LXXXVI. Роджер Бэкон

Значение Бэкона в истории средневековой мысли

Роджер Бэкон замечателен в истории средневековой мысли, во-первых, тем, что он еще в XIII веке поднял знамя того возстания против опиравшагося на Аристотеля схоластическаго метода мышления, которое достигло своего кульминационнаго пункта лишь гораздо позже; сначала в лице итальянских физиков и философов XVI века (Телезия, Патриция, Джиордано Бруно и др.), а затем в деятельности Петра Рамуса и лорда Франциска Бэкона Веруламскаго. Предвосхищая основную мысль последняго, Р. Бэкон горячо отстаивает права опытного метода, доказывает необходимость не ограничиваться схоластическим выведением умозаключений из непроверенных общих положений, а обратиться к прямому, опытному изследованию природы. В связи с этим Р. Бэкон заслуживает внимания, во-вторых, как самый выдающийся естествоиспытатель средних веков, как единственный самостоятельный мыслитель в области естественных наук, бывших тогда почти в полном пренебрежении.

Скажем сначала об общем состоянии средневековой науки и ея методов.

Схоластическое мышление. Аристотель.

Средневековая наука и философия воспитались (помимо св. Писания) на греко-римской древности, преимущественно на Аристотеле(1). Аристотель быль непререкаемым авторитетом для схоластиков; он назывался просто phiolosophus, был как бы единственным философом, несравнимым со всеми другими. Схоластики сами называли себя его учениками, «перипатетиками»; они усвоили себе не только его теории, но и его метод—со всеми их достоинствами и недостатками.

Аристотель, завершивший своею философией блестящее развитие греческой мысли классическаго периода, создал мировоззрение, которое, при всей своей стройности и выработанности, страдало в некоторых отношениях большими недостатками. А именно, прежде всего, мышление Аристотеля слишком подчинялось популярной речи или обычному словоупотреблению: вместо того, чтобы наследовать, что именно есть в действительности, он часто обращается к языку и ищет указаний на факты в словах. Из греков вообще почти никто не знал ни одного языка, кроме своего родного; поэтому им было чрезвычайно трудно различать такия вещи, которыя смешивал их язык, и соединять умственно те, которыя он различал,—и научныя изследования греческих философских школ и их средневековых последователей (схоластиков) представляют собою немногим больше простого выделения и разложения понятий, связанных с терминами популярной речи: все эти мыслители думали, что, определяя значение слов, они могут познакомиться и с фактами. Другою важною причиной ошибок Аристотеля служило общее ему со многими мыслителями древности и средних веков мнение, будто к природе приложимы те понятия, которыя выработаны людьми для явлений нравственнаго порядка: понятия блага, совершенства, красоты и т. п.; дальше мы увидим примеры ошибочнаго пользования такими понятиями со стороны Аристотеля. Далее, надо указать еще и на то, что Аристотель обращал недостаточно внимания на тот фактический материал, которым он пользовался для построения своих теорий. Так, приводимые им факты не всегда точны и полны—потому ли, что сам он впадал при наблюдениях в ошибки или потому, что он слишком полагался на чужия описания. Опытов он тоже производил далеко недостаточно; так, например, в подтверждение того, что некоторые органы животных могут возстанавливаться, он ссылается на опыт, который будто бы показывает, что у молодых птиц глаза вырастают вновь, если их вырезать; само собою разумеется, что опыт (если бы его Аристотель действительно произвел) дал бы противоположный результат. Часто под видом показаний наблюдения и опыта, Аристотель приводит просто ходячия розсказни: так, он говорит, будто у льва шея состоит не из позвонков, а из одной цельной кости, будто у крокодила верхняя челюсть подвижна и т. п.

Эти недостатки учений Аристотеля особенно заметны на его механических и физических теориях. Вот несколько примеров таких ошибочных разсуждений. «Пустоты нет и быть не может»... Это положение Аристотель доказывает таким разсуждением: пустота есть лишение или отрицание вещества, своего рода ничто; в «ничто» нет и не может быть никаких частей, никаких различий; поэтому и в пустоте не может быть никаких различий, а следовательно, и различий между «верхом» и «низом»; а раз в ней нет ни верха, ни низа, конечно, и тела не могут двигаться в ней ни «вверх», ни «вниз»; между тем движение тел вверх и вниз мы называем присущими их природе, естественными для них. Следовательно, эти движения должны всегда существовать; а так как их нет и не может быть в пустоте, то пустота невозможна.

Или вот еще одно разсуждение Аристотеля: мировая сфера вращается на своей оси; ее вращает «Первый двигатель», являющийся причиною всякаго движения в мире, но сам неподвижный... Где находится этот Первый двигатель: в центре мира или на его внешней поверхности? На внешней поверхности, решает Аристотель: ибо внешняя поверхность мира движется быстрее его внутренних частей; а более быстрое движение можно объяснить только большею близостью к источнику движения.

В начале своего сочинения «О небе» Аристотель доказывает совершенство мира так: «тела, из которых состоит мир, имеют три измерения; а три есть самое совершенное число: это—первое из чисел, потому что единицу мы не можем считать «числом»; о «двух» мы говорим «оба»; три же есть первое число, о котором мы говорим все; кроме того, оно имеет начало, средину и конец» и т. д., и т. д.

Недостатки схоластики

У схоластиков все вышеуказанные недостатки были еще сильнее, чем у Аристотеля: их грубое мышление не было в состоянии разобраться и в том, в чем легко разбирались тонкие и проницательные греческие мыслители.

Кроме того, самое происхождение схоластики загораживало от нея прямое изследование природы, направляя ея силы на изучение книг, а не действительности, авторитетов, а не фактов. Схоластика возникла из необходимости развить, истолковать и обосновать учение о религии по правилам аристотелевской логики; но уже вскоре она признала Аристотеля своим вторым (после св. Писания) авторитетом и стала соединять в единое целое мировоззрение оба свои источника, стала приспособлять Аристотеля к св. Писанию, обрабатывать его с точки зрения христианскаго вероучения. При этом схоластике приходилось, конечно, особенно часто прибегать к истолкованиям, к соглашениям, к подсчитыванию авторитетов и т. п., и изучение самой действительности, стоявшее еще довольно высоко у Аристотеля (несмотря на все его промахи), у схоластиков отошло совсем на задний план.

Заслуги схоластики

Правда, на этом трудном и неблагодарном поприще истолкования чужих мыслей схоластики обнаружили такую силу, тонкость и точность логической мысли, такую умственную ловкость и изворотливость, что, хотя они добыли мало действительно ценных приобретений для общей сокровищницы человеческаго знания, зато они воспитали в своих современниках благородное стремление к умственной деятельности и крепкую логику, точность языка и последовательность мышления. Схоластика для своего времени была, несомненно, большим шагом вперед: она защищала права мысли и сама часто за них страдала; она воспитывала в своей трудной школе пастырей и учителей церкви, простых священников и пап, проповедников и ученых, легистов и правителей, и через них влияла на весь строй общественной и церковной жизни, на нравы и понятия, на идеалы и жизненный обиход сред- них веков; она создала и выростила для своих потребностей университеты и через них установила тесное общение и благоприятную среду для быстраго распространения новых умственных запросов и новых идей; она объединила в умственном отношении всю Западную Европу так же, как католицизм и власть римскаго папы объединяли ее в отношении религиозно-церковном, как латынь—в отношении языка.

Но, повторяем, несмотря на эти заслуги, схоластика носила в себе все недостатки аристотелевскаго мышления, притом еще в усиленной степени, сравнительно с Аристотелем. И вот, едва ли не первым, кто ясно увидел эти недостатки, кто разоблачил их и указал средства для их исправления, был гениальный францисканский монах Роджер Бэкон.

Р. Бэкон

Р. Бэкон, по происхождению англичанин, родился около 1214 г. близ Ильчестера (в графстве Сомерсет). Он происходит из зажиточной рыцарской семьи, учился в Оксфордском университете, где в то время наиболее видными профессорами были выдающийся математик Адам Марч и Роберт Гросстет(2) (Grossum Caput, Greathead, Grossetete—Большеголовый), впоследствии епископ линкольнский, замечательно разносторонний ученый и в то же время видный политический деятель в эпоху Генриха III. Как Адам Марч, так и Роберт, принадлежали к партии баронов, во главе которой стоял Симон де-Монфор. Напротив, семья Бэконов стояла за короля; братья Роджера Бэкона потеряли даже в этой борьбе свое состояние.

В Оксфордском университете того времени, в отличие от Парижа, преподавание не сосредоточивалось на богословии, а включало и целый ряд других предметов: там были люди, знавшие греческий язык (Роберт Гросстет изучил его, будучи 70 лет от роду), а, вероятно, также и еврейский с арабским; там много занимались математикой, физикой, астрономией, алхимией, производили много опытов; там было довольно сильно влияние арабской философии, которая более, чем аристотелевская, опиралась на опыт.

Философия и наука у арабов

Арабы, особенно при халифах из дома аббасидов, быстро усвоили плоды греческаго просвещения и даже сделали кое-что для дальнейшаго развития науки. С произведениями Аристотеля и других греческих мыслителей арабы ознакомились через сирийских несториан (христианских еретиков, последователей константинопольскаго епископа Нестория), бежавших в V веке от безпощадных преследований византийских императоров в Персию и Месопотамию и там нашедших себе приют. Несториане принесли с собою в Персию и многия из произведений греческой философии в сирийских переводах. В VIII и IX веках по Р. X. были переведены на арабский язык (с сирийскаго) все главнейшия сочинения греческих философов; в это время (особенно при халифе Аль-Мамуне, в начале IX века) Багдад был центром оживленной научной деятельности. В его школах, а также в школах других крупнейших городов: Самарканда, Басры, Каира, Александрии, Кордовы, читались и толковались Платон и Аристотель, новоплатоники, греческие географы, врачи и астрономы, были устроены библиотеки и обсерватории. Представителями арабской науки и философии были по большей части не духовныя лица (как это имело место в Западной Европе), а врачи. Поэтому там изучение античной медицины и естествознания шло рука об руку с изучением философии: Гиппократа и Галена читали и переводили не меньше, чем Платона и Аристотеля. Особенно значительных (по тому времени) успехов арабы достигли в физиологии, химии, механике, оптике, минералогии(3). А. Гумбольдт думал, что в «арабах надо видеть истинных основателей физических наук в том смысле, какой мы тесно соединяем с этим наименованием». По мнению Гумбольдта, арабы первые ввели настоящий научный «опыт»: Аристотель и другие греческие ученые производили только наблюдения. Если даже в этом отзыве и есть преувеличение, то во всяком случае заслуги арабов перед естествознанием довольно значительны, особенно в сравнении с тем, что в ту эпоху сделали для этой отрасли знаний западно-европейские схоластики. Из арабских ученых в багдадском халифате особенно знаменит был Авиценна (980—1038 г.), «князь врачей», в течение нескольких веков бывший авторитетом для европейских медиков; его Canon medicinae был настольною книгой средневековых врачей. Кроме того, Авиценна имел большое влияние как автор философских сочинений, особенно по метафизике и логике, в которых он близко следует Аристотелю. Из испанско-арабских мыслителей особенно большое значение в средневековой Западной Европе имел Аверроэс (1126—1198 г.), написавший ряд комментариев почти ко всем сочинениям Аристотеля и называвшийся поэтому «комментатором». «Аверроизм» в средние века считался еретическою философиею, так как он выводил из Аристотеля противным христианству учения: о вечности мира и материи, о том, что личнаго безсмертия нет, и др.

Евреи знакомят Зап. Европу с Аристотелем и арабской философией

В Западную Европу эта арабская философская литература проникла в самом конце XII и в начале XIII вв. при следующих обстоятельствах. В это время в арабской Испании начались смуты; кордовский халифат стал быстро слабеть и разлагаться... Проснулся и религиозный фанатизм арабов, раньше сдерживавшийся мирным развитием и культурным процветанием Испании. Тяжелее всего приходилось от него евреям, которые стали массами переходить из Испании в южную Францию, принося с собою как свою, еврейскую литературу, так и сочинения арабских и греческих мыслителей (в переводах). Уже и ранее, правда, переводили древния сочинения в южной Италии и в Испании (в Толедо одно время существовала целая коллегия переводчиков). Но теперь, благодаря наплыву новых арабских и еврейских рукописей и людей, знакомых с этими языками, эта переводная деятельность получила новый толчок, и вскоре арабская философская литература стала распространяться и по Западной Европе. Одним из мест, где эта литература была хорошо принята, и был Оксфорд в ту эпоху, когда в нем учился Бэкон.

Надо заметить, что испанские евреи познакомили Европу не только с арабскою философией, но и с Аристотелем—в его полном составе. Дело в том, что до конца XII века в Европе знали в латинских переводах лишь немногия (преимущественно логическая) сочинения Аристотеля. Теперь же были переведены (с арабскаго и еврейскаго) и остальныя его сочинения: по метафизике, физике, психологии, естественным наукам. Появление этих переводов составило эпоху в развитии схоластической философии. Если раньше средневековая философская мысль вращалась преимущественно около таких вопросов, как вопрос о природе универсалий(4), то теперь стала возможною разработка (на основах, данных Аристотелем) всех отделов знания. Поэтому обыкновенно историю схоластической философии и делят на 2 периода: первый (приблизительно до 1200 года) есть период неполнаго знакомства с Аристотелем; второй есть время ознакомления со всеми его произведениями, время полнаго усвоения и переработки учений этого философа.

Торжество философии Аристотеля

Впрочем, Аристотель одержал победу над средневековою мыслью не сразу. Католическая церковь была в самом начале XIII века напугана новыми, пантеистическими ересями, а потому строго запретила не только чтение, но даже и хранение у себя каких бы то ни было сочинений Аристотеля, кроме логических (логическия сочинения его издавна изучались в школах; к тому же знакомство с логическими правилами было необходимо при изучении богословия). Такия запрещения были изданы в 1209 и 1215 годах. Но, несмотря на это, уже в 1231 году папа Григорий IX приказал лучшим из богословов Парижскаго университета «разобрать недавно запрещенныя книги по естественной философии и, тщательно устранивши и исключивши из них всякия заблуждения, остальныя части их допустить к изучению немедленно и без опасений». С этого момента началось преобладание в университетах Аристотелевской философии. Особенно много сделали в этом направлении нищенствующие братья: францисканцы и доминиканцы, которым и принадлежат честь соглашения Аристотеля с учениями католицизма, честь выработки «средневекового мировоззрения»(5).

Бэкон в Париже и Оксфорде

Таково было в общих чертах положение дел в «республике ученых» в то время, когда Р. Бэкон кончил свое учение в Оксфорде. По обычаю того времени, ему теперь следовало отправиться за дальнейшею наукой в центр тогдашней умственной жизни—в Парижский университет. Бэкон так и сделал: он провел в Париже целых 13 лет (1237—1250 г.). Хотя это было цветущее время Парижскаго университета, хотя в нем преподавали тогда наиболее знаменитые ученые из нищенствующих, однако, Бэкон остался совершенно недоволен парижскою наукой: все эти доминиканцы и францисканцы были, по его мнению, невежды, в сравнении с Робертом Гросстетом и другими оксфордскими учителями Бэкона. Бэкона возмущало то, что парижские ученые работают не над источниками знания и мудрости, не над самим св. Писанием, а над разными комментаторами и излагателями, особенно над Liber sententiarum Петра Ломбарда. Эта книга пользуется у них большим вниманием, чем самые источники вероучения. Все эти ученые изучают только чужия мнения; никто из них не знакомится с самою природою, не подвергает ее опытному изследованию...

В 1250 г. Бэкон вернулся в Оксфорд. Через некоторое время умерли его прежние друзья и покровители: Роберт Гросстет скончался в 1253 г., а Адам Марч в 1257 г.,—и Бэкон остался одиноким. По одним сведениям, он именно в это время стал монахом францисканскаго ордена; по другим, он поступил в него значительно раньше. Независимость характера и резкость языка навлекли на Бэкона неудовольствие генерала ордена Иоанна Бонавентуры. Десять лет (1257—1267) провел Бэкон в опале... Все это время он лишь с большим трудом мог продолжать свои научныя занятия, так как невежественные и подозрительно к нему относившиеся монахи смотрели на него, как на чародея, и приходили в суеверный ужас, когда он принимался за свои вычисления и астрономическия таблицы или пробовал научить кого-нибудь наблюдать положение звезд...

Сношения Бэкона с папой Климентом IV

Наконец, судьба сжалилась над ним. В 1265 г. на папский престол был избран, под именем Климента IV, кардинал Гвидо Фулькоди (или, по-французски, Гюи де-Фульк), слыхавший кое-что о Бэконе. А именно, в 1263 или 1264 году кардинал Гвидо Фулькоди, бывший тогда епископом сабинским, приезжал, в качестве папскаго легата, в Англию с целью помирить возставших баронов с королем Генрихом III. В это свое пребывание в Англии Гвидо Фулькоди заинтересовался ученым оксфордским монахом; он много слышал о нем, хотя лично, повидимому, не видал его. Когда же кардинал Фулькоди был избран на папский престол, Бэкон решился напомнить ему о себе и тайком, через одного рыцаря, переслал ему письмо, в котором извещал о своем печальном положении, жаловался на притеснения, которыя он терпит, указывал на упадок науки и на главныя препятствия ея преуспеянию и рекомендовал некоторыя средства улучшить положение дела. Вскоре от папы пришел ответ, в котором папа приказывал Бэкону, не обращая внимания на притеснения, тайно написать и прислать ему сочинение, подробно излагающее вопросы, затронутые Бэконом в его письме.

Положение Бэкона было очень трудное: папа не прислал денег; между тем письменные материалы были дороги, надо было платить переписчику; приходилось бояться и за свой труд, и за сохранение тайны. Но могучая энергия Бэкона превозмогла все: он отказывал себе в самом необходимом, занимал, у кого мог, деньги и, наконец, послал папе с доверенным лицом первое и главное сочинение свое—Opus Majus, а вскоре затем еще Opus Minus и Opus Tertium. Посылая их, Бэкон извинялся, что не может, как того хотел папа, дать сейчас же законченное изложение всей системы знания; все эти три произведения—просто очерки, программы для будущих работ; выработать законченное учение не под силу даже соединенным трудам большого количества хорошо подготовленных ученых.

Внимание со стороны папы сделало более сносным положение Бэкона,—однако, не надолго: Климент IV уже в 1268 г. умер, и на папский престол вступил Григорий X, относившийся враждебно к Бэкону.

Несколько лет, впрочем, его еще не трогали, и до 1278 года он жил большею частью в Оксфорде. Впоследствии здесь хранилось много разсказов о чудесах магии, которыя он будто бы делал, и с некоторым страхом показывали башню, служившую ему обсерваторией, и передавали, как этот монах—один смотрел по ночам на небо, окруженный какими-то приборами и инструментами, чертил круги и т. п. загадочные знаки, что-то вычислял и записывал. За эти-то никому тогда непонятныя наблюдения и вычисления Бэкон и получил прозвание doctor mirabilis («ученый, возбуждающий удивление»).

Бэкон в заключении

В 1277 г. парижский епископ Этьен Тампье объявил еретическими и торжественно осудил более 200 философских положений, бывших в ходу в университетском преподавании того времени и шедших, главным образом, из арабских источников. В числе их были и некоторыя—большею частью, астрологическия—учения Бэкона, который вообще очень высоко ставил астрологию.

Астрология являлась, в сущности, зачаточною формой самой строгой и точной из современных естественных наук—астрономии. Но астрологи того времени, и в числе их Бэкон, шли гораздо далее того, что можно было доказать научными методами, и часто увлекались совершенными химерами. Так, Бэкон говорит серьезно о гороскопах (т. е. о судьбе, выведенной на основании сочетаний созвездий) иудейской, христианской и магометанской религий; высказывает мысль, что самыя религии, их возникновение и падение зависят от сочетаний небесных тел. «Астрономы выводят шесть главных сект: секту Сатурна—иудейскую, секту Марса—халдейскую, секту Солнца—египетскую, секту Венеры—сарацинскую и секту Меркурия... это и есть закон христианский, исполненный мудрости и красноречия, закон пророка, рожденнаго Девой. Секта луны есть секта мерзости и зла, секта антихриста»(6). Христианская религия, по этому странному взгляду, возникла вследствие соединения планет Юпитера и Меркурия; соединение же Луны с Юпитером послужит будто бы причиною полнаго уничтожения всех религиозных верований. За такия еретическия мнения Бэкон был в 1278 г. посажен в заключение, из котораго вышел только через 14 лет—семидесяти восьмилетним стариком. Силы его были совершенно надорваны, и в 1294 г. он умер.

Бэкон как обличитель современников

Преследования, которыя терпел Бэкон, объяснялись, впрочем, не одними его астрологическими заблуждениями; его преследовали за тот дух резкаго протеста, критики и отрицания средневековых форм жизни, который жил в нем. Бэкон смело указывал на те недостатки и пороки, в которых погрязало все тогдашнее духовенство, долженствовавшее служить примером для мирян. «Везде царит полнейшая испорченность, начиная с самаго верха,—говорит он.—Святой престол стал добычей обмана и лжи; справедливость гибнет, мир нарушается, постоянно совершаются возмутительныя вещи (scandala). Нравы там развращены; там царствует гордыня, процветает стяжательность, зависть гложет людей, роскошь позорит весь папский двор, там всеми овладела прожорливость... Вот уже несколько лет святой престол пустует из-за интриг, зависти и происков честолюбия... Если таково положение главы церкви, то каковы же члены?! Посмотрите на прелатов, жадно собирающих богатства; не заботясь о вверенных им душах, они хлопочут за своих родственников и мирских друзей... или на коварных законников, смущающих весь мир своими наветами. Между тем труженики, всю жизнь занимающиеся философией и теологией, у всех в презрении!.. Посмотрите, далее, на монахов всех орденов без исключения; как сильно отклонились все они от того, чем они должны были бы быть! как страшно упали, как много потеряли новые(7) ордена из своего прежняго достоинства! Все духовенство предано гордости, роскоши, жадности. Клирики, где только они ни соберутся в большом числе: в Париже или Оксфорде, смущают всех мирян побоищами, безчинствами и прочими пороками... Князья, бароны и рыцари притесняют и грабят одни других, разоряют своих подданных безконечными войнами и поборами; им нравится присвоивать себе чужое добро—даже чужия герцогства и королевства, как мы это видим в наши дни. Ведь известно, что король Франции и совершенно беззаконно отнял у короля Англии обширныя владения(8). Точно так же и Карл совершенно разгромил наследников Фридриха(9). Никто не заботится о том, что будет и как будет; никто не делает различия между правом и нарушением права,—всякий стремится только к исполнению своих желаний... Народ, уже раздраженный князьями, ненавидит их и потому, где только может, выходит из подчинения им,.. О купцах и ремесленниках нет даже и речи: все слова и поступки их—безмерная ложь и обман»(10). «Бог, конечно, по своей безпредельной благости, долготерпению и мудрости, не сразу наказывает род человеческий: Он отсрочивает наказание, пока не исполнится мера неправды, которой уже нельзя и не следует далее терпеть. Так, в книге Бытия мы читаем, что Бог не хотел отдать патриархам обетованную землю, потому что не исполнилась еще мера неправды аморроеев; когда же она исполнилась, тогда Бог через сынов Израиля, вышедших из Египта, изгнал неверных и недостойных. Точно так же и согрешивших сынов Израиля Он не тотчас изгнал, а многократно предупреждал их о своем гневе. Но, в конце концов, Он изгнал их из дарованной им земли, и они ушли в плен Вавилонский. И достаточно покарав их, Он привел их обратно в землю их... и, наконец, окончательно погубили вероломных иудеев через Тита Веспасиана, так как в это время уже исполнилась мера неправды иудеев... Так и в наше время исполнилась мера злобы человеческой, и нужно, чтобы справедливый папа со справедливым государем, меч материальный с мечом духовным, очистили церковь. Иначе она будет наказана явлением Антихриста, страшным возмущением, раздорами христианских государей, нашествием татар, сарацин и других царей Востока»...(11)

Понятно, что такия смелыя обличения не могли пройти даром безпокойному и непокорному францисканскому монаху... Насколько мог, он защищался против возможных (и, вероятно, действительно выставлявшихся против него) обвинений, указывая на то, что даже святые люди часто бывали несправедливы к новым идеям, что они не понимали их и их представителей. «Новыя идеи всегда встречают возражения даже со стороны святых и хороших людей, мудрых в других отношениях: Аарон и Мариам противились Моисею, как писано в книге Чисел, и однако Аарон—святой и Мариам также. Святые осудили перевод Библии бл. Иеронима и звали его исказителем и фальсификатором Писания. Бл. Августин осыпает его порицаниями, и другие святые осмеивают его. Но по смерти Иеронима перевод его превозмог, и ныне им пользуется все латинское христианство... Сорок лет тому назад богословы, парижский епископ и все тогдашние ученые осудили и предали отлучению Физику и Метафизику Аристотеля, ныне всеми признаваемыя за здравое и полезное учение. Много, конечно, было святых и добрых между иудеями, когда распят был Господь, и однако все оставили Его, кроме Матери, св. Иоанна и Марии, да и то одна Мать Божия имела, как говорят, настоящую веру»...

Бэкон как критик схоластическаго мышления и защитник опыта

Главное значение Бэкона, главная историческая заслуга его, как мы уже говорили,—в том, что он был едва ли не первым выдающимся критиком средневековой схоластики: он первый указал ея недостатки и предложил реформу научных методов, с которой необходимо должна была начаться общая реформа науки.

«Четыре, в высшей степени заслуживающия порицания, вещи составляют помехи делу истины, говорит Бэкон. Они стоят на дороге всякому мыслителю и едва позволяют кому бы то ни было достигнуть настоящей мудрости. Вот эти помехи: преклонение перед неосновательными и недостойными авторитетами, долговременная привычка (к известным мнениям), неосновательность суждений толпы и, наконец, скрывание (учеными) своего невежества, вместо котораго они выставляют напоказ свою призрачную мудрость... От этих язв происходит все зло человеческаго рода; благодаря им, люди не знакомятся с наиболее полезными, великими и прекрасными памятниками мудрости и тайнами всей наук и искусств. Еще хуже то, что этот четвероякий призрак мешает людям понимать свое собственное невежество: они, напротив, всячески прикрывают и отстаивают его и потому не находят от него лекарств. Самое же худшее—то, что, сидя во мраке заблуждений, они уверены в том, что живут в полном свете истины. Поэтому самую чистую истину они считают крайнею ошибкой, самое превосходное—не имеющим никакой цены, самое великое—ничего не стоющим и, напротив, прославляют решительно ложное, хвалят дурное, превозносят в своем ослеплении негодное... Где имеют силы три первый помехи знанию, там не действует ни разум, ни право, ни закон, там нет места для правды, там не имеют силы предписания природы, искажается порядок вещей, господствует порок, добродетель исчезает, там царствует ложь и гибнет истина»(12).

Переходя далее к первой из перечисленных помех знанию—к господству авторитета, Бэкон оговаривается, что он имеет в виду «никоим образом не тот обоснованный и истинный авторитет, который дан Богом церкви или сам собою проявляется в святых философах и совершенных пророках вследствие их заслуг и достоинств, так как они, в пределах человеческой возможности, усвоили себе мудрость». Бэкон говорит «о том авторитете, который без соизволения Божия насильственно присвоили себе многие в мире сем—не за мудрость свою, но по своей притязательности и страсти к славе. Неопытный же народ соглашается признать такой авторитет за многими—на свою собственную погибель... Ибо, по Писанию, за грехи народа часто царствует лицемер. Итак, это—софистические авторитеты необразованной толпы, так же похожие на истинные авторитеты, как каменный или нарисованный глаз похож на настоящий: то же название, но сущность другая»(13)...

Едва ли может быть сомнение в том, что в этом обличении Бэкон имел в виду признанных руководителей средневековой мысли, схоластиков.

В противоположность таким ложным авторитетам, Бэкон защищает право самостоятельнаго и непосредственнаго изследования, право опыта. Главною причиной научнаго безплодия и безсилия схоластики является, по его мнению, недостаток у нея свободы при изследовании таких предметов, относительно которых верховным судьей должно быть опытное изследование.

«Есть три источника знания,—говорит он: авторитет, разум (или отвлеченное разсуждение, ratio) и опыт. Однако, авторитет недостаточен, если у него нет разумнаго основания, без котораго он производит не понимание, а лишь принятие на веру; мы верим авторитету, но не через авторитет понимаем. И разум (отвлеченное разсуждение) один не может отличить софизма от настоящаго доказательства, если он не может оправдать свои выводы опытом»... «Доказательство (arguinentum) умозаключает и нас заставляет умозаключать относительно даннаго вопроса; но оно не удостоверяет и не устраняет сомнений, не успокаивает духа в созерцании истины, если дух не найдет ея при помощи опыта»... Опыт один дает настоящее и окончательное решение вопроса, и хотя бы «человек, никогда не видавший огня, имел достаточное доказательство (probavit per argumenta sufficientia), что огонь жжет, портит и разрушает вещи, все же дух его не успокоился бы на таком знании и он не сталь бы избегать огня, пока не положил бы в огонь руку или какой-либо горючий предмет и не убедился бы через опыт в том, что он узнал из доказательств. После же опыта сожжения чего-либо дух приобретет уверенность и успокаивается в сиянии истины (in fulgore veritatis)».

Пренебрегая опытом и не проверяя им своих утверждений, ученые пишут, а толпа считает за доказанное, множество ложных положений. Так, говорят, «будто алмаз нельзя расколоть иначе, как с помощью козлиной крови. И теологи, и философы повторяют это; между тем, ни разу еще не было удостоверено, что действительно можно это сделать при помощи козлиной крови, а без нея делается очень легко. Я видел это своими глазами,—говорит Бэкон. Да это и необходимо, так как драгоценные камни нельзя шлифовать иначе, как алмазным порошком... Далее, распространено также мнение, будто теплая вода быстрее замерзает в сосуде, чем холодная, и это доказывают тем, что противное возбуждается противным, подобно встречающимся врагам. А на опыте удостоверено, что холодная вода замерзаете скорее». Таким образом, истинный метод науки, по учению Бэкона,—опытный, проникающий в глубь вещей и доходящий до познания причин явлений.

Но как же быть, если этот опыт будет противоречить старинным, общепризнанным авторитетам. По мнению Бэкона, надо идти дальше древних: надо уважать их мнения,—но, ведь, и они были люди и много раз ошибались; притом современные ученые гораздо богаче их знаниями и опытом, так как они унаследовали и весь опыт прежних поколений. «Сам Аристотель, что бы там ни говорили, не знал всего на свете: он сделал то, что было возможно для его времени, но и он не достиг предела мудрости»... Бэкон был уверен, что настанет время, когда и его эпоха будет считаться невежественною, вопреки гордой уверенности схоластиков, говорящих, что наука закончена и дальше идти некуда.

Бэкон сознавал все трудности, мешавшия в его время широкому и разностороннему изучению природы при помощи «философскаго» опыта... Что мог сделать он, одинокий труженик, бедный, всеми гонимый и подозреваемый чуть не в колдовстве монах?! «Счастливый Аристотель!—говорит он,—его царственный ученик отдал в его распоряжение свои богатства и множество помощников, которые по всем странам мира искали ему животных и растений для его научных трудов...» Задачу своей жизни, своего труда Бэкон видел только в том, чтобы указать другим правильные методы для работы и вообще средства, ведущия к цели. Для быстраго и плодотворнаго развитая науки нужна, по его мнению, поддержка со стороны папы или могущественнаго государя. Тогда найдутся и люди, преданные делу; теперь же одни из них, гнушаясь общим невежеством и упадком истиннаго знания, живут в одиночестве, работая лишь для себя, других же теснят и лишают возможности быть полезными... Но всех их можно было бы собрать в одну сильную армию людей науки; они могли бы составлять учебники и руководства, отыскивать как в Западной Европе, так и на Востоке редкия книги, в которых заключена мудрость прежних веков; они стали бы делать всякаго рода инструменты и приборы, производить опыты, обучать детей и юношей. «Тогда и на Западе процветет знание, и можно будет сказать, что на латинском языке существует законченная философия, какая была у евреев, греков, арабов. Какую славу мог бы заслужить заботами о просвещении государь, который уделил бы им часть своего внимания!»

Основы истиннаго знания по Бэкону

Истинное знание, пренебрегаемое школьною наукой, должно, по Бэкону, основываться на грамматике (в широком смысле, т. е. на языкознании), математике, перспективе (т. е. на учении о лучисто-действующих силах; этот термин Бэкона по своему содержанию всего ближе к современной физике) и на «экспериментальной науке» (т. е. на практическом, действительном произведении опытов).

По мнению Бэкона, изучение древних писателей окажет самое благодетельное влияние на форму современной ему науки: реторика древних заставит вернуться к античной красоте выражения после того, как грамматика откроет всем доступ к сокровищам древности. Бэкон порицает за неясность, несистематичность не только современных ему схоластиков, но и их главнаго учителя—Аристотеля; находящиеся же в общем употреблении латинские переводы Аристотеля так дурны, что, по его мнению, гораздо полезнее было бы их все сжечь, чем изучать.

Грамматика (языкознание)

Трудность языков, на которых написаны научныя и философския сочинения: греческаго, арабскаго, еврейскаго и халдейскаго (по перечню Бэкона), преувеличена; между тем, знание их необходимо даже для понимания св. Писания, которое переведено с греческаго и еврейскаго; оттуда же, а также от арабов, идет и философия. Сверх того, знание этих языков могло бы облегчить сношения и торговлю между народами мира, способствовало бы проповеди Евангелия по всем странам света и укрепило бы успехи миссий. Сопоставление языков друг с другом уяснило бы происхождение языка вообще, указало бы, какой язык первичный и как остальные произошли из него, и помогло бы решить многие вопросы в теологии и логике. Таким образом, у Бэкона мы видим уже в зачатке идею сравнительнаго изучения языков,—и по этому вопросу в его сочинениях есть целый ряд интересных замечаний.

Но самое важное значение древних авторов—в их благотворном влиянии на нравственность, так как в этом отношении, по мнению Бэкона, христиане далеко ниже древних. «Пусть прочтут 10 книг аристотелевой Этики, многочисленные трактаты Сенеки, Туллия (Цицерона) и многих других,—говорит Бэкон, и тогда увидят, что мы погрязаем в бездне пороков и что одна милость Божия может нас спасти. Как преданы были эти философы добродетели, как любили ее! И всякий, конечно, отстал бы от своих недостатков, если бы прочел их сочинения: так красноречивы их похвалы справедливой и чистой жизни и обличение ими пороков! Философы была преданы истине, добродетели, презирали богатство, удовольствия и почести, стремясь к будущему блаженству, и являлись победителями человеческой природы». К этому восхвалению морали древних Бэкон возвращается часто и посвящает ему много прочувствованных страниц.

Математика

Другой недостаток схоластики Бэкон видел в пренебрежении математикой, великим вспомогательным средством для изучения опытных наук. «Все науки,—говорит Бэкон,—связаны одна с другою и взаимно друг друга поддерживают; успех одной помогает всем другим, как глаз, например, руководит движениями всего тела». Боятся, что масса знаний обременит человечество... Но ведь знание—сила; следовательно, как крылья не только не стесняют птиц, а, напротив, поддерживают их на воздухе; как четверка лошадей может везти груза более, чем одна лошадь, так и знание облегчает людям их повседневную жизнь и работу самосовершенствования. «Математику ошибочно считают наукой трудною, а иногда даже подозрительною—только потому, что она имела несчастие быть неизвестной отцам церкви. Между тем, как она важна, как полезна!»

Вот как говорит Бэкон о некоторых практических применениях математики... Одна часть ея вообще касается благоустройства человеческой жизни. Сюда относятся отделы об измерении площадей (землемерие); о возведении построек: городов, лагерей, крепостей, башен; об устройстве каналов, водопроводов, искусных мостов, кораблей, снарядов для плавания и пребывания под водой; о построении удивительно полезных машин и инструментов. «Так, например, можно построить приспособления для плавания без гребцов, так чтобы самые большие корабли, морские и речные, приводились в движение силою одного человека, двигаясь при том с гораздо большею скоростью, чем если бы они были полны гребцами. Точно так же можно делать повозки без всякой запряжки, могущия катиться с невообразимою быстротой; летательныя машины, сидя в которых, человек может приводить в движение крылья, ударяющия по воздуху, подобно птичьим», и т. д.(14). Сюда же относится устройство инструментов для подъема и опускания даже самых громадных тяжестей без всякаго усилия и труда; машин для обороны городов и крепостей от неприятеля и для отражения врагов, мостов через реки без «быков» или других подпор и т. п. Другая часть прикладной математики имеет предметом устройство приборов, необходимых для других наук; для астрономии и астрологии нужны, например, сферы, квадранты, приборы для измерения движения звезд, для наблюдения комет, облаков... Далее, приборы для изследования в области «перспективы»: зеркала плоския, сферическия, вогнутыя и выпуклыя, овальныя, коническия и т. д.; множество разнообразных приборов для всякаго рода «опытных изучений (scientia experimentalis), для медицины, хирургии и алхимии.

Подобными же образом разветвляются практическия приложения и других наук, входящих в состав математики: арифметики, астрономии с астрологией и «музыки» (т. е. акустики). Между тем, несмотря на столь большое значение и пользу этих наук, никто ими не занимается.

Другия науки

Другия науки, по мнению Бэкона, также далеки от совершенства; во многих едва сделано начало. Аристотель, например, написал лишь одну часть физики—физику начал и общих понятий. Остальные же, «частные» отделы этой науки еще очень мало разработаны,—как, например, перспектива (под которою у Бэкона разумеется не только оптика, т. е. учение о распространении лучей света, но и теория всех вообще лучисто-распространяющихся явлений). То же самое надо сказать и относительно теоретической астрологии, изучающей физическое влияние светил и их движений на землю, порядок времен года, климаты и т. п. (приблизительно то, что теперь называется физическою географией); о «теоретической алхимии», т. е. об изучении как неорганических, так и органических соединений, «являющихся, по своему составу, результатом комбинаций тех же элементов и жидкостей, частный случай соединений неорганических веществ». Поэтому в теоретическую алхимию Бэкона входило изучение растений, а также почв (пахотных земель, лесных пространств, пастбищ, лугов, садов и т. п.), домашних и диких животных; изучение человека с физической стороны, что Бэкон называет «медициной»(15), и т. д. И все эти в высшей степени важныя и полезныя отрасли знания еще ждут себе изследователей и работников...

Бэкон обладал хорошими знаниями в математике и физике; у арабов он изучил только возникавшую тогда алгебру, но особенно любил и изучал астрономию. Он сделал попытку применить свои астрономическия сведения в географии, хронологии, а также в деле реформы календаря.

Бэкон—сторонник реформы календаря и географ

Неточности современнаго Бэкону («юлианскаго») календаря, по его мнению, ужасны. Во время последней реформы его (при Юлии Цезаре) было принято, что астрономический год состоит из 365¹/₄ дней; таким образом, каждые четыре года надо было вставлять один лишний день сверх 365, т. е. делать год високосным. На самом деле, астрономический год, по вычислению Бэкона, почти одиннадцатью минутами меньше 365¹/₄ дней, и из этих минут при юлианском календаре приблизительно каждый 130 лет накопляется один лишний день, который надо выкидывать, т. е. один раз в 130 лет не должно быть високоснаго года. Между тем этого не делается, и происходит полная путаница. Реформа необходима, говорит Бэкон; философы из неверных—арабы и евреи, а также греки, ужасаются тем, как безтолково ведут свою хронологию и календарь христиане (т. е. западные европейцы). Пусть папа прикажет исправить эти недостатки, и это будет славным делом, началом, быть может, еще более важных попыток». (Надо принять во внимание, что требуемая Бэконом реформа календаря состоялась только при папе Григории XIII в конце XVI-го века, т. е. спустя триста лет после Бэкона. Этот «грегорианский» календарь принят в настоящее время всею Западною Европой.)

«Медленно растут, по словам Бэкона, у западных христиан и географическия сведения... Надо производить измерения, определять точно положение стран и городов, а для этого необходимо принять какой-нибудь определенный пункт за начало долготы; можно бы взять, например, на западе—западную оконечность Испании, на востоке—восточную границу Индии. География, помимо ея практических приложений, важна, по словам Бэкона, и для других наук: нельзя знать людей, не зная климата и страны, в которой они живут, так как климат влияет на произведения растительнаго и животнаго царств и еще более на нравы, характеры и учреждения».

В своем Opus Majus Бэкон описывает всю тогда известную часть земли, руководясь как древними писателями, так и новыми путешественниками.

Бэкон—противник магии

Бэкон был решительным противником магии. «Все, что совершается вне действий природы и искусства, или не есть уже человеческое, или же—выдумка и обман. Многие предлагают людям разныя чудеса, не имеющия за собою никакой действительности: они производят иллюзии при помощи быстраго движения членов, разнообразия голосов, тонкости инструментов, темноты,—наконец, при помощи внушения... Чего не проделывают фокусники, благодаря быстроте рук, или чревовещатели—ртом, по своему желанию изображая человеческие голоса, как будто духи говорят с человеком,—или подражая крикам диких животных?... Но всем этом нет ни философских оснований, ни искусства и могущества природы... Что же касаются заговоров, заклинаний и т. п., то все это ложно и сомнительно. Не мало есть вещей, представляющихся непостижимыми, объяснение которых найдено уже философами в действиях природы и искусства, но скрыто от недостойных».

«Изобретения» Бэкона

В новое время Бэкону приписывали много изобретений: порох, очки, телескоп, микроскоп. Но надо заметить, что состав пороха известен был уже раньше арабам, и сам Бэкон пишет, что можно произвести гром и блеск, взрывая смесь из серы, селитры и угля. Правда, Бэкон со свойственною ему проницательностью добавляет, что взрывы такой смеси могут иметь большое значение на войне, при осаде и штурме крепостей и уничтожении неприятельских армий, так что очень может быть, что ему первому пришла мысль—применить порох к военному делу. То же самое и относительно оптических изобретений, о которых упоминает Бэкон: нельзя сказать, что он изобрел очки, микроскоп, телескоп и другие оптические приборы; он указал лишь на множество возможных практических приложений хорошо ему известнаго факта преломления лучей в чечевицеобразных стеклах. «Прозрачныя тела,—говорит он,—могут быть так обделаны, что отдаленные предметы покажутся близкими, и наоборот: на невероятном разстоянии можно будет читать малейшия буквы и различать мельчайшия вещи, разсматривать звезды, где пожелаем. Полагают, что Цезарь с помощью больших зеркал с галльскаго берега мог видеть расположение лагерей и городов Британии... Можно так оформить прозрачныя тела, что большое покажется малым, и наоборот, высокое—низким, скрытое станет видимым. Таким способом Сократ усмотрел между ущелиями гор дракона, отравлявшаго город и войско своим тлетворным дыханием... Итак, вовсе не надо прибегать к магическим иллюзиям, когда сил науки достаточно, чтобы произвести действие».

Здесь мы видимо вполне здравыя научныя идеи на ряду с обычными для средних веков слабостью и фантастичностью фактических и исторических сведений.

Метафизика по Бэкону

Над физическою наукой у Бэкона стоит «метафизика», высшее знание, наиболее общая теоретическая наука, к которой восходят все остальныя. Их результаты становятся ея началами, и обратно: ея результаты служат исходными точками для остальных наук. Назначение метафизики—наметить различия и взаимныя отношения остальных, «частных» наук, их происхождение, характер, порядок, в котором следует их изучать... Она должна давать им форму и вид (formare et figurare), излагать методы наук и указывать причины ошибок... В ряду наук практических такое же первое место, как метафизика среди теоретических, занимает мораль, наука о нравственности, «царица всех наук—светская теология». Вообще, теология и мораль, по мнению Бэкона, несмотря на различие их методов, занимаются одним и тем же предметом. Мораль есть как бы отдаленное эхо истин веры и могущественная союзница ея. Упадок нравственности среди своих современников Бэкон объясняет упадком просвещения, всеобщим невежеством относительно истиннаго знания и много раз повторяет идущий еще от древних философов (Сократа) взгляд, что добродетель есть не что иное, как знание добра и зла, так как нельзя, говорит он, не любить истины, если хорошо ее знаешь. «Разум—вот вождь правой воли; он направляете ее к спасению. Чтобы делать добро, надо его знать; чтобы избегать зла, надо его различать. Пока длится невежество, человек не находит средств против зла... Нет опасности больше невежества. Знающий истину, если иногда и пренебрегает долгом, имеет прибежище в совести, побуждающей его скорбеть о случившемся и остерегаться в будущем. Нет ничего достойнее изучения мудрости, прогоняющей мрак невежества,—от этого зависит благосостояние всего мира. Каков человек в изучении мудрости, таков он и в жизни»...

Отношения между философией и теологией по Бэкону

Кроме естественнаго, человеческаго, или «философскаго» опыта, по учению Бэкона, есть другой опыт, для котораго нужно уже некоторое мистическое настроение, просвещение свыше. «Святые патриархи и пророки, которые впервые дали миру науки, имели внутреннее просвещение, говорит Бэкон. Также и многие верные после Христа. Благодать веры многое освещает, и божественное вдохновение действует не только в духовных, но и в телесных вещах и в философских науках, согласно тому, как Птоломей говорит, что есть два пути для достижения познания вещей: один—через опыт, другой—через божественное вдохновение, что много выше». И Бэкон перечисляет семь степеней этого мистическаго познания. «Вся человеческая мудрость, все науки как теоретическия, так и практическия—подчинены теологии, служат вере и имеют целью укрепление религии». «Св. Писание есть закрытая рука, а философия—открытая»; но сущность их одна и та же. Всякая истина божественна; а стало быть, и философская, так как и естественный свет разума имеет божественное происхождение. Бог просвещает ум к познанию истины и открывает нам ее. Философия дана Богом тем же людям, кому было дано и св. Писание, а именно—святым... Патриархи и пророки были истинными философами; они знали все—не только Закон Божий, но и все части философии. Из Писания мы знаем, что Иосиф учил начальников фараоновых и старцев египетских. Моисей был искусен во всей египетской мудрости»... Мысль, что мудрость древних имеет своим источником св. Писание и предание, была вообще распространена в средние века, и Бэкон вполне усвоил ее; он считает боговдохновенными Моисея и Зороастра, Изиду, Минерву, Аполлона, Атласа, Гермеса, Платона, Аристотеля, Авиценну, Аверроэса...

Польза философии и причины недоверия к ней

Философия разъясняет учения религии, помогает обращению неверных и опровергает нежелающих познать истины веры. «Неверные отвергают авторитет Христа, евангелия и святых. Потому их нельзя обратить этими средствами. Делать чудеса теперь, можно думать, никто не претендует. Остается один путь—могущество философии, относительно которой и мы, и они согласны, ибо и они не могут отрицать начал человеческой мудрости и отвергать авторитета великих философов. Этим оружием должны мы побеждать их и склонять к истинам веры».

Разделение между религией и философией, по мнению Бэкона, есть просто недоразумение и случайность. До пришествия Спасителя всему миру, кроме еврейскаго народа, давала законы философия—в пределах сил разума... Мирские правители не хотели принять закона Христова, который был выше человеческаго разума, и руководились указаниями философов. Поэтому философия и стала препятствием успехам веры... Философы не хотели уступить апостолам в знании и силе творить чудеса... и не без их советов правители издавали законы о преследованиях и казнях верующих». Потому-то церковь с самаго начала и стала во враждебныя отношения к философии. Но эта вражда только временная: на самом деле как религия, так и философия строят одно здание, здание человеческаго знания. Так и храм Иерусалимский строился не одними рабочими Соломона, но и Хирамовыми... Бэкон был верующим человеком и верным сыном католической церкви. Но только он так же стремился познать истины веры, как, с другой стороны, веровал в знание.

Р. Бэкон и Фр. Бэкон

Таков был этот замечательный францисканец XIII в.; это был могучий ум, далеко опередивший свою эпоху. Некоторыми сторонами своей деятельности он является одним из первых гуманистов; другими—указывает путь новому, научному мировоззрению. В своих сочинениях он дал обстоятельную критику господствовавших в его время научных методов и привел в одну стройную систему почти все натуралистическия знания своей эпохи. Во всех жизненных несчастиях его поддерживала благородная вера в силы человеческаго ума, горячая любовь к науке, в которой он видел живую практическую силу и главный источник, основной мотив нравственнаго совершенствования.

Все эти черты сближают Роджера Бэкона с другим великим англичанином и его однофамильцем—канцлером Франциском Бэконом (1561—1626), стоящим уже при самом начале того научнаго движения, которое за три века до того было предсказано гениальным монахом.

Таким образом, Р. Бэкон уже в XIII веке, когда умственная культура Европы далеко еще не обособилась по нациям, блистательно представляет своею личностью трезвую мудрость и практический гений английскаго народа.

Вл. Ивановский.