LXXXVII. Хозяйственная жизнь Западной Европы в конце средних веков

1. Разложение поместнаго хозяйства

Средневековое имение

В первую половину средних веков на всем пространстве Европы—на западе до XII столетия приблизительно, на востоке и гораздо дольше—мы встречаем одну и ту же хозяйственную организацию. Ее называют обыкновенно, в западно-европейской ученой литературе, мэнориальным хозяйством (от английскаго manor, поместье); по-русски всего удобнее будет передать это через «поместное хозяйство». Особый термин понадобился потому, что такой хозяйственной формы не встречается в наше время уже нигде. Мы знаем две формы землевладения: крупное, хозяйничающее на нескольких сотнях, иногда тысячах десятин, при помощи сложнаго и дорогого инвентаря, руками наемных рабочих, и мелкое,—обработку небольшой земельной площади при помощи простого инвентаря, руками самого хозяина и его семьи. Поместное хозяйство представляет собою соединение крупнаго землевладения и мелкой культуры. Представьте себе сотню или тысячу мелких крестьянских наделов, но принадлежащих не отдельным крестьянам, а одному лицу—помещику, который владеет, притом, и самими крестьянами с их скудным инвентарем,—и вы получите довольно схожее изображение большого имения первой половины средневековья.

Отсутствие крупнаго хозяйства в эту пору объясняется очень легко: для того, чтобы завести его,—купить дорогой инвентарь, воздвигнуть обширныя постройки и т. д.,—нужно затратить большой капитал; но капиталов не было в то время, да если бы и были, они бы не пошли в сельское хозяйство, потому что там капиталу нечего было делать. Капитал ищет прибыли. Но сельское хозяйство в то время было наименее прибыльным занятием; сбыта для его произведений почти не было: городская жизнь была еще не развита; во всяком имении было все, что нужно,—некому было продать накопившиеся продукты. Оттого всякое имение и работало только на себя, и всякий крупный землевладелец должен был сам находить употребление тому, что вырабатывали его крепостные. Самым благоразумным исходом было—собрать у себя в доме побольше народу,—чтобы не пропадали даром скопляющиеся запасы. Одни из этих людей, привычные к бою, защищали барина в случае нападения соседа,—самое обычное явление в средние века; другие были просто прислугой—удовлетворяли его личным потребностям и прихотям. Держать много прислуги было почти единственной роскошью в эпоху натуральнаго хозяйства, а отчасти даже и не роскошью, а необходимостью. При невозможности доставать покупкой приходилось почти все предметы домашняго обихода изготовлять дома, руками домашних мастеров.

В таких условиях, владелец большого имения был тем крупнее, как политическая величина, тем выше стоял на общественной лестнице, чем больше было у него вооруженной и невооруженной челяди в доме. Если владельцем, как это часто бывало, оказывалось не отдельное лицо, а монастырь или соборный капитул, то место челяди занимали монахи, служки, разные мелкие церковники—но экономическое положение дела от этого не изменялось: поместное хозяйство всегда предполагает две группы населения. Одна группа служит, главным образом, потребительным целям—живет около владельца и удовлетворяет его многосложныя потребности. Другая занята производительным трудом: главное назначение ея—кормить и содержать первую группу. Употребляя русские термины, первых можно назвать дворовыми людьми, вторые будут крестьяне—на Западе «вилланы».

Юридические положение крестьян

По своему положению в средневековом обществе виллан был немногим выше раба. Во французских грамотах даже XIII—XIV вв. мы иногда встречаем помещика, который уступает соседу сына или дочь своего крепостного человека, удерживая у себя отца и мать; бывает, напротив, что продают родителей, оставляя себе детей. В 1220 г. суассонский епископ «подарил» одному «королевскому сержанту» своего крепостнаго человека в обмен на молодую девушку, дочь крепостной крестьянки этого сержанта. Как раб, виллан был крепок своему господину и не мог уйти из имения без его разрешения: французский землевладелец имел по отношению к своим крестьянам droit de suite,—право отыскивать своего ушедшаго крепостного и силою возвращать его на свою землю,—точно так же, как русский боярин-вотчинник времен Ивана III мог отыскивать на чужой земле ушедшаго от него «старожильца» и вывозить его обратно в свою вотчину. И как в древней Руси князь наследовал имущество смерда,—крестьянина, сидевшаго на княжеской земле,—если тот не оставлял сына, который мог бы вести хозяйство,—так западно-европейский сеньёр наследовал имущество своего виллана, имел по отношению к последнему «право мертвой руки», droit de main morte.

Их экономическое положение

Таково было юридическое положение крестьянина в русской, французской или немецкой вотчине безразлично. Отвечало ли его фактическое положение этим суровым юридическим нормам? Главная функция средневекового крестьянина заключалась в том, что он кормил своего барина и его челядь. Отсюда на него ложились два ряда повинностей. Во-первых, он обязан был отдавать на барский двор часть продуктов своего хозяйства. Натуральные платежи крестьянина в пользу землевладельца составляют такое же повсеместное явление в «поместном хозяйстве», как main morte и droit de suite. В конце царствования Карла В. один французский аббат составил подробную опись земель своего монастыря, опись эта до нас дошла и напечатана. В ней живьем стоит перед нами «поместное хозяйство» с его массой мелких самостоятельных крестьянских дворов. «Гермон крепостной и его жена, крепостная же, с ними 5 человек детей; занимают один участок; земли пахотной засевают 10 мер, под виноградником (столько-то)... под лугом (столько-то)... платят ежегодно... 3 курицы, 15 яиц... Гвентольд, крепостной... земли занимает (столько-то)... платит боченок вина, две меры горчицы, 3 курицы, 15 яиц...» и т. д. В конце XV в. московский великий князь Иван Васильевич, конфисковав вотчины непослушных новгородских бояр, тоже велел произвести опись—и если бы не имена, то, читая эту опись,—писцовую книгу письма Матвея Ивановича Волуева, напр.,—мы могли бы подумать, что перед нами работа современника и соплеменника французскаго аббата. Беру на удачу: «в деревне в Городне: двор Савка Сафронов, сын его Палка, пашни 8 коробей, сена двадцать копен... и т. д.». Перечислив целый ряд дворов, опись заключает: «а дохода с них... 11 баранов, 16 кур, 8 сыров, 12 пятков льну..., 2 коробьи ржи, 2 коробьи овса...» и т. д.

Кроме натуральных платежей, на крестьянине лежала и другая, натуральная же, повинность: работа на барской земле, «барщина», как она называлась у нас. Средневековой землевладелец обыкновенно,—хотя не всегда,—не довольствовался продуктами грубаго, мужицкаго хозяйства. Для потребностей его стола, у него был свой скотный и птичий двор, где всякая живность лучше выхаживалась и откармливалась, нежели это могли сделать крестьяне. Он оставлял себе и участок земли, которая лучше обрабатывалась, чем крестьянская, и с которой получался хлеб высшаго сорта; для обработки этого участка он иногда заводил свой инвентарь, но не нанимал особых рабочих,—да и где бы он нашел тогда вольных рабочих? Этот участок вспахивался иногда крестьянскими сохами, иногда господским плугом, но рабочая сила всегда была даровая, крестьянская: крестьяне должны были известное число дней в рабочую пору отдавать барской запашке,—в этом и состояла, прежде всего, барщина (corvee).

По закону, и натуральные платежи, и число дней барщины определялись исключительно произволом барина, ни о каком договоре и речи быть не могло: виллан был taillable et corveable a plaisir et a volonte, должен был платить и работать столько, сколько угодно господину. Но не трудно догадаться, что сама организация поместнаго хозяйства клала эксплуатации крестьянина очень определенныя границы. Если бы он вздумал ограбить дочиста своих крестьян, то он сам и его челядь скоро умерли бы с голоду. Русский владелец оброчнаго имения в первой половине нашего века мог бы все имущество своих крестьян обратить в деньги, а потом на эти деньги все нужное ему купить в городских магазинах,—но средневековой помещик, которому негде было купить, который жил тем, что давали ему крестьяне, так поступить не мог. Отсюда уже очень рано устанавливается определенная норма ежегодных платежей и барщинной повинности,—образчики которой мы видели выше. Платежи эти могли быть тяжелы для крестьян, но, во всяком случае, они не были разорительны, ибо тогда и хозяйство не могло бы итти. Не будучи огражден особым договором, виллан был, таким образом, обезпечен от чрезмерных вымогательств интересами своего барина.

Крестьянское самоуправление

Те же интересы обезпечили крестьянину и некоторое самоуправление. Средневековой вотчинник, как мы могли уже видеть, был всего меньше сельским хозяином, в нашем смысле этого слова. Это был, прежде всего, человек военный: затем, благодаря слабости (у нас в России) или упадку (на Западе) центральной государственной власти, к нему перешли политическия права и обязанности, принадлежавшия этой власти—он у себя в имении наблюдал за полицейским порядком, творил суд и расправу, собирал в свою пользу государственныя подати. Все это гораздо больше его занимало, нежели хозяйство в его имениях,—хозяйство, которое, как мы видели, шло само собою по раз заведенному порядку. За ним нужно было только присматривать, и эту скучную обязанность землевладелец предоставлял, обыкновенно, приказчику. «Приказчик должен встать рано поутру и следить, чтобы волы были запряжены»—говорит одно английское сельскохозяйственное руководство того времени—«а затем обойти и осмотреть вспаханныя поля, а также леса, луга и пастбища. Потом он должен сходить на пашню и смотреть за тем, чтобы не выпрягали волов прежде, чем будет исполнена их дневная работа». Кроме того, он должен распоряжаться жатвой, косьбой, возкой и другими работами, смотреть, чтобы земля была, как следует, удобрена, вспахала, чтобы лошади не работали через меру,—а также наблюдать за молотьбой на гумне. Но нельзя же было положиться во всем на приказчика, который сам был часто крепостной человек. За ним самим нужно было смотреть. Самому барину заняться этим было неудобно—это заставило бы его слишком много времени тратить на хозяйство. И вот, рядом с приказчиком у всяких работ мы встречаем другое лицо,—английское руководство называет его «ривом»—reeve,—а русский переводчик очень удачно передал это через «старосту». Он отмечал на бирке ежедневныя работы, а потом подсчитывал их вместе с приказчиком. Это новое лицо одинаково знакомо и английскому мэнору и русской вотчине XV—XVI вв., и там, и тут оно выбирается самими крестьянами, за круговой порукой: староста отвечает за всех и каждого из крестьян, а крестьяне за старосту. Барин-вотчинник находил такой порядок для себя выгодным: не тратя времени на контроль сверху, он получал таким способом контроль за приказчиком снизу. Но для крестьян это значило, что их работы и повинности определяются не односторонним распоряжением барскаго агента, а при участии их уполномоченнаго, ими поставленнаго и от них зависимаго. И судебно-полицейский порядок в имении далеко не зависел вполне от произвола барина: мелкия тяжбы крестьян разбирались на сельском сходе(1).

Свободные крестьяне

Крестьяне, как видим, пользовались в действительности большей свободой и меньше страдали от произвола, чем этого можно ожидать, приняв в расчет только их юридическое положение. Для простоты дела мы до сих пор принимали, что это юридическое положение было у всех одинаковое,—что все они были «сервы», несвободные. Но это не совсем так: среди крестьян, сидевших на участках большого имения, всегда было достаточно и людей свободных, некрепостных. Но отличить их от крепостных было бы не так легко,—не только для нас, но и для средневековых юристов. Экономическое положение и свободных, и крепостных было одинаковое: и те, и другие одинаково были обязаны натуральными повинностями,—должны были кормить барина и его челядь. Про свободнаго, конечно, нельзя было сказать, что он мог быть «облагаем данями по произволу» (taillable a merci)—но на практике, ведь, и с крепостными так не поступали,—это была только формула. Для тогдашняго суда сплошь и рядом трудно было решить, в случае спора,—крепостной перед ним или свободный крестьянин. Самым убедительным признаком крестьянской свободы было бы, конечно, право крестьянина искать себе защиты в общественном суде,—королевском, например,—что теоретически и было вполне возможно в Англии и Германии. Но осуществить это право на практике удавалось очень редко. Обыкновенно (в Англии, например), решающим признаком в пользу свободы считали право крестьянина распоряжаться своим имуществом и членами своей семьи: если крестьянин может выдать замуж свою дочь или продать свою корову, не спрашиваясь господина, то его следует считать некрепостным,—гласит обычная английская формула. Крепостные не могли распоряжаться своим имуществом, потому что господин был их наследником,—и своими детьми, потому что они вместе с детьми принадлежали господину. Выдавая дочь замуж в чужое имение, крепостной должен был платить за убытки барину—formariage во Франции (у нас «выводная куница»). Но часто случалось, что энергичный и властный барин требовал того же и от свободных арендаторов его земли, а слабый или добрый хозяин не требовал этого и от крепостных.

Положение свободнаго крестьянина в поместном хозяйстве всего лучше показывает, как мало значили тогда нрава отдельнаго лица, когда им приходилось сталкиваться с экономическим строем. В конце концов, вопрос о свободе или несвободе крестьянина и решали экономическия условия: у нас на Руси установилось правило, что крестьянин, проживший довольно долго в чьем-нибудь имении в одном экономическом положении с крепостными, мог в этом имении «застареть» и сделаться крепостным его хозяина без всякаго особаго юридическаго акта. Luft macht eigen— «воздух делает крепостным», говорили в Германии. Но этот «воздух», эти экономическая условия постепенно менялись, и, по крайней мере на Западе, менялись они в пользу крестьянина.

Увеличение числа свободных

Мы сейчас видели, что признание за крестьянином свободы зависело, в последнем счете, от доброй воли землевладельца. Следовало бы ожидать, поэтому, что свободный человек в имении всегда останется исключением и притом недолговечным исключением; что при первой возможности его закрепостят. Если бы мы нашли теперь документы, идущие от самого землевладельца и закрепляющия, напротив, свободу крестьян,—притом, чем дальше, тем в большем количестве, то это было бы ясным признаком, что в поместном хозяйстве происходит какая-то перемена,—что интересы землевладельца толкают его не в том уже направлении, как прежде. Между тем, такие документы имеются у нас в достаточном количестве: это—те писцовыя книги, более ранние образчики которых (для времени Карла В.) уже приводились выше. С особенною тщательностью велись подобныя описи на землях, принадлежавших самому образованному классу средневекового общества,—духовенству. Тут иногда до нас дошли последовательныя описания одного и того же имения, сделанныя через небольшия, относительно, промежутки времени. Возьмем, например, поместье Бьючэмп в Эссексе (в Англии), принадлежавшее капитулу св. Павла. Сохранились три его описи («книги Страшнаго Суда», как назывались оне в Англии): 1086, 1181 и 1222 гг.,—все составленныя монастырскими властями. В первой «книге Страшнаго Суда» записано 39 крестьян, среди которых нет ни одного свободного. В описи 1181 г.,—почти сто лет спустя, мы, рядом с 35 несвободными, встречаем уже 18 свободных; по некоторым повинностям, лежавшим на этих последних, один новейший изследователь склонен видеть в них потомков вилланов, записанных в книге Страшнаго Суда 1086 г. В списках 1222 г. число свободных выросло с 18 до 34; так как площадь, занимаемая их наделами, увеличилась в гораздо меньших размерах (с 667 акров всего до 744), то увеличение их числа приходится относить скорее на счет семейных разделов, чем на счет новых освобождений. Но два имени, приведенныя в этом документе, принадлежат, повидимому, в одном случае, крестьянину, который сам был в положении несвободнаго в 1181 г., а в других—сыну крестьянина, находившагося в таком же положении; эти двое, нужно думать, стали свободными в течение последних 40 лет. Итак, за 150 без малого лет Бьючэмпское имение из крепостного на добрую половину превратилось в населенное свободными арендаторами.

Ту же, приблизительно, картину увидим мы, перейдя на эту сторону Ламанша,—притом даже в более раннее время. Возьмем для примера писцовую книгу одного из монастырей Шампани (аббатства Chapelle aux Planches), составленную в XII веке. Аббатство владеет несколькими поместьями, состав которых указывается каждый раз с точным обозначением числа занятых и пустующих участков, как состоящих в руках монастырскаго управления, так и снимаемых людьми свободными и несвободными. В одном поместье считается 33 участка, занятых свободными, ни одного несвободнаго и 3 монастырских, в другом 33 свободных, один пустой и опять-таки ни одного несвободнаго, в третьем 19 свободных, в четвертом 32, в пятом и шестом также одни свободные. Только в двух имениях из 8 заходит речь о меньшинстве крепостных при большинстве свободных.

В западной Германии, по среднему и нижнему течению Рейна, уже во времена Гогенштауфенов свободные арендаторы, часто наследственные, т. е. почти собственники, составляют главную массу крестьянскаго населения. Здесь, в иных местах, хозяйственный процесс очень характерно берет верх над враждебной ему правительственной политикой. Отдельные князья издают по временам строгие указы, закрепляющие крестьянскую несвободу,—из опасения, что с освобождением крестьян они разбредутся и помещики останутся без рабочих рук, а помещики сами все-таки освобождают крестьян, находя, очевидно, в этом для себя выгоду. Такой случай мы имеем, например, в Тироле: в 1352 г. маркграф Людвиг подтвердил постановление,—часто нарушавшееся, по его словам, в последнее время,—о том, что крестьянин не имеет права располагать своею личностью по своему усмотрению и не смеет оставлять имения без позволения барина. Но немного лет спустя после этого в Берхтесгадене капитул продал своим крестьянам занимаемые ими участки—на правах вечно наследственнаго оброка (об этой очень распространенной в средние века форме крестьянскаго владения будет еще речь дальше). Эта сделка с крестьянами сама по себе предполагает, что капитул признал личную свободу последних; чтобы не оставалось в этом сомнения, одновременно было отменено право капитула наследовать в имении крестьян—«право мертвой руки»; крестьянство держало себя с пробстом, как земские чины с государем—по выражению новейшаго историка. Правительство должно было, наконец, признать силу совершившихся фактов,—и в 1404 г. суровыя постановления о крестьянской несвободе были значительно смягчены.

Упадок вилланских повинностей

«Право мертвой руки» было настолько характерно для крепостного состояния средневекового крестьянина, что mainmortable во Франции значило «крепостной». Отсюда постепенное вымирание droit de main morte можно рассматривать как одну из самых существенных сторон раскрепощения. Древнейший случай этого рода—отмену «права мертвой руки» для целаго селения—мы встречаем во Франции еще в X веке, но этот случай, вполне изолированный, единичный. Следующий приходится на 1124 г., когда аббат Сугерий освободил от mainmorte жителей С. Дени,—и затем через все XII и XIII столетия идет уже целый ряд подобных грамот, освобождающих то вилланов, переходящих на положение горожан,—грамота Людовика Толстого жителям Лана, например (1128 г.), то крестьян в собственном смысле этого слова (как в завещании Альфонса де-Пуатье, брата Людовика Св., освободившаго всех крепостных своих имений в Лангедоке). Во Фландрии и западной Германии право землевладельца наследовать своему крестьянину сменяется более скромным правом—брать себе лучшую вещь из имущества умершаго (лучшую штуку скота—«Beste hooft» или Besthaupt, или лучший предмет из движимости—melius mobile).

Крепостные крестьяне не могли также заключать браков по своему усмотрению, без разрешения барина—предоставление им этого права также служило признаком освобождения. Грамота 1182 г. дала право обитателям Бомона (во Фландрии) жениться и выходить замуж где и за кого угодно, не спрашиваясь землевладельца. Грамота послужила образцом для целаго ряда подобных ей, как во Франции (в Бургундии, Нормандии, Аженэ, Аквитании и графстве Тулузском), так и во многих соседних местностях Германии. В 1252 г. все фландрские крепостные стали свободными.

Размеры процесса

Явления, образчики которых только что были приведены, повторяются во всех, наиболее прогрессивных, странах средневекового запада с такою правильностью, что не приходится считать их случайным исключением,—мы, очевидно, имеем здесь дело с историческим процессом; и не будет большой натяжкой назвать этот процесс—освобождением крестьян. Нужно только постоянно иметь в виду, что освобождение далеко не всюду захватило всю массу средневекового крестьянства: как крепостное состояние последняго представляется нам везде, и на востоке, и на западе Европы, с однообразными чертами, так освободившееся крестьянство даже на западе—оставляя восток совсем в стороне—дает очень пеструю картину. На ряду с свободными в большом английском имении даже конца XIII в. мы встречаем и прежних вилланов, лишенных перед барином всяких прав—и не имеющих «никакой собственности, кроме своего брюха», по энергичному выражению одного аббата, который отнял у своих крестьян весь скот и выгнал их с женами и детьми из их изб. В глухих углах Франции последние «сервы» дожили до 1789 г., и тогда их считалось еще до полутора миллиона.

Его характер

Эта неравномерность раскрепощения тесно связана с другою характерною его особенностью: оно совершилось очень медленно, постепенно и незаметно. Крестьянская свобода не была завоевана самими крепостными: возстания крестьян в Англии и Франции в XIV в. были вызваны феодальной реакцией,—попытками возстановить крепостныя отношения, начавшия разлагаться уже задолго до этого; «крестьянская война» в Германии в XVI в. была неудачным отпором против вторичнаго закрепощения. Крестьянская свобода не была создана и актом верховной власти, как это было в России в 1861 г. или в Пруссии в начале нынешняго века. В этом смысле иногда толковался один указ короля Людовика X (1315 г.). Указ этот начинается очень торжественными заявлениями, что «все люди, по естественному праву, должны быть свободными...» и т. п.; эти фразы и сбивали с толку ученых. Но в настоящее время доказано, что этот указ применялся только в королевских имениях и заключал в себе лишь разрешение крестьянам этих имений выкупаться на волю, буде они пожелают—на выгодных условиях (a de bonnes conditions). На самом деле, если королевская власть этого времени и опиралась, в борьбе с феодальной знатью, на освободившихся вилланов, то она далеко еще не была достаточно сильна, чтобы самой взяться за это освобождение(2). Крестьянская свобода была результатом массы отдельных, независимых друг от друга и вполне свободных сделок крепостных крестьян и их господ. Мотивы, которые руководили в данном случае крестьянами, вполне понятны. Но что заставляло землевладельцев соглашаться на такия сделки? Вот первый вопрос, на который приходится ответить, разсматривая освобождение крестьян в средние века.

Хозяйственныя условия процесса: судьба натуральных повинностей

Присматриваясь к обстоятельствам, сопровождавшим появление свободных крестьян в имении, мы без труда заметим одно—которое идет в разрез с нарисованною в начале этого очерка картиной поместнаго хозяйства. Мы видели там, что все повинности крестьян по отношению к владельцу были натуральныя: последний брал себе отчасти труд крестьянина, отчасти непосредственныя продукты этого труда,—и этим жил. Рабское положение виллана тем и подчеркивалось особенно, что он обязан был работать на барской пашне наравне с холопами землевладельца: мы видели, что это экономическое равенство с рабом делало постепенно похожим на раба и юридически—даже свободнаго поселенца. Юридическое раскрепощение, естественно, заставляет предполагать и экономическую перемену: и действительно, параллельно с освобождением крестьян, натуральныя повинности в большом имении мало-по-малу приходят в упадок. В Англии уже при Генрихе I на церковных землях встречались крестьяне, свободные от барщины и обязанные только два дня в году помогать на пашне и три дня—при жатве. В поместьях того шампанскаго монастыря, о котором говорилось выше, где почти все крестьяне были лично свободны, требования от несвободных были почти такия же, как и от всех остальных—они были заняты на барской запашке от 2 до 5 дней в году. В Германии самой тяжелой барщиной считалась богемская—она занимала у крестьян, в среднем, 6 дней в год; в других местах было еще легче. Притом, отнюдь нельзя сказать, чтобы крестьянский труд доставался помещику совсем даром: собравшихся на помочь крестьян он должен был, во-первых, кормить—и кормить хорошо, иначе они могли отказаться работать. В одной местности южной Германии, например, каждый рабочий получал «краюху хлеба, которая хватала бы ему от колен до подбородка», в другом месте кусок мяса «на два пальца шире тарелки», в третьем хорошая пища должна была приправляться любезным обращением хозяина или его приказчика. Затем, «помочи» часто сопровождались для крестьян подарками—каждый получал пару башмаков, например, или угощением; в одном месте договор обязывал барина нанимать музыку для развлечения покончивших свой урок рабочих, в другом они выговаривали себе такую выпивку, чтобы каждый «возвращался к себе домой не иначе, как пошатываясь», и т. д. Если эти анекдотическия подробности больше характеризуют способ выражения памятников обычнаго права, нежели действительныя хозяйственныя условия,—то из-за них все же ясно виден несомненный и очень крупный экономический факт: барщина постепенно теряет свое прежнее хозяйственное значение,—значение одного из устоев поместнаго хозяйства. Размеры и характер барщиннаго труда раз навсегда определены обычаем: новому хозяйству нужна более гибкая и подвижная рабочая сила. Оттого к барщине помещик обращается только в исключительных случаях, когда ему неоткуда достать наемныя рабочия руки,—а крестьяне пользуются затруднительным положением помещика в этих случаях. И почти то же, хотя с большими ограничениями, приходится сказать о другом устое прежней хозяйственной системы,—о натуральном оброке. «Натуральный оброк не был обременителен», говорит один французский изследователь об эпохе после 1200 года. «Редкость было видеть крестьян, обязанных делиться продуктами своих земель поровну с землевладельцем; «половничество», которое мы находим таким естественным, было тогда признаком полной несвободы. Этот оброк крестьяне старались сделать для себя еще более легким, отдавая помещику продукты, по возможности, последняго сорта. Под словами «оброчный хлеб» всегда разумелся хлеб самаго плохого качества. Землевладелец обязан был принимать то, что ему дают; в Эльзасе, напр., обычай устанавливал такое испытание годности оброчнаго хлеба: барин, который сомневался в доброкачественности принесеннаго ему крестьянином овса, должен был взять свинью, запереть ее в хлев и три дня не кормить; потом свинье давали овес: если она не отказывалась его есть, оброк признавали доброкачественным. Очевидно, что этого рода повинность больше была обрядом, нежели вызывалась экономической необходимостью. Центр тяжести переносится на повинности совершенно незнакомыя прежнему поместному строю—на денежные платежи.

Денежный оброк

Замена натуральных повинностей денежными в Англии началась, повидимому, еще до норманскаго завоевания: денежный оброк встречается уже,—правда, изредка,—в Переписи Страшнаго Суда Вильгельма Завоевателя. Несколько позже он является постоянным спутником раскрепощения: выходя на свободу, крестьянин обязывается платить барину ежегодно известную денежную сумму,—взамен тех продуктов своего хозяйства и того труда, которые он обязан был отдавать барину, пока был крепостным. Совершенно аналогичный процесс мы имеем во Франции: иногда освобождаемые сразу вносили известную, обыкновенно очень крупную по тому времени сумму. Так, например, в 1249 г. на землях аббатства С.-Жермен-де-Пре жители поместья Villa Nova, уже раньше получившия известныя льготы, приобрели полную свободу за 1.400 парижских ливров, а крестьяне другого поместья, Витриак, получили вольную за 2.200 таких же ливров (первая сумма равняется приблизительно 28.000 фр., а вторая 44.000 фр. по теперешней покупной цене денег). Но большинство не в состоянии было заплатить сразу такия деньги—и должно было соглашаться на ежегодный денежный оброк. Возьмем, например, грамоту, которою Понталье в Бургундии возведен на степень свободной коммуны: его обыватели, дворы последних и наделы объявлены свободными, но сами крестьяне обязуются в то же время платить каждый ежегодно 10 солидов на праздник св. Ремигия. Только на этом условии признаются они «свободными и чистыми от всякой дани и подати, от барщины, от всяких стеснений и от «мертвой руки» и от всех «дурных обычаев» (males coustumes)». Точно также жители другой деревни достигают свободы от вотчинных поборов только путем снятия их на откуп; они обязываются в 1260 г. платить ежегодно по следующему расчету: у кого будет 10 ливров в год, уплатит 6, а у кого окажется только 100 су, отдаст 4. Беднейший вносит ежегодно 2 солида. Сверх этого, прибавляет сеньёр, мы от них не в праве требовать ничего.

Но в Англии с начала тринадцатаго столетия мы замечаем еще более общее и широкое движение—перевод на деньги натуральных повинностей всей крестьян, все равно, свободных или нет. «Сперва, вероятно», говорит новейший историк английскаго хозяйства, «это было сделано для того, чтобы определить размер штрафа, который должны были платить вилланы, не выполнившие обязательнаго урока. Но очень часто, вероятно, деньги предпочитались работе; так, в книге Fleta(3) старосте вменено в обязанность тщательно следить за недоимками в работе и стараться взыскивать за них деньги. Это, естественно, повело к денежной оценке всех работ и к стремлению более зажиточных и честолюбивых вилланов заменять последния деньгами».

Условия его возникновения

Интерес, руководившей в данном случае вилланами, сам по себе так же понятен, как и стремление их к освобождению из вилланства. Мотивы поведения землевладельцев очень наглядно рисует нам один английский памятник последней четверти XII в. В Англии замена натуральных повинностей денежными раньше всего произошла в королевских имениях,—и вот как, по словам автора, это произошло. «В первое время после завоевания короли обыкновенно получали доходы с своих мэноров (поместий) не золотом и серебром, а припасами, которыми удовлетворялись обыденныя потребности королевскаго двора. Те, которым было поручено наблюдать за доставкой припасов, знали, сколько их должны были, по установившемуся обычаю, доставить с каждаго мэнора. Чеканная же монета, предназначавшаяся для уплаты жалованья солдатам и для удовлетворения других нужд, получалась в виде судебных доходов короля, а также с тех городов и укрепленных мест, где не занимались земледелием. Такой порядок держался во все время правления Вильгельма I и после того, до вступления на престол Генриха I; я лично встречал людей, которые видели припасы, привозившиеся в назначенное время из мэноров ко двору. Королевские чиновники знали точно, из каких именно графств должны доставить пшеницу, из каких—различные сорта мяса, фуража для лошадей и другие предметы необходимости. Если все было доставлено в достаточном (для потребностей двора) количестве, чиновники вместе с шерифом перелагали все припасы на деньги по известной таксе; так, за количество пшеницы, потребное для того, чтобы напечь хлеба на сто человек, клали один шиллинг, за тушу откормленнаго быка—1 шиллинг; за барана или овцу 4 пенса; за фураж на 20 лошадей также 4 пенса. Но, с течением времени, Генриху пришлись ездить за море для подавления отдаленных возстаний, и для покрытия расходов на это ему понадобилась чеканная монета. Около того же времени толпы вилланов стали стекаться с жалобами к его двору или, что еще более его огорчало, встречаясь ему во время его поездок, приподнимали лемехи своих плугов, показывая этим, что земледелие падает, так как они терпели много лишений от того, что им приходилось возить припасы на далекое разстояние. В виду этого король внял их жалобам и, посоветовавшись с вельможами, назначил лучших людей, каких он только мог найти для этого дела, и разослал их во все стороны по своему королевству, чтобы они объехали все мэноры и оценили на деньги стоимость натуральных повинностей; при этом они возложили в каждом графстве на шерифа ответственность перед казной за всю сумму, следуемую со всех мэноров этого графства».

Ближайшей причиной появления денежных повинностей в имениях английскаго короля были, таким образом, «отдаленныя» военныя экспедиции этого последняго. Но с конца XI века не одни английские короли, а все феодальные землевладельцы Европы, в несколько приемов, снимались с мест для экспедиций, гораздо более отдаленных, чем походы Генриха I—для завоевания Святой Земли. Крестовые походы давно уже,—и не без большого основания,—принято ставить в связь с освобождением крестьян на западе в средние века. Схема процесса дается при этом, обыкновенно, очень простая: рыцарь, владелец феодальнаго имения, отправляясь в поход, нуждается в деньгах на дорогу; его вилланы пользуются этим и предлагают своему господину известную сумму, с условием, что он их отпустит на волю. Рыцарь, таким образом, получает деньги, который ему нужны, а вилланы свободу.

Один вопрос здесь остается не совсем ясным: где же вилланы берут те деньги, которыя они предлагают своему барину? Откуда взялись самыя деньги, на это всего легче ответить: средневековой Европе в наследство от Римской империи достался значительный запас драгоценных металлов. Они не могли исчезнуть совсем, но в эпоху смут, предшествовавших окончательному образованию феодальнаго строя, они спрятались: потеряли денежную форму или просто были зарыты в землю. Они снова стали выходить на свет Божий, когда мало-по-малу возстановился порядок. Как ни плохи были феодальныя учреждения с нашей точки зрения, они все же давали людям XI—XII в. такую обезпеченность, о какой и мечтать не смели современники последних Каролингов. Местами, раньше всего в Англии, над феодальным строем уже поднялась сильная центральная власть, стеснявшая произвол и ограждавшая, прежде всего, интересы мелкого люда. И повсюду уже сложилось то обычное право,—так характерное для поместнаго хозяйства,—которое защищало крестьянина от помещика в интересах самого помещика. Вот эта-то сравнительная устойчивость поместного строя и дает объяснение странному на первый взгляд факту, что у крестьянина могли оказаться деньги, которых не было у сеньёра. Юридически лишенный собственности, крепостной в действительности имел возможность делать сбережения, так как обычный порядок оставлял ему достаточно и земли и времени для ея обработки.

Крестьянское хозяйство было главной экономической силой—помещик вовсе не хозяйничал в более ранний период, а лишь брал себе часть крестьянскаго дохода. Весь процесс сельскохозяйственной культуры приходился в то время на долю не крупнаго, а именно мелкаго землевладения. И оно же первое воспользовалось начинавшим развиваться денежным хозяйством. Старый металлический запас начал пополняться благодаря возобновившейся разработке рудников (см. очерк 4-й «Средневековой капитализм»). Своими результатами крестовые походы должны были помогать увеличению этого запаса. Восток был гораздо богаче тогдашней Европы; одно разграбление Константинополя в 1204 г. дало крестоносному ополчению, наверно, не один десяток миллионов на наши деньги. Конечно, весь денежный рынок средневековой Европы не составил бы и одной тысячной теперешняго денежнаго рынка; даже Европа XVI в., после открытия американских рудников, была, вероятно, раз в 10 богаче Европы XIII в. драгоценными металлами. Но все же и этого, незначительнаго с нашей точки зрения, запаса звонкой монеты было достаточно, чтобы сделать участие денег при всякой сколько-нибудь значительной сделке из исключения—каким оно было раньше—общим правилом. Поскольку этот переворот коснулся крестьян, он и выразился в замене натуральных повинностей денежными платежами.

Условия освобождения—ценз

Так выясняется для нас одна сторона разсматриваемаго процесса; но ею не исчерпывается все дело; объяснять освобождение крестьян одною непосредственною нуждой землевладельца в деньгах было бы невозможно уже потому, что непосредственная денежная выгода, которую он получал от освобождения своих крестьян, часто была очень незначительна. Мы видели, что, обыкновенно, он не получал от освобождаемых сразу крупной суммы: за свою свободу крестьянин должен был платить ежегодный, очень небольшой оброк, так называемый «ценз» (cens). Характерною чертой этого оброка была его неизменность: он устанавливался раз навсегда, на вечныя времена; после смерти освобожденнаго платил его сын, потом внук и т. д., из поколения в поколение. На первый взгляд это может показаться очень стеснительною обязанностью: на самом деле сделка была очень выгодна для крестьянина. С развитием денежнаго хозяйства цена денег должна была все больше и больше падать (у нас в России, напр., 1 рубль половины XV в.=100 р. нынешним), т. е. действительные платежи крестьянина должны были становиться все меньше и меньше. Но иногда владелец не выговаривал себе никакого денежнаго платежа—и уступал своим крестьянам свободу, напр., за ¹/₁₃ долю валового дохода с их земель. Тут мотивы его поступков становятся уже совершенно необъяснимы с точки зрения непосредственнаго денежнаго интереса.

Прикрепление крестьян к земле по договору

Если мы присмотримся ближе к грамотам, отпускавшим вилланов на свободу, нас поразит в них одна особенность: всякий раз освобождение сопровождается одним условием—крестьяне не должны покидать той земли, которую они занимают в момент освобождения. «Если мы покинем имение», говорят, напр., крестьяне С.-Обена во Франшконтэ (1261 г.), «то все наши земли остаются барину». В некоторых грамотах только что освобожденные крестьяне, уже по договору, снова прикрепляют к имению не только себя, но и свое потомство: дают обязательство не выдавать замуж дочерей за пределы вотчины и не позволять сыновьям жениться и заводить хозяйство на стороне.

Отпуская крестьянина на волю, сеньёр, очевидно, не хотел отпускать их из своего имения. Забота странная, если мы припомним главную обязанность виллана, от которой именно его и освобождала отпускная грамота: кормить своего барина. Раз теперь виллан не кормит барина, раз его натуральныя повинности перестали быть последнему необходимы,—на что ему виллан? Некоторые экономические же факты, современные изучаемому процессу, объясняют нам отчасти дело.

Мобилизация земельной собственности

Если мы возьмем французское землевладение XIII века, наиболее обильнаго освобождениями, первый факт, который нам бросится в глаза—очень частые, сравнительно, переходы земель из рук в руки. Передача земли в чужия руки в средние века была делом очень сложным и непривычным: земля оставалась десятки и сотни лет в руках одной и той же семьи. В описываемую эпоху земля каждыя 15—20 лет, в среднем, меняет владельца. Одно имение около Авиньона в промежуток с 1274 по 1328 г. перепродавалось 6 раз, т. е. оставалось в руках каждаго владельца только 9 лет. Рядом с этим увеличением спроса росла и цена на землю: десятина земли во Франции в конце XIII в. (последняя четверть) стоила ровно вдвое дороже того, что за нее платили в первой четверти того же столетия (261 fr. против 135).

Увеличение ценности земли, параллельно с освобождением сидевших на этой земле крестьян, представляется само по себе очень любопытным явлением. При поместном хозяйстве земля считалась ни во что: цену имели сидевшие на ней крестьяне. Только властью над этими крестьянами и дорожил землевладелец: сельским хозяйством он не занимался. Не было расчета заботиться об увеличении производительности имения, раз оно удовлетворяло потребности его обитателей: поместье жило для себя и работало на себя. Сбывать продукты на сторону было почти некуда.

Появление рынка

К XII веку окончательно складывается средневековой город, о котором много придется говорить ниже: образуется, таким образом, незнакомое раннему средневековью явление—хлебный рынок. Поставщиком хлеба для этого рынка и является теперь поместье: вместо того, чтобы кормить только своих обитателей и работать только для себя, оно начинает работать для продажи.

Волей-неволей, феодальный барон,—прежде только государь в своем имении,—становится лицом, близко заинтересованным в сельском хозяйстве,—которым он прежде вовсе не занимался. Или прямо,—если он начинал эксплуатировать с новыми, промышленными целями господскую землю, или косвенно, если земля раздавалась в аренду крестьянам,—но его доход был тем выше, чем выше было качество и количество труда в его имении, потому что тем больше продуктов могло поступить на рынок. Подневольный труд и в том и в другом отношении оказывался очень мало выгодным. «Крепостные нерадивы к работе», говорит одна из французских отпускных грамот, «так как они исполняют ее на других». Свободный человек работает гораздо усерднее: наблюдение, сделанное русскими помещиками XIX века, не чуждо было и французскими сеньёрам средних веков. Благодаря этому, «меньшия права господина», говорит уже цитированная грамота, «будут стоить больше, чем теперь права более значительныя».

Но не только качество, и количество рабочих рук увеличивалось в свободном имении. Распашка новых земель шла, повидимому, быстрее, нежели рост сельскаго населения, обрабатывавшаго эти земли. Спрос на рабочия руки всегда превышал предложение,—и крестьяне массами уходили из крепостных имений в те, где им предлагали более выгодныя условия. У сеньёра оставалось, положим, право вернуть своего ушедшаго виллана (droit de suite),—но его трудно было осуществить при слабости полицейскаго надзора в тогдашней Европе. Отсутствие сильной центральной власти, так выгодное феодальными землевладельцам в политическом отношении, оказывалось очень вредно для них с экономической стороны. Одна уставная грамота, данная французским монастырем своим вилланам, прямо объясняет факт своего появления желанием монастыря, чтобы «земли не оставались необработанными». Другой документ более ранней эпохи поясняет, что «никто не хочет брать участков в крепостных имениях, все предпочитают свободныя». Помещик, замедливший освобождением своих вилланов, терял своих старых крестьян и лишался возможности призвать на их место новых. «Принимая во внимание плодородную почву и умеренный климат», говорит архиепископ Безансонский, отпуская на волю своих крестьян, «можно с уверенностью сказать, что в поместьях население сильно возрастет, как только освобождение от крепостного права будет распространено на всех». А одна помещица конца XIV века, запоздавшая с освобождением, горько жалуется в отпускной грамоте, что «земля ея сильно обезлюдела и запустела, а оброки и прочия ренты сократились и почти совсем исчезли».