал ему сам (Ст. 479—530.)

Эти важные в историческом отношении стихи из поэмы Чосера невольно заставляют вспомнить об его старшем современнике, Уиклиффе: до такой степени идеалы их в данном случае оказываются тождественными. Вот как изображает реформатор личность достойнаго служителя церкви: «Если ты священник, то возвысься над другими людьми святостью своих желаний, своих молитв, своих помыслов, равно как своих слов, советов и наставлений. Да будут твои деяния открытою книгой, по которой бы миряне учились служить Богу и хранить Его заповеди. Святая жизнь, всем известная и постоянно соблюдаемая, окажет более впечатления, чем красноречивая проповедь. Не трать своего имущества на празднества с богатыми людьми; не бери из приношений, которыя ты получаешь и которыя суть наследие нищих, не бери более нужнаго для того, чтобы питаться умеренно, одеваться скромно, и посвяти остаток своего дохода облегчению положения неимущих, которых болезнь или слабость делают неспособными к работе. Тогда ты будешь истинным пастырем пред Богом и пред людьми». Спрашивается, какой же вывод мы можем сделать из этой параллели между взглядами Чосера и Уиклиффа на обязанности истиннаго пастыря стада Христова? Вывод может быть лишь тот, что и Уиклифф и Чосер—дети одного общаго движения умов, при чем первый отражает это движение вполне и, как религиозный мыслитель, углубляет его, а второй, как образованный человек своего времени, только схватывает верхи, только констатирует факт упадка нравственности в современном ему духовенстве и искренно желает ей подъема. Но предполагать какия-либо личныя отношения и влияния между Уиклиффом и Чосером и, напр., превращать поэта в ученика реформатора—мы не имеем оснований. Ибо, с одной стороны, у Чосера нет специально-уиклиффскаго элемента,—известных новшеств Уиклиффа, касающихся догматической и политической основы западнаго католицизма; а с другой стороны, у Боккаччио, в его цитате из новеллы III, 7, на которую уже было обращено внимание читателя,—разве нет в зародыше того же идеальнаго священника, портрет которого с таким мастерством набросал английский поэт? Вся разница между Боккаччио и Чосером сводится лишь к тому, что предшественник гуманизма ограничивается двумя-тремя отвлеченными фразами там, где предшественник пуританизма находит наслаждение в обстоятельном конкретном творчестве.

Свободныя профессии

Обращаемся к свободным профессиям у Чосера. И здесь мы наблюдаем то же широкое и вольное изображение общей картины, сказавшееся в разнообразии составляющих ее личностей, и то же широкое и вольное изображение каждого характера, взятаго в отдельности, сказавшееся в необыкновенной его жизненности. Мы возьмем лишь четыре типа: клерка, юриста, медика и алхимика: они покажут нам, каковы были в средние века люди с образованием филологическим, юридическим, медицинским и естественным. Об одном из них, клерке, мы уже имели случай упомянуть, когда встретились с подобною же личностью в Декамероне Боккаччио.

Клерк

Там был также оксфордский клерк,
Который давно занимался логикой.
Лошадь его была худа, как грабли,
И я вас удостоверяю, что он сам был не только не жирен,
Но казался исхудалым и истощенным.
Его платье было изношено,
Ибо он еще не получил прихода
И не был удостоен какой-либо должности.
Ему было приятнее иметь у изголовья своей постели—
Два десятка книг» в красном или черном переплете,
Аристотеля и его философию,
Чем богатыя одежды или скрипку, или лютню.
Но хотя он и был философ,
Однако, в сундуке у него было мало золота,
И все, что он мог выпросить у своих родственников,
Тратил на книги и на ученье,
II ревностно молился за спасение душ
Тех, которые давали ему средства на ученье;
Об ученье пекся он больше всего.
Он не произносил ни одного слова более, чем надо;
И все, что он говорил, было высокой мудрости,
И кратко, и сжато, и полно нравственных изречений.
Речь его отзывалась строгою добродетелью.
Охотно он учился, охотно учил и других». (Ст. 286—310.)

По справедливому замечанию критики, клерк Чосера представляет счастливое pendant к его сельскому священнику. Последний для веры то же, что тот—для науки. Оба они не гонятся за материальным благосостоянием; подарки, которые они получают, являются для одного источником благодеяний, для другого средством приобретения книг. Самоотвержением дышит вся фигура клерка!.. Все это так, но—исхудалый, в изношенном платье, на тощей кляче, и объясняющийся всегда в учительном тоне (как следует жить людям!), тот же клерк сильно напоминает другого энтузиаста, другого человека, самоотверженно преданнаго идее, другого рыцаря печальнаго образа, Дон Кихота Ламанчскаго...

Юрист

Если в студенте Чосера слишком мало житейской мудрости или, точнее, совсем нет, то в юристе его этой мудрости слишком много.

Там был тоже богатый опытностью,
Осторожный и благоразумный адвокат;
Он был разсудителен и весьма важен,
Каким и казался; речи его были так мудры.
Он был часто назначаем судьей во время судебных объездов,
И особым указом и полною грамотой.
За свое знание и за свою большую славу
Он получил большое возмездие и много платьев.
Нигде не было такого неутомимаго приобретателя.
Действительно, все шло ему в полную собственность,
И его приобретения не могли возбудить подозрения.
Нигде не было столь занятого человека, как он,
И, однако, он казался более занятым, чем был.
Ему подробно были известны все дела и все решения,
Бывшия со времени короля Вильгельма.
Кроме того, он мог составлять бумаги и акты
Так, что нельзя было прицепиться к чему-либо в его работе.
Все указы он знал наизусть.
Он ехал в скромном сером кафтане,
Опоясанном пестрым шелковым кушаком;
О его наружности я более не буду говорить. (Ст. 311—332.)

Опытность, осторожность, благоразумие, разсудительность, мудрость—какия все солидныя добродетели для человека, практикующаго в той или другой области знания! Зато велика и награда ему: его дом обстановкой своею, вероятно, напоминал магазин всяких редкостей, и при всем том как скромна его наружность: он отнюдь не расположен носить на себе безполезные признаки своего богатства и про себя довольствуется сознанием своей собственной силы. Но венцом всего этого точного и живого описания мы должны назвать двустишие:

Нигде не было столь занятого человека, как он, И, однако, он казался более занятым, чем был.

Что делать!.. Это общая слабость если не всех, то, по крайней мере, многих важных людей.

Доктор

В приведенной сейчас характеристике адвоката особенно ярко выступает необычайная проницательность творческаго гения Чосера, его уменье—в каждом единичном явлении уловить общечеловеческия, непреходящия черты, и таким образом сделать это единичное явление типом всех подобных явлений, независимо от их места и времени; то же самое мы должны заметить и об его докторе: знаменуя собою средневековое явление в совокупности своих деталей, портрет этот, за вычетом известных частностей, приложим, однако, и к явлениям не-средневековым.

С нами был также доктор медицины.
Во всем свете не было ему равнаго,
Когда речь шла о медицине и хирургии;
Ибо он был силен в астрономии.
Он лечил удивительно хорошо своего пациента
По часам, назначенными натуральною магией;
Искусно мог он предсказывать исход болезни
По фигурам гороскопа своего больного.
Он знал причину каждой болезни,
Происходила ли она от темперамента,
Холоднаго или горячаго, или сырого, или сухого:
Он был превосходный практикант.
Узнав причину и корень недуга,
Тотчас он давал больному его лекарство;
Его аптекарь всегда быль готов
Снабжать его микстурами и сиропами,
Ибо они давали друг другу возможность наживаться;
Их дружба велась уже с давняго времени.
Хорошо он знал старика Эскулапа
И Диоскорида, также Руфа,
Старика Гиппократа, Галли и Галиэна,
Серапиона, Дамаскина и Константина
Бернарда, Гатиздена и Гильбертина.
Он ел умеренно,
Ибо кушанье его не заключало в себе ничего лишняго,
А было весьма питательно и удобоваримо.
Немного изучал он Библию.
Он был одет в малиновое с голубым платье,
Подбитое тафтою и тонкой шелковой материей.
Однако он неохотно тратился
И берег то, что приобрел во время чумы.
Так как золото в медицине есть крепительное средство,
То он любил золото по-преимуществу. (Ст. 413—446.)

Как и любое место Общаго пролога, выписанные стихи затрогивают целый ряд фактов, не только весьма характерных для средневековой культуры, но и прямо стоящих в центре ея. Из этих фактов крупнейшими мы должны призвать связь средневековой медицины с магией и астрологией,—связь, знаменующую собой ту темную эпоху, когда люди верили во влияние небесных светил на здоровье или болезнь различных частой человеческаго тела и думали, что одни дни благоприятны для срезания мозолей, открытия крови и приема слабительнаго, а другие—нет... Нам нечего углубляться во все подробности этого факта, утратившаго решительно всякое значение и смысл для нашего более просвещеннаго времени и уже услышавшаго свой справедливый приговор в той тонкой иронии, с которою великий английский поэт начертил портрет своего доктора. К тому же у Чосера есть еще один, и еще более популярный в средние века, представитель научнаго суеверия: это алхимик.

Алхимик

Из всех химерических мечтаний отживающаго средневековья, которым имя магия, астрология, демонология, снотолкование и проч., с особенною энергией нападал глубокомысленный автор Кентерберийских разсказов на алхимию. Да и понятно: со второй половины XIII века, благодаря алхимическим сочинениям Роджера Бэкона, изобретение философскаго камня, или искусство делать золото, или мультипликация, оказалось высочайшею целью всякаго стремления и стало причиной не одного трагического происшествия. Вот что разсказывает об этом слуга каноника, занимавшегося алхимией:

I. С этими каноником пробыли я семь лет,
Но искусства его так и не постиг;
Все, что я имел, я потеряли у него,
И—то Богу известно—так случилось и со многими другими.
Раньше я обыкновенно носил новое и нарядное платье
И вообще соблюдал приличную внешность.
Теперь же мне приходится носить чуть ли не чулок на голове;
И если прежде мои щеки были свежи и румяны,
То теперь оне исхудали и стали бледны, как свинец
(Тот, кто поступили так со мной, пусть будет каяться впоследствии);
А глаза мои от этой работы еще и теперь застилает туманом:
Вот какия выгоды достаются мультипликации
Это шарлатанское искусство так меня обчистило,
Что у меня не осталось ничего, что я имел,
И, кроме того, благодаря ему же, я запутался в такие долги,
Что мне в жизнь свою не выплатить их
Тем, которые меня ссудили деньгами;
Пусть же всякий, имея меня в виду, остережется на будущее время.
Кто бы ни увлекся этим искусством,
Его благосостояние, уверяю вас, погибло,
Если он будет упорствовать в своем увлечении.
Клянусь Богом, он не к иному придет,
Как опорожнит свой кошелек и поглупеет во много раз;
И когда он, по безумию своему,
Потеряет собственное имущество в этой азартной игре,
Тогда он начнет подстрекать других
К тому же, как это уже сделал он сам;
Ибо дурной человек чувствует радость и веселие,
Если повергает своих ближних в горе и злосчастие...
Так говорил мне однажды некий клерк.

II. Но довольно об этом; я разскажу вам теперь о наших работах.
В ту минуту, когда мы должны приступить
К нашему дьявольскому занятию, мы кажемся удивительными мудрецами;
Во всей нашей терминологии столько глубокой учености...
Я раздуваю огонь, так что у меня чуть не лопается сердце.
Нужно ли мне разсказывать о том, в каких пропорциях
Должны быть взяты те вещества, которыя мы пускаем в дело,—
Пять пли шесть унций хорошо будет взять
Серебра или какое-нибудь другое количество?
И должен ли я перечислять вам имена таких тел,
Как опермент, жженная кость, железныя опилки,
Которыя должны быть стерты в самый тонкий порошок?
А также и то, как все это кладется в глиняный сосуд,
Как туда насыпается соль и перец
Раньше того порошка, о котором я сейчас сказал,—
Как этот сосуд тщательно покрывается стеклянным колоколом,
И о многих других вещах, которыя мы там проделываем?
Ибо все наши усилия не приводят ни к чему.
Наш опермент и сублимированный меркурий,
Наш свинец, стертый в порошок с порфирием,
В том или другом количестве; мы берем эти тела,
Ничто нам не помогает—наш труд затрачивается попусту.
И какие бы газы ни поднимались у нас,
Какие бы осадки ни оставались на дне,
Ничто не в состоянии помочь нам в нашем деле.
Таким-то дьявольским манером исчезает наш труд
И все те издержки, которыя мы должны были сделать.
Есть очень много и других вещей,
Которыя относятся к нашему искусству,
Хотя я и не могу вычислить их по порядку,
Потому что я не ученый человек,—
А разскажу вам о них так, как оне придут мне в голову,
Не сортируя их по настоящему.
Это—медянка, лазурь, боракс,
Различные сосуды из глины и стекли,
Уриналы и десцензории,
Фиалы, тигеля, сублиматоры,
Фляги, перегоночные кубы
И другие подобные снаряды, едва ли стоящие гроша
И труда вычислять их все...
Да если разсказывать все, то не хватило бы библии,
Какой угодно толстой; поэтому самое лучшее
Все эти имена оставить в стороне;
Итак, думается мне, об этом сказал я столько.
Чтобы заставить взбеситься самого страшного чорта.

III. Но нет! Еще не все: философский камень,
Называемый эликсиром, искали мы все;
Если бы мы его нашли, мы были бы тогда спокойнее;
Но пред лицом Царя Небесного я заявляю,
Что, несмотря на все наше искусство,
Несмотря на все наши старания, он не хотел явиться к нам.
Он заманил нас на огромныя затраты;
Мы почти обезумели, сожалея о том,
И однако добрая надежда прокрадывалась в наше сердце,
И мы предполагали, хотя и очень страдали,
Что будем им обрадованы впоследствии;
Такия предположения и надежды сильны и устойчивы;
И я предупреждаю вас,—вы не перестанете искать камня...
Таковы все мультипликаторы. Если бы у них не было ничего, кроме рубашки,
Которою они могли бы прикрыться на ночь,
Или плохого плаща, чтобы надеть его днем,
Они продали бы их, а деньги затратили бы на свое искусство...
Они не могут успокоиться до тех пор, пока у них ничего не останется...
Кроме того, куда бы они ни пошли,
Всякий их узнает по запаху серы,
Ибо от них несет, как от козы,
И запах этот такой острый,
Что на разстоянии целой мили от них
Он заражает человека, поверьте мне.
Так вот по запаху и по платью, которое расползается по всем швам,
Всякий желающий может узнать этих господ.
А если бы кто-нибудь спросил их наедине,
Почему они одеваются так расточительно,
Они сейчас же начали бы шептать ему на ухо,
Что если бы их подстерегли,
Их убили бы за их знания:
Видите, как обманывают они простаков!
Но довольно об этом, я возвращаюсь к своему разсказу.
Прежде чем сосуд ставится на огонь
С известным количеством металлов,
Мой господин смешивает их, и смешивает именно сам, а не кто другой...
Потому что, говорят, он делает это особенно искусно;
Во всяком случае я знаю, что он пользуется такою репутацией,
И все-таки частенько напрашивается на упреки.
И знаете, каким образом? Очень часто случается,
Что сосуд разлетается вдребезги и—прощай все, что в нем содержится.
В этих металлах оказывается такая сила.
Что наша лаборатория не может им противиться.
Хотя бы она была каменная.
Металлы ударяют в ступу так, что пробивают ее,
И часть их смешивается с землей
(Таким образом мы теряем иной раз несколько фунтов),
Другая разлетается по полу,
А третья остается, без сомнения, в потолке.
Хотя враг рода человеческаго не является нам воочию,
Я уверен, что он, злодей, вертится тогда между нами,
И в ад, где он господин и повелитель,
Стоны, раздоры и гнев не бывают сильнее..,
Когда сосуд разлетался прахом, как я сказал,
Каждый начинал ругаться в досаде на потерю:
Одни говорил, что это произошло от разведения огня.
Другой, что нет, а зависело это от раздуванья
(Тут угрозы сыпались на меня со всех сторон, потому что раздуванье было моею обязанностью);
Дурачье, кричал третий, неучи мы безмозглые!
Смесь была составлена не так, как следует.
Нет!—покрывали всех четвертый,—подождите и послушайте меня:
Ведь мы жгли не буковое дерево,—
Это и есть причина, а не что-нибудь другое, ей-Богу!
Я не могу вам сказать, отчего именно это происходило,
Но я очень хорошо знаю, что великий был спор между нами.
Э!.. говорил мой хозяин, что случилось, то случилось.
Однако теперь я буду иметь в виду эти опасности.
Я совершенно уверен, что реторта была с трещиной;
Но как бы то ни было, мы не должны терять мужества;
По обыкновению, выметите пол поскорее;
Ободритесь и будьте веселы.—
Мы сметали сор в кучу,
Разстилали на полу платок,
Весь этот сор клали в сито
И долгое время сеяли и разбирали его.
А, право!—говорил кто-нибудь, ведь кое-что
Еще осталось, хоть и не все.
И если это дело не удалось нам теперь,
В другой раз оно может пойти удачнее:
Мы должны рискнуть нашим имуществом;
Не всегда же купец остается
При своем благополучии, уверяю вас;
Иной раз его добро оказывается на дне моря,
А в другой—оно без вреда достигает берега.
Молчание!—внушал между тем мой господин—после этого я постараюсь
Вести работу по совершенно новому методу,
И если я не преуспею, то изругайте меня:
Тут была одна ошибка,—я знаю, какая...
Огонь был слишком силен,—соображал другой.
Но силен ли он был или слаб, я осмелюсь сказать лишь то,
Что мы всегда кончаем более, чем дурно.
Мы никогда не достигаем своей цели.
И, как безумные, неистовствуем все сильнее.
(Ст. 16188—16427)

Нет надобности гоняться за какими-либо реальными разъяснениями к этому отрывку из поэмы Чосера, потому что в таком случае произошло бы с нами то же, что и со слугой каноника: от этих разъяснений мы не поумнели бы ни на волос! Предоставим поэтому мультипликацию золота средневековым алхимикам и лучше обратим внимание на художественную сторону цитаты. Чосер дает подробную, опирающуюся на самое тщательное изучено дела картину занятий алхимией. Первую часть отрывка он посвящает изображению разорительности этих занятий, во второй перечисляет их элементы (это перечисление мы сократили, по крайней мере, раз в десять), а в третьей рисует картину их процессов. В первой части мы видим исхудалаго, бледнаго, с воспаленными глазами, полуодетаго молодого человека: это—в наглядной форме—все благодеяния мультипликации. Во второй—пред нами развертывается то алхимическое pele-mele всевозможных склянок с субстанциями, реторт, ламп и печей, в которое превратилось кругленькое состояние упомянутаго молодого человека и других ему подобных искателей легкой наживы. Наконец, в третьей—эти субстанции и реторты разлетаются мелкою пылью по воздуху, и толпа обезумевших от взрыва адептов алхимии снова приступает к своим безуспешным опытам, в утешение себе повторяя сквозь слезы припев всякаго азартнаго игрока: авось на этот раз мы будем счастливее!

Ремесла

Рядом с наукою средних веков разсмотрим их ремесла. Для того, чтобы лучше разобраться в том обширном материале, который дает Чосер в Общем прологе для характеристики этой стороны средневековой культуры, установим и с легкими замечаниями процитируем следующия три группы: 1) купец и шкипер, который развозит его товары по морям, 2) пять ремесленников, принадлежащих к значительному городскому цеху, и 3) мельник и хлебопашец, который доставляет ему зерно на размол: уже одна эта голая классификация красноречиво говорит о том, какой широкий район охватывала художническая наблюдательность английскаго поэта!

Купец

Там был купец с раздвоенною бородою,
В темном сером платье, на высокой лошади.
В фламандской бобровой шляпе,
В сапогах с красивыми и опрятными застежками.
Он излагал свои доводы с важностью,
Постоянно имея в виду увеличение своей прибыли.
Он желал, чтобы море было охраняемо во что бы то ни стало
Между Миддельбургом и Ореуэллем.
Ему хорошо был известен курс экю.
Этим с полным успехом занимал свой ум сей почтенный человек.
Никто не мог сказать, чтобы у него были долги,
Так хорошо вел он свои дела,
Покупая на наличныя деньги и выдавая векселя.
По истине он все-таки был достойный человек,
Но, правду сказать, я не знаю, как его зовут. (Ст. 272—284.)

Как и все богомольцы, купец не скрыл от Чосера присущих торговому человеку слабостей, и поэт с легкою иронией отмечает его постоянныя заботы о прибыли, желание замаскировать свои долги и пр. Но,—прибавляет безпристрастный наблюдатель жизни,—несмотря на свои слабости, это был все-таки достойный человек, игравший не последнюю роль в торговом движении того времени. Подле купца всего приличней поставить шкипера.

Шкипер

Там был шкипер, живший в западной стороне (Англии);
Сколько мне известно, он был из Дартмута.
Он ехал, как умел, на кляче,
В платье, упадавшем в складках до колен.
Кинжал, привязанный к шнурку,
Висел через плечо его.
Летний зной сделал цвет лица его совершенно коричневым.
И, конечно, он был добрый малый.
Немало вина он выпил
На пути из Бордо, пока спал купец.
Его не затрудняла разборчивая совесть,
Лишь бы ему сражаться и одерживать верх,—
Он обманывал всеми способами.
Что касается его искусства разсчитывать верно приливы,
Его знания морских токов и отмелей,
Положение солнца и луны и его лоцманства,
Что подобнаго ему не было от Гулля до Картагены.
Он был отважен и благоразумен, смею в том удостоверить;
Не одна буря трепала его бороду;
Ему хорошо было известно положение всех гаваней
От Готланда до мыса Финистерре
И каждой бухты в Бретани и Испании.
Его судно называлось Магдалиной. (Ст. 390—412.)

Шкипер, или капитан купеческаго судна,—лицо в высшей степени характерное для английской нации, и его описание мастерски исполнено Чосером: все подробности в этом описании замечательно верно отражают действительность. Шкипер едет верхом на кляче, и поэт, от взора котораго никогда не ускользнет никакая мелочь, словами «как умел» желал выразить вошедшую в пословицу неловкость моряков в верховой езде. Прекрасно схвачено его лицо, загорелое от постояннаго действия ветра и солнца, а также его буйный характер. Хоть и славный малый, он не отличается ни миролюбием, ни даже слишком строгой честностью; ибо по ночам не раз отправлялся вскрывать бочонки с бордоским вином, составлявшим груз его корабля, с целью пображничать на счет спавшаго купца, их собственника. Исчисление предметов его разнообразного знания—отмелей, морских токов, маяков и проч., его значительныя сведения в астрономии, все это составляет полную картину науки мореплаванья того отдаленнаго времени,—науки, многия части которой сохранились без изменения и до сей поры. Особенно хорош во всем этом описании стих: «Не одна буря трепала его бороду»: он вызывает в нашей фантазии образ смелаго моряка в борьбе с бурей и придает грубым чертам его величие опасности.

Цеховые

Придерживаясь установленной классификации, мы выведем теперь группу городских ремесленников.

Торговец мануфактурными изделиями и плотник,
Ткач, красильщик и обойщик
Имели все одну одежду
Великаго и богатого цеха.
На них было платье совершенно новое;
Ножи их были обделаны не в медь,
Но изящно украшены серебром,
Так же, как пояса и кошельки.
Каждый из них имел вид почтенного гражданина,
Достойнаго сидеть в думе, под балдахином,
Каждый, за свою мудрость,
Был способен стать альдерменом,
Потому что имел порядочное состояние и доходы.
И это мнение вполне разделяли их супруги.
Иначе они, конечно, заслуживали бы порицания.
Очень приятно называться Madame,
Стоять за всенощной впереди других
И видеть свой шлейф, по-царски несомый. (Ст. .363—380.)

Здесь не дело—распространяться об экономическом, политическом и филантропическом значении средневековых ремесленных цехов, сформировавшихся среди возникающей буржуазии во имя того же стремления слабой личности сомкнуться в более или менее солидную коллективную единицу, которое так понятно в эпоху средних веков и проявляется на каждом шагу в организации их общественной жизни. Лучше обратим внимание на то, что Чосер умел оценить всю характерность ремесленнаго цеха для средневековой культуры, отметил этот факт и, несмотря на сравнительную краткость изображения представителей его, дал нам почувствовать их специфическое настроение: почтенные, трудолюбивые, состоятельные буржуа, которых жены не прочь потягаться с аристократками...

Мельник

Пред нами—классическая фигура, даже среди классических фигур Чосера, популярнейший из его героев в Англии, непременный представитель табардской компании во всех хрестоматиях по английской литературе,—мельник, личность живая и коренастая, которую только и могла породить английская нация, физически столько же сильная, сколько и умственно.

Мельник был дюжий мужик,
С сильными мускулами и крепкими костями;
Это он доказывал тем, что побеждал всех,
И за кулачный бой получал всегда барана.
Он имел широкия плечи, короткое, но плотное туловище.
Не было ворот, которыя бы он не мог сбить с петлей
Или проломить, ударив в них с разбега головой.
Борода его была рыжая, как шерсть свиньи или лисицы,
И притом широкая, как лопата.
На самом кончике его носа выросла
Бородавка, из которой выходил пучок волос,
Рыжих, как щетина в ушах свиньи;
Ноздри его были черныя и широкия.
(Он имел кортик и маленький щит).
Рот его был величиною с отверстие печи;
Он был забияка и балагур
И говорил большею частью грязныя шутки и пакости.
Отлично умел он воровать рожь и брать пробную долю,
И однако, ей-Богу, был у него золотой палец.
На нем был белый кафтан и синяя шапка.
Он умел искусно играть на волынке,
И под звуки ея мы вышли из города. (Ст. 547—568.)

Всегда и везде мельник есть главное и живописное лицо сельскаго общества. Обыкновенно самый богатый из всего населения, он часто бывает героем разнаго рода приключений и отличается скорее веселыми распутством и забиячеством, чем строгою честностью, уже потому, что самое ремесло его представляет и искушение, и вместе возможность к похищению ржи, вверенной ему для размола. В старинные годы мельник, сверх определенной платы деньгами за пользование его мельницей и трудом, имел право взимать известную долю с каждаго мешка ржи, привозимаго на мельницу. Так как за количеством этого побора было чрезвычайно трудно уследить, то мельника почти повсеместно обвиняли в том, что он воровал не одну пригоршню муки. Хотя мельник Чосера довольно резко назван таким же вором, как и вся его братия, тем не менее о нем сказано, что у него большой палец из золота. Это выражение заключает в себе намек на старинную английскую пословицу, которая говорит, что «у честнаго мельника большой палец из золота», т. е. что честный мельник вовсе не существует. Большой палец мельника, вследствие постоянной поверки посредством него качества размола муки, составляет характеристический признак людей этого ремесла, будучи более, чем у других, широк, плосок и гладок».

Хлебопашец

Рядом с мельником мы поставили хлебопашца, родного брата того сельскаго священника, симпатичная личность котораго нами уже известна.

С ним был земледелец, родной его брат,
Который вывез в поле не одну телегу навоза.
Он был истинно хороший хлебопашец,
Живший в согласии и совершенной христианской любви.
Выше всего любил он Бога, любил Его всею своею душой,
Безразлично, была ли ему от того прибыль или потеря:
А после любил ближняго, как самого себя.
Он был всегда готов молотить или пахать, или боронить
Ради Христа, для каждого беднаго соседа
Безплатно, если только имел возможность.
Десятину свою он отбывал честно и охотно
Как своею работой, так и своим имуществом.
Он был в блузе и ехал на кобыле. (Ст. 531—543.)

Этот портрете не менее важен для характеристики английских идеалов, чем и портрет мельника: он знаменует собою ту глубоко-религиозную настроенность нации, которая делает Библию любимым чтением английскаго народа и постоянно готова принять формы аскетическаго пуританизма XVII века.

Пред нами прошли отнюдь не все действующия лица Кентерберийских разсказов Чосера: по разным причинам оставлены в стороне еще несколько фигур, изучение которых могло бы пролить не мало света и на средневековую культуру, и на переход ея к новому времени, и на широту кругозора Чосера, и на удивительное могущество его творческаго гения. Таковы продавец индульгенций, пристав церковного суда, эконом юридического факультета, управляющий богатого аристократа, горожанка из Бата,—одним словом, типы, из коих создание каждаго в отдельности сделало бы честь любому художнику первой величины. Только отметив их присутствие в гениальном произведении английскаго поэта для того, чтобы указать на все неисчерпаемо-богатое содержание его, обратимся к центральной фигуре, которая объединила вокруг себя всю компанию, собравшуюся в гостинице Табарда,—к самому содержателю гостиницы, Гарри Бэйли.

Гарри Бэйли

Немного стихов посвятил ему Чосер в Общем прологе: зато он будет непременным героем каждаго частного пролога, о которых речь впереди.

Наш трактирщик был видный мужчина,
Достойный сделаться дворецким в любом замке.
Это был толстый человек с заплывшими глазами;
Более красиваго горожанина не было на Чипе;
С смелою речью, благородный и хорошо воспитанный,
Он имел все достоинства.
И притом он был веселый малый,
И после ужина начал смеяться
И держал веселыя речи.. (Ст. 752—702.)

Фигура эта в культурном отношении (в художественном, само собою разумеется, как все у Чосера) представляет явление весьма интересное. Гарри Бэйли—тип того буржуа, олицетворение той настроенности, которая в средние века выработала литературу французских фаблио и итальянских новелл. Ему присуще то же жизнерадостное миросозерцание, та же ненасытная потребность чего-нибудь смешного и забавного, которую мы отметили в названной литературе, и которая не погибла под давлением средневековаго аскетизма, а с торжеством вышла из борьбы и взрастила итальянский гуманизм. Нужно проследить тип трактирщика через все произведение для того, чтобы понять, как любит он похохотать от души по поводу какого-нибудь веселого похождения, как препирается с благородными, которые требуют все глубокого и нравоучительного. Так, в прологе к разсказу продавца индульгенций происходит следующая сцена.

Выслушав разсказ доктора о несчастной Виргинии, трактирщик говорит ему:

Ты так опечалил мне сердце,
Что с ним чуть не приключился «порок»,
Но—вот тебе Христос!—у меня есть лекарство против печали:
Или хлебнуть малую толику пенистаго эля.
Или прослушать какой-нибудь веселенький разсказец...
Эй, bel amy, господин продавец индульгенций,
Угости-ка нас скорее какою-нибудь шуточкой...
Но тут подняли крик все благородные:
Нет, нет, не давайте ему говорить пакостей!..
Лучше разскажите нам что-нибудь нравоучительное
И глубокое, и тогда мы с удовольствием послушаем. (Ст. 12245—12250.)

Если Гарри старается всегда сам быть веселым, а на случай печали имеет двух утешителей, хорошую пирушку или забавную повестушку, то, с другой стороны, малейшая наклонность его собеседника к задумчивости, сосредоточенности, серьезности уже неприятна ему, и он журит за это клерка, сельского священника, самого автора разсказов (он тоже быль в числе богомольцев, собравшихся в Табарде). Главное, смотри весело на мир Божий,—говорит он,—не теряй хорошего расположения духа, и тогда все будет прекрасно. Такова философия трактирщика, которую он высказывает в прологе к повести монастырского священника...

Тут обратился наш трактирщик с развязною речью
К монастырскому священнику и сказал:
Сюда, отец, сюда, сэр Джон,
Разскажи нам что-нибудь такое, от чего бы взыграли наши сердца.
Будь весел, хоть ты и едешь на кляче;
Что за беда, если она худа и жалка!
Ведь она тебя возит! А больше ничего и не нужно,
Кроме одного: никогда не унывай! (Ст. 14814—14821.)

После этого понятно, что взгляды трактирщика совершенно тождественны с сатирическими выходками новелл и фаблио: те же насмешки над монахами, иногда весьма резкия и безцеремонныя, те же замечания насчет слабостей, свойственных женскому полу, иногда весьма ядовитыя, и т. д. Для примера вот один из этих новеллистических мотивов, которыми так богато неистощимое балагурство Гарри Бэйли. Предлагая бенедиктинцу разсказать что-нибудь, трактирщик мимоходом замечает:

Но, извините, я не знаю вашего имени;
Должен ли я называть вас Дон-Джон,
Иль Дон-Тома, иль Дон-Альбан?
Я не знаю также, из какого вы дома, каких вы родителей.
Во всяком случае, твоя кожа не дурно выхолена;
На богатом пастбище откормлен ты
И вовсе не похож на постника иль духа. (Ст. 13935—13940).

С каким бы, думается, удовольствием прочитал такой человек Декамерон Боккаччио, с каким бы оживлением потрепали по плечу простака Каландрино и, конечно, подобно Бруно и Буффальмакко, сыграли бы с ним какую-нибудь «новеллу», т. е. забавную штуку! Сочувствуя от души веселому настроению фаблио и их бойкой сатире и осыпая похвалами тех путников, разсказы которых приближались к этой литературе, трактирщик сочувствует и реалистической манере творчества фаблио и убедительно просит каждаго повествователя выражаться, елико возможно, проще и яснее; в этом отношении особенно любопытно обращение Гарри Бэйли к знакомому нам студенту.

Сэр клерк оксфордский, сказал тут наш трактирщик,
Вы едете так тихо и скромно, точно девушка,
Которая сидит за свадебным столом.
От вас сегодня я не слыхал еще ни слова:
Я полагаю, вы погружены в какую-нибудь философию;
Но всему свое время, говорил Соломон.
Ради Бога, проясните свою физиономию,
—Теперь не время для размышлений—
Лучше расскажите нам что-нибудь повеселее:
Назвался груздем, так, по пословице,
Полезай в кузов!
Да только, пожалуйста, не проповедуйте, как отцы монахи постом.
Чтобы заставить нас плакать о наших старых грехах;
Смотрите, чтобы наше повествование нас не усыпило.
Итак,—что-нибудь в забавном роде,
А ваши термины, образы и фигуры
Поберегите в запасе—на тот случай, если вам придется говорить
В высоком стиле, как пишут бумаги королям.
Теперь же, я вас прошу, выражайтесь совершенно ясно,
Чтобы мы могли понять, что вы будете разсказывать. (Ст. 7877—7896.)

Как видим, в области литературной критики Гарри Бэйли подает руку новому времени, и интересно наблюдать за тем, какия кислыя гримасы строит он, когда в силу очереди приступает к разсказу какая-нибудь ученая персона: уж он предчувствует всевозможныя реторическия фигуры, нравоучительныя сентенции и прочия прелести высокаго стиля, навевающаго на слушателя скуку великую,—и как приободряется он, когда на смену учености и учительности выступает совершенно непритязательное изображение того или другого эпизода из действительной жизни.

Прекрасно изобразил Чосер это столкновение двух противоположных течений средневековой литературы в прологе к разсказу шкипера. Трактирщик просит сельскаго священника разсказать что-нибудь,—по обычаю средних веков, уснащая свою речь самою нелепою божбой; священник оговаривает его... О, люди добрые, вопит Гарри, сейчас мы услышим суровую проповедь!

Клянусь душой отца, этому не бывать!—
Сказал тут шкипер.—Мы не дадим ему здесь проповедывать.
Читать библию или поучение.
Мы все веруем в Великого Бога;
Он только поселил бы раздор между нами,
Посеял бы плевелы в нашу чистую пшеницу.
Итак, господин трактирщик, заявляю, что
Моя любезная особа разскажет теперь повесть,
И я прозвоню вам в такие веселые колокольчики,
Что разбужу всю честную компанию;
Но тут не будет философии,
Медицины или тонкостей юриспруденции
В моем брюхе немного латыни!.. {Ст. 12903—12930.)

Итак, вот какого рода человек поставлен гениальным поэтом во главе общества,—да и кому же стать, как не ему? Все его окружающие односторонни, все смотрят в угол, и ни один не видит действительности так, как она есть: один самоотверженный энтузиаст, которого можно безпрекословно обобрать до нитки, другой превратился в сухую палку, собирая жалкия копейки; иной стыдлив, как красная девица, а иной безстыден, как четвероногое животное; кто хандрит, кто корчит из себя аристократа... Только он один, Гарри Бэйли, питомец всегда оживленной гостиницы, куда сходятся все дороги, смотрит на мир по-человечески и ловко подсмеивается над страстями и страстишками собравшейся подле него ватаги. Одним словом, мы приходим к тому же, с чего начали,—Гарри Бэйли это здравомысл Чосеровой комедии, излюбленное дитя его творческаго гения, быть может, единственная личность, которой он сочувствовал вполне, со всеми ея достоинствами и недостатками, и без всякаго быть может, а действительно единственная личность, в которой конкретно и художественно отразилось забитое в средние века веселое настроение человека.

Рамка Кентерберийских разсказов

Этому-то весельчаку и шутнику и принадлежит мысль, за которую с такою охотой ухватилось все табардское общество,—сократить скуку путешествия очередными разсказами. К сожалению, место не позволяет нам заняться анализом этих разсказов: приходится ограничиться общими фразами, которыя немного скажут людям, не читавшим Чосера.

Разсказы

Как уже было замечено по поводу Общаго пролога, Чосер сумел подняться в Кентерберийских разсказах до той высоты миросозерцания, что отнесся к средним векам с тем объективным любопытством, с каким к ним может отнестись только человек новаго времени. Великий английский поэт сделал в своем безподобном произведении с средними веками то же, что пытается сделать с ними предлагаемая читателю хрестоматия, которая удалена от этих веков почти на 500 лет! Отсюда—необычайная широта культурно-исторической картины, раскинувшейся пред его очами, необычайная широта, соответствующая необычайному росту нравственной личности самого поэта.

Его Кентерберийские разсказы—энциклопедия важнейших мотивов средневековой жизни: и религиозный энтузиазм, и рыцарская куртуазия, и животный инстинкт, чтобы не говорить о других мотивах, не столь крупных, или соприкасающихся с тремя упомянутыми,—все это оставило по себе глубокие следы в хрестоматии Чосера; такими образом мы имеем возможность отчетливо представить себе все эти явления, и притом с точки зрения не только положительной, но и отрицательной. Так, напр., охарактеризовав присущее духовенству миросозерцание легендами, поэт приводит затем ряд повестей, в которых изображается падение церковно-аскетических идеалов.

Но мало указать на глубокомысленное общекультурное содержание Кентерберийских разсказов; они являются в то же время великою симфонией поэтическаго творчества средних веков. Все литературные роды, излюбленные у средневековой публики: и религиозная легенда, и рыцарская поэма, и буржуазная новелла, и античная мифология, и восточная сказка, и животная сага, и моралистический трактат, и народный романс, и церковная проповедь,—все это, со всеми свойственными каждому роду особенностями содержания и формы, находим мы на страницам. Чосеровой хрестоматии...

И находим не в виде мертвых, отвлеченных трактатов, между которыми общего лишь то, что они сшиты вместе одною ниткой, а в виде живой, конкретной картины, в виде одной громадной комедии, с действующими лицами, художественно очерченными и приведенными в истинно драматическия отношения между собою. В прологе, предпосылаемом каждому разсказу, мы можем следить за тем, как тот или другой путешественник наталкивается на мысль о том или о другом разсказе, какое впечатление производит его разсказ на слушателей и как это впечатление влияет на содержание следующей за ним повести...

Заключение о Чосере

По отношению к Кентерберийским разсказам Чосера за нами остается один долг—подвести итоги своему разсуждению об этом великом произведении английской литературы.

Подобно Боккаччио, Чосер исходит из того же настроения, которое не было господствующим, но которому суждено было сделаться таковым. В этом между ними—сходство, а разница в том, что точка зрения Чосера гораздо шире, чем Боккаччио. Между тем как Боккаччио, проникшись этими настроением, изображает триумф жизнерадостнаго миросозерцания над угрюмым воздержанием и затрогивает окружающую среду лишь постольку, поскольку ему нужна была сцена для постановки этого комическаго триумфа, Чосер широко и вольно заносит на страницы своего произведения всю средневековую жизнь и поднимается до способности наслаждаться спокойным ея созерцанием и изучением: рядом с рыцарем поэт выводит мельника, рядом с монахом или священником—человека коммерции: у каждаго из них под влиянием известных условий сформировался известный склад мышления и чувствований,—Чосер изучает этот склад и посвящает нас в результаты своего изучения. Он, следовательно, объективнее Боккаччио: его объективизм проявляется не только в обработке сюжета, но, как у Шекспира, и в выборе его, между тем как Боккаччио в выборе сюжета—субъективнейший писатель, какие только существуют в литературе. Тем не менее, несмотря на этот объективизм Чосера, все-таки чувствуется, что он только тогда бывает совершенно в своей тарелке, когда вращается в области новеллистическаго настроения своего возлюбленнаго Гарри Бэйли, и эти разсказы его из обыденной жизни, исполненные в чисто-реальном стиле, представляют верх художественной изобразительности. Конечно, приложение реалистической манеры творчества к такой неопрятной эпохе, как средние века, несколько рискованно, но что же делать—нс перекрашивать же мельника, не искажать же его милости!..

Общий вывод о Бокаччио и Чосере

Обобщая свои размышления над поэтическою деятельностью Боккаччио и Чосера, как предшественников Возрождения, мы приходим к следующему заключительному выводу.

В лице Боккаччио и Чосера и наиболее развитых из них современников с глаз мыслящаго человека ниспадает пелена энтузиазма, морализации, аллегорий и символики, он озирает мир Божий так, как он есть, со всеми его трагическими и комическими явлениями, со всеми его душевными и телесными запросами, и не проклинает его, а, напротив, становится на его сторону и начинает знакомиться с ним; развивается свободное от всяких предразсудков критическое отношение к окружающему, а с тем вместе оказывается возможным и действительный прогресс в частной и общественной жизни. Итак, реализм, критицизм, сокращение сословности, движение вперед.

М. Смирнов.