2. Городское хозяйство

Исходною точкой всего длиннаго и сложнаго процесса крестьянскаго раскрепощения,—основныя черты котораго намечены выше,—послужило образование городского рынка—короче говоря, образование города, потому что экономическое значение города в первую половину средневековья к тому и сводилось, что там был рынок. С городом же связана и вся дальнейшая экономическая история западной Европы в средние века: как разложение поместнаго хозяйства начинает собой экономическую историю поздняго средневековья, так разрушение городского хозяйства, переход к хозяйству народному и международному хронологически совпадает с принятым началом новой истории (XV—XVII века).

Разсматривая большое имение, мы имели перед собою организацию производства в средние века: явления распределения занимали нас лишь постольку, поскольку они не выходили за пределы одного поместнаго хозяйства. Распределения продуктов между различными хозяйствами, обмена, мы не касались—потому что вся система вовсе и не была рассчитана на обмен—как разсчитаны на него теперешния сельскохозяйственныя предприятия. Но и в настоящее время,—время полнаго расцвета отношений, основанных на обмене, на столе у более счастливых обитателей самой капиталистической из стран Европы появляется нередко молоко от своей коровы, жаркое со своего птичьяго двора,—точь-в-точь, как в доброе старое время в поместном хозяйстве; в свой черед, и это последнее никогда не могло вполне выдержать свой «натуральный» характер: полная замкнутость являлась для него идеалом, как все идеалы—недостижимым. В действительности, явления обмена вовсе не были ему неизвестны, только, как в наши дни явления натуральнаго хозяйства, они были исключением, а не правилом—не они давали тон экономической жизни того времени. Но чем дальше, тем их становилось больше,—пока, наконец, обмен не отлился в определенную, очень своеобразную организацию, носящую на себе явный отпечаток натуральнаго хозяйства—но представляющую, тем не менее, крупный шаг вперед, сравнительно с поместным строем: с этою организацией мы знакомимся, изучая хозяйство городское.

Город начала средних веков

Когда мы теперь произносим слово «город»—в нашем воображении возникает картина с довольно определенными экономическими признаками: тесные ряды высоких каменных домов, с пестрыми вывесками магазинов, оживленныя, покрытыя толпой делового люда, улицы и длинный строй дымных фабричных труб на горизонте; полный контраст деревне,—с ея простором и тишиной, низенькими домиками и широкими зелеными полями вокруг. Город для нас, прежде всего, центр обработывающей промышленности и торговли,—а деревня такое место, где занимаются, преимущественно, земледелием. Но когда москвичу, например, приходится «ехать в город», пред ним во всей неприкосновенности встают старые, уже стирающиеся в нашем воображении, признаки городской жизни: с башен Ильинских или Владимирских ворота, с зубцов «Китайской стены» на него смотрит еще средневековой город, имевший в себе совсем мало «экономическаго». Лет тысячу назад на западе и еще гораздо позже у нас, под стенами «города» мы бы увидали очень сельскую картину: не только в каком-нибудь захолустном немецком бурге, а в самом Риме VI—VII веков мы нашли бы и обширныя пастбища, и густые сады, и пашни, и луга—и другия принадлежности «сельской», по-нашему, жизни. Только вал с частоколом, а позднее стена с башнями отличали этот «город» от деревни,—и его обитатель разнился от деревенскаго жителя не своими обычными занятиями, а тем, что у него был меч и панцырь на тот случай, если обычное течение жизни будет прервано появлением неприятеля. Город был не средоточием хозяйственной жизни, отличной от деревенской, а местом, куда деревенские жители спасались во время войны. Город в нашем смысле этого слова развился лишь постепенно в течение первой половины средних веков—и развился скорее непосредственно из поместнаго хозяйства, нежели из этого «бурга», хотя и нашел себе убежище за его стенами.

Зачатки обмена в поместном хозяйстве

Не все большия имения постоянно производили одно и то же, и в одном и том же количестве: полное равенство было так же мало осуществимо, как и полная замкнутость. В одном хозяйстве могло случайно уродиться мало хлеба,—за то холста было выткано больше, чем сколько было нужно для домашних потребностей; в другом, соседнем, могло быть хлеба в избытке, но не хватает холста: что было проще, как достать у этих соседей хлеб в обмен на холст? Иногда такое неравенство могло быть не случайным, а постоянным: в деревне на берегу реки всегда было больше рыбы, чем нужно, и ея обитатели могли постоянно доставать все остальныя необходимыя для них вещи в обмен на рыбу. Так, мало-по-малу, иныя по- местныя хозяйства получали одностороннее развитие, и, живя вообще для себя, какой-нибудь один продукт, смотря по местным условиям: глиняную посуду, шерсть, холст и т. д.—начинали заготовлять исключительно для обмена. Были предметы, которые ни в каком случае нельзя было производить в каждом хозяйстве,—а они, в то же время были нужны всем, к таким принадлежали, наприм., железо и соль. Торговля, на первых порах, отличалась очень примитивным характером: обменивались, обыкновенно, соседи,—производитель и потребитель всегда могли завязать непосредственныя отношения; не было надобности в особом общественном классе, который взял бы на себя обмен, как в наше время: средневековой купец этой ранней эпохи—почти всегда торговец заморскими, иноземными товарами, с местными продуктами ему нечего было делать. По той же причине долгое время не было надобности и в деньгах—обменивались прямо продукты на продукты: деньги нужны были только в заморской торговле, которая начала развиваться в связи с крестовыми походами. Но уже очень рано понадобилось определенное место, где могли бы совершаться меновыя сделки: колесить с обозом из одного имения в другое было бы, конечно, очень неудобно.

Рынок

Это место должно было удовлетворять двум требованиям: нужно было, чтобы оно находилось, приблизительно, в одинаковом разстоянии от всех, заинтересованных в обмене; нужно было также, чтобы оно представляло известную гарантию безопасности,—чтобы можно было везти туда запасы с некоторою уверенностью, что попадут они в руки покупателей, а не каких-нибудь охочих «лихих людей», которыми так богато было средневековье. Обоим требованиям отвечал, обыкновенно, укрепленный бург, лежавший почти всегда в центре области: вот отчего первые рынки и возникли большею частью под стенами укрепленных городов или даже в самых стенах. Связь укреплений с образованием города—рынка очень хорошо можно проследить на примере С.-Омера, в западной Франции: в IX веке это было простое аббатство, неукрепленное, и, благодаря этому, дважды опустошенное норманнами, в 860 и 878 годах. Наученные опытом монахи окружили монастырь стенами, и когда норманны пришли в третий раз, в 891 г., они не могли его уже взять. В X веке этот монастырь был уже городом.

Городское население

«Горожане» этого времени все еще продолжали мало отличаться от своих сельских соседей. Купец, время от времени наезжавший сюда с произведениями далеких стран,—мехами, пряностями, дорогими материями, был здесь гостем; так его и называли в древней Руси. Но в качестве постоянных жителей около рынка скоро появились два разряда людей, незнакомых поместному хозяйству: это были, во-первых, мелочные торговцы; средневековой барин, обыкновенно, запасал все, что ему было нужно, оптом, как оптом же спускал он и продукты своего хозяйства; но случалась нужда в рынке и у его вилланов, и они не могли делать оптовых закупок; этим воспользовались более сметливые из горожан; сделав большой запас разных нужных для крестьян продуктов, они сбывали их по мелочам,—с большою, конечно, для себя выгодой. Эти «грошевыя вещи», Pfennwerthe, покупались большею частью на чистыя деньги, которыя в маленьких суммах легче, конечно, было найти, нежели в виде крупнаго капитала. Денежное хозяйство, широкою струей вливавшееся, благодаря заморской торговле, просачивалось, таким образом, в массу средневекового крестьянства, по каплям, благодаря мелочному торгу.

Обрабатывающая промышленность в поместном хозяйстве

Другой, и гораздо более важный для будущаго, разряд горожан представляли собою свободные или оброчные ремесленники. Мы видели, что поместное хозяйство стремилось удовлетворить своими силами все свои потребности,—не исключая и потребности в продуктах обработывающей промышленности,—и даже интересов высшаго порядка, насколько они были доступны тогдашнему человечеству. На землях аббатства Бога Отца в Шартре в XI столетии мы находим, на ряду с булочниками и поварами, особых поставщиков жаренаго на вертеле мяса и пирожников. Мясники и хлебопеки завершают собою список лиц, промыслы которых имеют отношение к пище. Гораздо многочисленнее класс лиц, занятых выделкой различных предметов одеяния, начиная с обуви и кончая шляпой и верхней одеждой. В их рядах мы встречаем дубильщиков и меховщиков, нередко поставленных под начальство особаго монастырскаго надзирателя и занимающихся также выделкой перьев и пуху, башмачников, сапожников, портных-закройщиков и портных, кладущих заплаты на старое платье, шляпочников, наконец, группу лиц, заведующих выделкой тканей, как льняных, так и шерстяных ткачей, валяльщиков (fullones) и красильщиков. Выделка металлов сосредоточивается в руках кузнецов, железных дел мастеров, ножевщиков, золотых дел мастеров. Обработкой дерева, помимо дровосеков, заняты плотники и бочары. Имеются также каменщики и цементщики. Торговлей и обменом заведуют особые купцы и менялы. Последнее указание очень ценно в двух отношениях: во-первых, мы видим, что монастырское хозяйство работало не только для себя, но и на продажу, и не обходилось, в свою очередь, без закупок на стороне,—при чем та и другая операция были настолько обширны, что потребовалось держать для них особаго агента; а во-вторых,—и эту новую потребность в обмене монастырь старался удовлетворить приемами стараго, натуральнаго хозяйства,—заведя для себя особаго домашняго купца и менялу, как у него был домашний повар и домашний сапожник. Но и вся система не выходила из рамок поместнаго хозяйства: каждый из перечисленных выше ремесленников сидел на земельном наделе, подобно остальным крестьянам, и подобно им был обязан натуральными повинностями,—которыя состояли только, разумеется, не в поставке сельскохозяйственных произведений и не в работе на барской запашке, а в праве землевладельца требовать от своего крепостного ремесленника даровой работы по его специальности. На таких условиях даются наделы не только ремесленникам: в писцовой книге аббатства Корби, в числе людей, сидящих на монастырской земле, мы находим и повивальную бабку, и врача, и даже—фокусника.

Барские заказы не могли, само собою разумеется, взять все рабочее время таких мастеровых людей: и барин ничего, конечно, не мог иметь против того, чтобы они, в досужие часы, что-нибудь зарабатывали и себе лично, продавая свои услуги,—прежде всего, своим односельчанам: последнее настолько само собою разумелось, что по большей части такой ремесленник был одновременно и барским, и мирским. Но очень часто могло быть, что одно какое-нибудь имение располагало представителями такого мастерства, каких не было в других: тогда и в этом случае начинался обмен между различными хозяйствами,—обмен рабочими силами. Искуснаго слесаря или портного брали кругом нарасхват, и землевладельцу сплошь и рядом было выгоднее отпустить такого мастера по оброку, нежели держать его постоянно в своем имении. Ремесленник из барскаго окончательно превращался в мирского,—притом не для одного «мира», не для одной своей деревни, а для всей округи. Из таких отпущенных по оброку мастеровых и складывался мало-по-малу новый общественный класс, класс промышленных работников по преимуществу, уже почти или и вовсе не занимавшихся земледелием и не связанных с землей.

Перехожие ремесленники и работа по заказу

Мы очень ошиблись бы, если бы стали представлять себе такого средневекового ремесленника производителем товара для продажи, в небольших размерах, в роде хозяина какой-нибудь теперешней маленькой мастерской. Тогдашний ремесленник торговал не продуктами своего труда, а самим трудом: его профессиональная ловкость, уменье обращаться с орудиями ремесла—вот в чем заключался его товар. Тот, кто имел сырье, желал его переработать, но не умел сам этого сделать,—тот звал мастерового к себе на дом. И теперь еще в иных местностях Германии крестьяне обрабатывают продукты своего льноводства таким способом. Крестьянин растит лен или коноплю; домашними средствами этот лен или коноплю сушат, мнут, чешут и прядут. Затем для тканья пряжа отдается ткачу за сдельную плату; в таком виде суровое полотно возвращается к собственнику для беления, или же опять-таки за плату—передается красильщику для окраски; в конце-концов в дом поденно приглашается швея или портной для изготовления из ткани различных предметов одежды. Во многих сохранившихся до сих пор городских приходо-расходных книгах средних веков встречаются безчисленныя записи расходов на материал и вознаграждение за работу. Там встречаются записи о выдаче кузнецу железа, свечнику—воска, кровельщику—соломы, столяру и экипажнику—дерева для пожарных лестниц и приборов, стекольщику—свинца и стекла, печнику—кафель, кирпичей, глины и волоса, лудильщику—олова, оружейнику—олова и меди для смеси и железа для шомполов; даже и в тех случаях, когда мастер сам ставил материал, стоимость его проставлялась отдельно от платы за работу. Если орудия ремесла были негромоздки, легко их было переносить, мастера обыкновенно звали на дом, чтобы он исполнял работу на глазах у хозяина. Это трудно было, конечно, устроить, когда дело шло о ткаче или булочнике, например: тут, то прямо отдавали муку с обязательством доставить обратно известное количество хлеба, то месили тесто и приготовляли хлеба дома, так что пекарю оставалось лишь выпечь их. Но во всех случаях сырье доставлялось тем лицом, которому нужен был фабрикат.

Из последних примеров видно, что ремесленник далеко не всегда мог быть перехожим,—очень часто сама профессия требовала от него прочной оседлости, обзаведения своим хозяйством, непохожим на деревенское. Если это был кузнец или булочник, он мог бы еще, однако, географически все же оставаться в деревне, которая давала ему достаточное количество заказчиков. Но уже золотых или серебряных дел мастер или резчик по дереву не нашел бы здесь достаточнаго приложения для своего искусства. Ему приходилось устраивать себе оседлость в более бойком месте, куда стекались заказы с разных концов: таким местом и был город с его рынком. Так, ремесленник силой вещей становился городским жителем, «бюргером», «буржуа» в средневековом смысле этого слова.

Происхождение цехов

Как он завоевал себе свободу от власти своего помещика, и как он устроился на новом месте,—обо всем этом читатели этой книги уже узнали в другом месте (см. т. II статью «Французские города в средние века»). Сейчас нас интересует только экономическое его положение; и здесь он еще не так скоро разорвал последния нити, связывавшия его с по- местным хозяйством. Еще в 1273 г. булочникам города Санса приходилось выкупать право на свою профессию у аббатства св. Петра, которому они платили оброк,—по одному хлебу каждую неделю. Из возникшего по этому поводу процесса мы узнаем, что собственником булочных попрежнему считался монастырь, а городские пекари были лишь пользователи: на бумаге еще оставалась форма поместнаго хозяйства, хотя на деле булочники давно уже служили не монастырю, а всему городу, и в монастыре давно уже был свой особый хлебопек. Еще недавно ставили в связь с этой старой вотчинной организацией и новую организацию городских ремесленников. Мастеровые каждой особой профессии в каждом городе образовали самостоятельную обособленную группу, скрепленную очень прочною внутренней связью и выступавшую как одно целое и перед правительством, и перед публикой; такая группа называлась в Англии «гильдией», во Франции metier, в Германии цехом (Zunft). Древнейшая парижская корпорация такого рода (цех свечников) появляется в первый раз в 1061 г. Одна хартия 1134 г., касающаяся парижских мясников, упоминает «старинныя лавки» этих последних, а другой документ, 1162 г., говорит об их «старинных» обычаях. Немецкие цехи несколько моложе; древнейшие цеховые уставы, дошедшее до нас, это—уставы рыбаков Вормса (1106 г.), башмачников Вюрцбурга (1128 года), ткачей периннаго тика в Кельне (1149 года), башмачников Магдебурга (1158 года), портных (1183 г.) и выделывателей щитов (1197 г.) в том же городе и холстовщиков Брауншвейга (1156—1180 г.). Эта групповая организация промышленности, где и размеры производства и его приемы устанавливались сообща всеми товарищами по ремеслу, так не похожа на наш современный строй с его крайним индивидуализмом, что давно обратила на себя внимание и вызывала на объяснение. Французское название цеха (metier) несомненно происходит от латинскаго ministerium: а так назывались отряды или артели крепостных ремесленников в больших имениях предшествующей эпохи. Отсюда выводили заключение, что свободные мастеровые просто подражали той системе, к какой они привыкли, когда еще не были свободными. Против этого возражают, во-первых, что до сих пор можно указать только один случай перехода крепостной организации в цеховую (цех котельников в Лейтербахе, в Германии). С другой стороны, цех удовлетворял слишком многоразличным потребностям, чтобы возникновение такого разносторонняго союза можно было относить на счет какого-нибудь одного—притом случайнаго—влияния. Он сыграл в свое время огромную политическую роль,—был могучим орудием в борьбе промышленного населения города, как против феодального землевладельца, так и против коренного городского населения—«патрициев», старавшихся удержать за собой привилегированное положение (см. в III в. ст. «Город Кельн в средние века»). Он удовлетворял и потребности религиознаго общения,—и был, в то же время, обществом взаимного страхования. «Гильдия вмешивалась почти во все стороны повседневной жизни своих членов», говорит историк английскаго хозяйства. «Члены гильдии навещали своих больных сочленов, посылали им вино и кушанье со своих праздников, помогали своим обедневшим собратьям, давали приданое дочерям последних при выходе их замуж или пособие при поступлении в монастырь, а когда умирал член гильдии, они присутствовали на похоронах и заботились о том, чтобы были исполнены все надлежащие обряды». С другой стороны, потребителям, т. е. всему населению города и его округа, был прямой расчет поддерживать и поощрять такую солидарность промышленников; при ограниченности района производства и сбыта последние являлись, в сущности, монополистами,—и в чем могла найти публика гарантию от их злоупотреблений, как не в круговой поруке мастеров, и таком строе всего дела, при котором оно было бы в руках одного учреждения, цеха, всем виднаго и действовавшаго по определенному уставу, под контролем городской власти? Нужно впрочем сказать, что на первых порах этот устав и этот контроль не шли дальше ограждения потребителя от порчи материала и слишком грубаго обмана: «козловые сапоги—так козловые, опойковые—так опойковые, выростковые—так выростковые», как говорится в уставе одного немецкаго сапожнаго цеха. Та стройная иерархия мастеров, подмастерьев, учеников, сложная система присяжных экспертов, экзаменов, chefs d’oeuvre,—мелочная регламентация всех подробностей производства—все то, что обыкновенно связывается с представлением о цехе—дело гораздо более поздняго времени,—в сущности, эпохи разложения цехового строя, когда эта система служила уже не самостоятельным экономическим целям, а была лишь орудием или правительства, в его стремлениях—извлечь из промышленности возможно больше дохода, или экономически господствующаго класса, хлопотавшаго о том, чтобы не давать ходу конкуррентам. Первоначально цехи были очень широкими и свободными союзами, гостеприимно раскрывавшими свои двери передо всяким добросовестным работником, какого бы происхождения и пола он ни был.

Городское хозяйство

В итоге всех этих перемен Европа к XII—XIII веку разбилась на. множество небольших городских округов, каждый из которых старался собственными средствами удовлетворить все свои хозяйственныя потребности. Этот городской строй был прямым потомком поместнаго строя, от которого он и произошел путем деления,—как один простейший организм происходит от другого. Раньше, все процессы и обработывающей промышленности, и добывающей были сосредоточены в одном месте; теперь они распределились на две группы: обработывающая промышленность концентрируется в городе, добыча сырья остается в деревне. Между городом и деревней образуется, благодаря этому, непрерывный живой обмен: город получает из деревни жизненные припасы и сырье и отдает ей в уплату нехитрые средневековые фабрикаты. Площадь этого обмена очень невелика: в средневековой Германии (за исключением вновь колонизованных областей на востоке) города были расположены в 4—5 час. ходьбы друг от друга на юге и западе, в 7—8 час. на севере и востоке; значит, на каждый городской округ приходилось от 2—2¹/₂ (ю.-з.), до 5—8 (с.-в.) квадр. миль. Английский юрист XIII в. Брактон свидетельствует, что в его время запрещалось устраивать рынки ближе 6²/₃ мили (=10 вер.) один от другого: десять верст были, стало быть, нормальным разстоянием одного рыночнаго местечка от другого. В таких тесных пределах не трудно было регулировать весь процесса обмена так, как это немыслимо на сколько-нибудь обширном рынке. Было строго определено, где, когда и по какой цене должен продаваться тот или иной товар. Из этих постановлений мы узнаем, между прочими, к чему сводился тогдашний торговый оборот: на Оксфордском рынке начала XIV века продавали, напр., сено и солому, хворост, строевой лес, свиней, пиво, уголь и овощи, кожи и перчатки, меха, холст и сукно, хлеб и молочные продукты.

Регламентация торговли

Продажа должна была начинаться не раньше известнаго часа,—возвещавшагося иногда звоном особаго рыночнаго колокола; выставленные для продажи, но не проданные товары должны быть убраны тоже к определенному часу. Заботясь об интересах потребителя, старались, чтобы продукты попадали к нему из первых рук,—всякаго рода барышничество или маклачество либо вовсе запрещалось, либо дозволялось лишь относительно тех товаров, которые не находили себе покупателей среди местнаго населения. Тою же заботой о потребителе объясняется и самая любопытная для нас сторона этой регламентации: постановления о «справедливой цене». При тесном объеме торговаго района не трудно было определить, что должен был стоить тот или другой продукт непосредственному производителю,—а местный обычай не менее точно определял, что мог он взять себе сверх этого за труды. Брать барыш сверх этой обычной нормы было преступлением: парламентский статут 1349 г. предоставил магистратами всех английских городов право разследовать виновность тех торговцев жизненными припасами, которые отказывались продавать свой товар по умеренным ценам. И каждый мэр города, вступая в отправление своих обязанностей, давал присягу, что он будет «тщательно следить за точным исполнением законов по продаже хлеба, пива, вина и всякого рода других съестных припасов». Не только за продажу выше таксы,—за попытку запрашивать выставляли к позорному столбу. А за попытку—ради того же барыша—уменьшить обычный вес хлебной булки одного лондонскаго пекаря возили по Сити в плетеной клетке.

Мы сейчас видели, какую роль в надзоре за «справедливыми ценами» играл мэр: постоянное вмешательство власти—в особенности городской власти—в экономическия отношения населения составляет одну из характернейших особенностей городской системы хозяйства. В этом отношении городская власть была прямым наследником всемогущаго опекуна натуральнаго поместнаго хозяйства—землевладельца-вотчинника. Как средневековой феодал для своих вилланов, городской мэр был живым провидением для жителей города—только провидением выборным и потому состоявшим под их контролем. На нем лежало «важное дело городского продовольствия... и вообще все, что касается благосостояния всех граждан этого достоуважаемого города и его окрестностей: «им все живет и движется, и существует». Всем, поэтому, должно «усердно молить Бога сохранить нашего мэра, споспешествовать и помогать ему, чтобы он и впредь тщательно и непрестанно трудился над приумножением почести, богатства и благосостояния этого благороднаго города и всех его жителей».

Положение международной торговли

Когда в этот замкнутый городской округ, где всё и все заранее было известно, являлся новый, непривычный для местнаго взгляда, человек, с редкостными заморскими товарами,—он возбуждал в жителях двойное чувство. С одной стороны, глаза разгорались на эти товары—роскошь была не чужда и глухому средневековью, и никто из горожан не был в душе спартанцем. С другой стороны, как и в прежнем натуральном хозяйстве, «враг» и «чужеземец» были понятиями очень близкими. Иностранный купец казался мошенником уже по тому одному, что он быль иностранец. И чем реже были такие гости в городе, тем большее недоверие возбуждали они вместе с жадностью. Оттого торговля заграничными товарами,—вообще говоря, исключение в жизни средневекового города,—была обставлена всевозможными предосторожностями. В Англии иностранному купцу еще в XIV веке не разрешалось оставаться в стране долее 40 дней. Приехав в какой-нибудь город, он не имел права распоряжаться собой и своими товарами, как ему вздумается: он мог продавать только оптом, но не в розницу, только жителями этого города, но не «посторонним»,—разве уже, когда все туземцы были удовлетворены. С него брали пошлины, от которых эти последние были свободны. Он не мог выбрать даже квартиру по своему произволу: он обязан был жить в доме гражданина, назначенного ему городским магистратом в качестве «хозяина». «Цель этого постановления», говорит историк английскаго хозяйства, «заключалась в том, чтобы можно было проверять всякую сделку, заключенную иностранцем и чтобы иностранцы не имели возможности, сговорившись между собой, обманывать невинных англичан; по представлению людей того времени, двое иностранцев не могут сойтись вместе без того, чтобы не умыслить какое-нибудь зло. Когда в Англии это правило перестало соблюдаться, то английские купцы были очень недовольны тем, что за границей столь же стеснительное постановление применялось со всею строгостью. «Отчего это мы в их странах должны идти к хозяину, а им не приходится этого делать у нас в Англии, так что они пользуются большей свободой, чем мы?» спрашивает автор стихотворнаго памфлета, под заглавием Сатира на английскую политику (1435 г.)». Даже в эту позднюю пору, таким образом, континентальныя государства не решались еще отступить от традиций городского хозяйства по примеру Англии. Раньше обмен между различными городскими округами, а тем более с заграницей, был возможен только при исключительных условиях,—раз в год на ярмарках.

Ярмарки

Вот как описывает тот же историк Уинчестерскую ярмарку в Англии,—установленную еще Вильгельмом II и продолжавшуюся (со второй половины XII века) ежегодно 16 дней (от 31 августа до 15 сентября). «Утром 31 августа «судьи епископскаго павильона» с вершины холма объявляли ярмарку открытою, затем проезжали верхом по городу, у ворот принимали ключи от города, брали в свое заведывание весы на городском шерстяном рынке, чтобы никто не мог ими пользоваться, и затем, в сопровождении мэра и бэйлифов, возвращались назад к большой палатке или павильону на холме, где они назначали особаго мэра, бэйлифа и коронера для управления городом от имени епископа на время ярмарки. Вершина холма сплошь покрывалась рядами деревянных лавок—в однех торговали фландрские купцы, в других купцы из Кана (Caen) и некоторых других нормандских городов, в третьих—бристольские купцы. Здесь в ряд поместились золотых дел мастера, там торговцы сукнами; вся ярмарка была обнесена деревянным палисадом; у выходов из него стояли сторожа—предосторожность, не всегда предохранявшая от попыток смельчаков ускользнуть от уплаты пошлин, прорывая себе дорогу под стеною. В первый же день являлись к епископским судьям, на конях и вооруженные, те вассалы епископа, которые обязаны были являться на ярмарку по условиям держания; из них трое или четверо назначались смотреть за тем, чтобы приговоры суда и приказания епископскаго маршала исполнялись надлежащим образом на ярмарке, в Уинчестере и Саутгэмптоне. В Уинчестере и на семь миль в окружности в дни ярмарки заставляли местных жителей прекращать всякую торговлю и на границах этой территории, у мостов и других проходов, разставляли стражу смотреть за тем, чтобы торговая монополия епископа не нарушалась. В Саутгемптоне, вне отведенной для ярмарки площади, во время ярмарки нельзя было ничего продать, кроме жизненных припасов, и даже уинчестерские ремесленники должны были на время ярмарки переселяться на холм и здесь работать... На каждой ярмарке был особый суд, так называемый court of pie powder (буквально «суд пыли», поднимавшейся от пыльных ног), в котором представитель лорда решал, на основании норм торговаго права, все возникавшие споры, приостанавливая на некоторое время обыкновенную юрисдикцию городских властей. Это описание чрезвычайно выпукло рисует перед нами самую характерную особенность международнаго обмена в средние века: он был исключением, а не правилом, временным перерывом в обычном течении городского хозяйства, можно сказать, упразднением этого хозяйства на несколько дней в году(1).