3. Цеховая промышленность

Прошло три века, прежде чем исключение стало правилом и международная торговля окончательно подточила хозяйственную самостоятельность отдельных городских округов. Конец этого процесса даже в передовых странах западной Европы—Англии и Франции—приходится на время, выходящее из хронологических рамок нашего изложения—на XVI и XVII века. Но не нужно думать, чтобы внутри города хозяйственная жизнь в течение всего этого периода замерла неподвижно на однех и тех же формах: здесь тоже происходило развитие, мало-по-малу приближавшее цеховую промышленность к формам, более нам близким и знакомым. Средневековой ремесленник мало-по-малу раздваивался, выделяя из себя в одну сторону цехового мастера—будущаго «предпринимателя», а в другую подмастерья и ученика— предшественников современного рабочего класса.

Рост городского населения

Мы видели вначале, что образование средневекового города—рынка было исходной точкой целаго переворота в средневековой деревне: население этой деревни из крепостных вилланов, если и не везде, то, по крайней мере, в экономически наиболее развитых местностях—превратилось в свободных крестьян. Эта перемена в деревне в свою очередь не осталась без влияния на город. Изучая поименные списки граждан, дошедшие до нас от некоторых средневековых городов, изследователи заметили одну любопытную особенность. Чем ближе мы к новому времени, т. е. чем дальше идет процесс раскрепощения крестьян, тем чаще встречаем мы в этих списках людей, не родившихся в данном городе—пришлый элемент берет верх над туземным. Во Франкфурте на Майне, например, в последней четверти XIV века мы находим около ¹/₃ граждан, не родившихся в городе, а переселившихся в него—иногда довольно издалека; ²/₃ пришельцев родились далее 15 верст от города, и, преимущественно, родились в деревне. Через 50 лет мы находим в тех же списках уже более 40% пришлых, и из них уже ³/₄ издалека. Освобождение крестьян, таким образом, несмотря на все старания помещиков удержать рабочия руки в имении,—все же очень увеличило подвижность сельскаго населения: раз крестьяне получили право распоряжаться собою, не спрашивая барина, более предприимчивых и энергичных потянуло туда, где и условия жизни были лучше, и разбогатеть можно было скорее—в город (совершенно аналогичный факт представляет у нас быстрый рост городского населения после 19 февраля). Но пере- мена в крепостной деревне изменила не только состав населения города, а и всю его физиономию. Город ранняго средневековья походил, вероятно, на теперешнее, не очень большое, торговое село,—отличаясь от него укреплениями, но не размером. Если мы возьмем данныя о городском населении второй половины средних веков, особенно XIV—XV столетий, мы увидим совсем иную картину.

В Англии уже в эпоху норманскаго завоевания считалось около 80 городов, население которых составляло около 10% всего населения страны (150.000 на 1.500.000 человек по приблизительному расчету). Правда, ни один из этих городов не насчитывал более 7—8 тысяч жителей. В начали XV века Лондон имел уже около 40.000 населения, Йорк и Бристоль до 12.000, Плимут и Ковентри до 9.000 каждый и 5 городов каждый—выше 5.000 человек. Между тем, Англия в средние века вовсе не была самою промышленною и самой городской страной Европы, как теперь: напротив, она в гораздо большей степени заслуживала название земледельческой страны, нежели ея континентальныя соседки—Франция, Фландрия, прирейнская Германия. В Германии в течение XIII века основано около 400 городов, в XIV веке—до 300,—большею частью в первой половине,—в XV прибавилось еще до сотни. Относительно их населенности мы имеем сколько-нибудь надежныя данныя только для двух последних столетий. По податным спискам Цюриха, в 1357 г., в нем можно насчитать 12.375 жителей—и эта самая высокая цифра населения, какую он имел в средние века: в XV веке число жителей упало до 10.000 приблизительно. Росток (в северной Германии, на берегу Балтийскаго моря) по таким же спискам дает 10.785 чел. для 1387 года и 13.935 для 1410. Франкфурт на Майне в первый из названных годов имел до 10.000 чел., в 1440 г.—до 9.000. Наиболее населенными центрами Германии XV века были Нюрнберг (20.155 ч. в 1449 г.), Страсбург (20.722 чел. в 1470 г.), Ульм (считавший в то же время почти 20.000 жителей) и Аугсбург (18.300 ч. в 1475 г.). Фландрия и Франция были, пожалуй, еще более «городскими» странами, нежели Германия. Для Парижа начала столетней войны один—правда, по всей вероятности, черезчур щедрый расчет—дает около 350.000 населения; гораздо более надежная податная перепись 1291 г. насчитывала в городе 4.159 одних цеховых мастеров, что давало бы, как увидим, ниже, 10—15 тыс. ремесленнаго населения, или 20—30 тыс. населения вообще. Но Париж был столицей королевства—в нем приходится считать не одно промышленное население: приведенный расчет смело можно увеличить вдвое и принять в Париже конца XIII в. 50—60 тыс. человек.

Как ни скромна кажется большая часть приведенных цифр на наш взгляд—привыкши к городам с сотнями тысяч жителей, все же эти скопления значительных масс населения, по большей части ремесленнаго, предполагают не такую простую организацию промышленности, как описанная нами в предшествующей главе. Скромные перехожие сапожники и портные, работающие на крестьян из крестьянскаго же материала, не могли создать городов с двадцатитысячным населением. Более крупным размерам рынка соответствует и более крупная промышленная единица: место отдельнаго рабочаго, продающаго свой труд, занимает мастерская, продающая свои произведения.

Начало производства на продажу

Мысль—закупать самому сырье и готовить из него фабрикаты не для заказчика, а на продажу—сама по себе слишком проста, чтобы не прийти в голову средневековому мастеру. Но его, на первых порах, должны были останавливать, во-первых, размеры рынка: покупателей было слишком мало, чтобы стоило заводить новое дело; во-вторых, у этих немногочисленных покупателей не было привычки покупать готовое. Непривычный к постоянным меновым отношениям средневековой человек был очень недоверчив: продажный товар казался ему так же мало надежным, как и сам продавец. И, конечно, в этом была доля правды: при отсутствии широкой конкурренции,—в наше время быстро наказывающей сбыт плохого товара прекращением этого сбыта,—свое, дома приготовленное сырье бывало, обыкновенно, лучше купленнаго на рынке. И исполнение работы «по заказу», под непосредственным надзором потребителя, лучше обезпечивало интересы последняго, нежели «рыночная работа», до сих пор служащая синонимом работы плохой. Прошло не мало времени, пока готовыя изделия нашли достаточный спрос: и помог этому все тот же рост города. Выросло число людей, не располагавших своим сырьем и волей-неволей приобретавших покупное: к обмену между городом и деревней присоединился обмен между горожанами. Само деревенское хозяйство перестало быть натуральным и, приспособляясь к обмену, теряло свою прежнюю цельность: в обмен на продаваемое в городе сырье крестьянин приобретает теперь многое такое, что раньше производилось в его собственном хозяйстве. Прежде это последнее отдавало на рынок то, что оставалось за покрытием собственных потребностей; но когда мы читаем, напр., что во Франкфурте на Майне в конце XV в. в один месяц продавалось по 600 свиней, то мы имеем перед собою, конечно, не избытки натуральных крестьянских хозяйств, а продукты правильнаго торговаго скотоводства, ведущагося прямо в расчете на рынок. В Кельне еще в 1239 г. засвидетельствовано существование особаго «маслянаго рынка (forum butyri), указывавшее на такой же характер молочнаго хозяйства. Деньги, который крестьянин получал в обмен за свои продукты, ему были нужны, прежде всего, чтобы расквитаться со своими денежными повинностями перед землевладельцем и государством; но у более зажиточнаго эти повинности не поглощали всего денежнаго дохода. И вот, что оставалось, он спешил обменить на такая вещи, которыя не могло или уже перестало давать его собственное хозяйство. Прежде он одевался во все свое, теперь он приобретает на городском рынке материи более тонкия и нарядныя, чем домотканное сукно или холстина; в Германии XV в. местные чины и имперские сеймы находили нужным запрещать крестьянам покупать сукно дороже полуфлорина локоть, чтобы помешать непроизводительной роскоши. Крестьяне, тысячами стекавшиеся в 1497 г. к Никласгаузенскому проповеднику (прозванному «Никласгаузенским бубенщиком»), несли ему серебряныя и золотыя вещи, драгоценные камни, шелковыя ткани и множество таких предметов, которые никак не приходится считать продуктами крестьянскаго хозяйства. И проповедник не был, вероятно, совсем не прав, когда он находил уместным перед толпой, состоявшей исключительно из крестьян, громить роскошь и возставать, как против вещи нехристианской, против драгоценных ожерелий, шелковых платьев и модных башмаков.

И в городе, и вне города постоянный покупатель мало-по-малу сменил случайнаго заказчика, и мастер стал уже гнушаться последним, все больше и больше применяясь к первому. Он начинает с того, что перестает ходить в дом заказчика: «Кто делает новые сапоги, тот должен сидеть дома», говорит старый устав франкфуртскаго сапожнаго цеха (1355 г.). Только сапожникам, занимающимся починкой старой обуви, разрешается еще работать на дому у заказчиков. В Любеке цеховой устав 1374 г. предписывает, что золотых дел мастер, «in den husen nicht werken schal», не должен работать в доме у заказчика. В XVI в. аугсбургские ремесленники говорят уже, что «изстари ведется» не ходить по домам и не работать поденно. В немецком языке экономическая перемена находит себе очень любопытное филологическое отражение: слово stor, обозначавшее первоначально работу на дому у заказчика, получает бранное значение «плохой» или «незаконной» работы, и Storer’oм начинают называть сначала того, кто работает, не имея на то дозволения от цеха, а потом вообще смутьяна и бродягу. Французские уставы XV века разрешают ходить к заказчику лишь в виде исключения таким ремесленникам, которым это нужно было по условиям ремесла—портным, например, или же обедневшим мастерам, которые не в силах были завести свое собственное хозяйство. Вообще же все больше и больше утверждается правило, что работать цеховому ремесленнику можно только в мастерской, где надзор со стороны заказчика мог быть заменен бдительным оком городских властей. Если достоинство ремесленника но позволяло ему теперь идти к потребителю на дом, то интересы потребителя, как они тогда понимались, не допускали и мысли о том, чтобы предоставить ремесленника самому себе. Работа не в мастерской стала преследоваться точно так же, как и работа на дому у заказчика, и название «комнатника», chambrelan, мастерового, работавшаго в своей коморке, приобрело такое же значение по-французски, как по-немецки Storer.

Образование рабочаго класса

Уже одна обязательность мастерской, сама по себе, должна была вести к дифференцировке рабочаго класса—к разделению этого класса на две группы не по свойству занятия, а по экономическому положению: на рабочих, имевших свою собственную мастерскую, и таких, которые своей мастерской завести не могли, а стало быть, должны были работать в чужой. Первые стали хозяевами, мастерами (maitres, Meister), вторые подмастерьями (compagnons, Gesellen), работниками в нашем смысле этого слова.

Уже в раннюю эпоху мастер работал часто не один, а с помощником, и нередко брал себе мальчика или подростка,—который помогал ему в разной черной работе и в то же время приучался к ремеслу. Первый назывался обыкновенно его «слугой» (Knecht, valet, serviteur, servant), и юридически их отношения, в самом деле, строились по тому типу, образец котораго давало положение батрака в крестьянском дворе—типу чисто патриархальному: «слуга», почти всегда неженатый молодой парень, жил в семье мастера на одних правах с ея членами,—и одинаково в полном подчинении у ея главы. Он ел со всеми за одним столом—наравне с сыновьями и дочерьми хозяина, и наравне с ними состоял под его опекой, не смел уходить со двора без спросу, должен отдавать ему отчет в своем поведении и, в случае каких-либо грехов с своей стороны, подвергался отеческому внушению, иногда, может быть, не слишком мягкому: цеху случалось разбирать дела о мастерах, сгоряча «собственноручно поколотивших» своего слугу, «проломив ему голову», или, по крайней мере, оставив на этой голове «шишки и раны». Но экономически помощник мастера был поставлен немного хуже его: ему платили за работу немногом меньше, а иногда и столько же, и только очень небережливый человек не сумел бы в два—три года скопить себе на покупку нехитрых средневековых инструментов,—настолько нехитрых, что очень часто рабочие делали их себе сами. Стало быть, от него самого зависело сделаться самостоятельным работником. В таких же патриархальных условиях жил и ученик,—конечно, еще больше под опекой мастера и еще чаще им битый. Но, как и подмастерье, он не быль прикрепощен к своему званию: ученичество не было особым учреждением, каждый учился дольше или короче в зависимости от своего прилежания и способностей,—и при первой возможности переходил на положение подручнаго рабочаго, в свою очередь легко становившегося рабочим самостоятельным.

Юридическое положение рабочаго

Были ли это грубыя, но свободныя отношения перехожаго ремесла перенесены в мастерскую? Что касается грубости, это, повидимому, не подлежит сомнению: дела об изувечении учеников, а при случае и подмастерьев, цеховым судьям приходилось разбирать, пока вообще существовали цехи. Совсем в ином положении представится дело, если мы спросим о свободе этих отношений. Пока ремесленник работал на дому у заказчика, рабочую плату определял этот последний; подручный получал свой заработок или прямо от него,—или был в доле с мастером. Теперь заказчик сменился покупателем, котораго мастеровой мог и в глаза не видать: с ним ведался хозяин мастерской, мастер; какой ему доставался барыш—это было его дело, не касавшееся рабочаго; последний работал теперь за определенную плату,—из товарища мастера превращаясь таким путем в наемника. Но юридическая сторона патриархальных отношений продолжала оставаться во всей силе: подмастерье был попрежнему несовершеннолетним членом рабочей семьи, в которой мастер попрежнему заменял для него отца. Определение заработной платы не могло быть предоставлено свободному соглашению: какие же договоры у отца с детьми? За одну попытку торговаться с мастером подмастерье лишался своего единственнаго права—права работать, и ему предоставлялось жить, чем он знает. «Если «слуга» (Knecht) придет к мастеру», говорит устав ульмских золотых дел мастеров (1364 г.): «и запросит плату выше обычной,—уверяя, будто такую плату обещал ему другой мастер,—то такого «слугу» не должен брать в мастерскую ни один хозяин города Ульма».

Обычную плату определяли старшины цеха,—всегда выбиравшиеся, разумеется, из «совершеннолетних», полноправных рабочих,—из хозяев. (Лишь впоследствии в советах цехов появляются выборные и от подмастерьев, но они постоянно были в меньшинстве). Сами мастера, таким образом, решали, сколько они будут платить своим рабочим, и решали, обыкновенно, на много лет вперед, по средневековому обычаю раз навсегда определять всякие платежи. Портные мастера двадцати городов верхне-рейнской Германии установили, напр., в 1457 г. вознаграждение подмастерьев на 28 лет вперед. Шпейерские ткачи пробовали сделать это даже «навсегда». Мы видели, как такая прочность платежей была выгодна для крестьян, благодаря тому, что цена денег постепенно падала: по той же причине постоянная заработная плата должна была быть чрезвычайно невыгодна для рабочих.

Другой, само собою разумеющийся вывод из патриархальных отношений, был тот, что рабочий, раз нанявшись, не мог уже располагать своей личностью по собственному усмотрению: до конца срока, на который он подрядился, он не смел уйти от хозяина. За самовольный уход ему грозили не штраф или неустойка, как за нарушение контракта между равноправными людьми, а уголовное наказание,—доходившее до лишения права работать, как и при попытке запрашивать. Консулы Любека, Гамбурга, Ростока, Висмара, Штральзунда и Грейфсвальда постановили, напр., относительно подмастерьев бондарнаго промысла,—особенно развитого в этих приморских городах (1326 г.): «Если какой рабочий уйдет с работы против воли своего хозяина, ни один бондарь названных городов не должен принимать его к себе в услужение». Устав булочников средне-рейнских городов возвращал такому опальному рабочему правоспособность лишь под условием возвращения к прежнему хозяину, у котораго он должен был дослужить срок. Чтобы понять всю силу подобных постановлений, нужно припомнить, что рабочий, какими бы талантами и знаниями он ни обладал, не мог заработать ни копейки без посредства мастера; попытка устроиться самостоятельно, вне мастерской, точно так же разсматривалась, как преступление: «ни один не занятый в мастерской (leddig) подмастерье не смеет работать на своем собственном хлебе», определяет один Любекский ремесленный устав 1356 г. Охрана интересов мастеров местами (во Франции, напр.) поручалась особому персоналу выборных ревизоров или экспертов—«присяжных» (jures), «стражей» (gardes) и т. п. На их обязанности лежало открывать всякую «нечестную», «фальшивую» работу,—термины, под которыми неправильно было бы разуметь «плохую» работу: дело было не столько в качестве фабриката, сколько в соблюдении «законных» условий его изготовления; а среди этих условий на первом месте стояло, что мастерством можно заниматься «только на хозяина, и притом в доме, где последний живет» (тулузские цеховые уставы). Кто нарушал это правило, подлежал суду тех же «присяжных»,—располагавших и нужными полицейскими полномочиями, чтобы их приговоры не оставались на бумаге: правом производить аресты, обыски и т. д.

Экономическия условия работы

Не исполнять цеховых уставов было, таким образом, делом рискованным: смельчаки, открывавшие мастерския »тайком» (secretement), без всякаго права и разрешения от цеха, встречались постоянно, и их не устают разоблачать челобитныя мастеров местным властям; но они всегда остаются исключением,—как правило, рабочий идет в мастерскую. Его юридическое положение там нам уже известно; каковы были чисто экономическия условия его работы,—ея продолжительность, обстановка, заработная плата? Средневековые источники не дают нам ответов на все эти вопросы настолько определенных, чтобы можно было с какою-нибудь надеждой на успех сравнивать тогдашняго мастерового с нашим современным фабричным рабочим. Рабочее время обыкновенно выражалось в терминах очень общих: от восхода до захода солнца, например,—что дает от 8¹/₂ до 16 час. в сутки, смотря по времени года. Очевидно, на практике рабочей день если и колебался в таких широких пределах, то в зависимости от спроса на тот или другой фабрикат, если дело шло о так называемом сезонном товаре, а никак не в зависимости от времен года. На практике должна была применяться более точная регламентация, которая нам не всегда известна. Парижские сукновалы XIV в. начинали работу летом в 5 час. утра и кончали в 7 час. вечера; зимою они работали с 6 час. до 5: это дает рабочий день от 11 до 14 часов. Рабочие, занятые обстрижкой готовых сукон, с октября по февраль садились за работу в полночь и вставали из-за работы при восходе солнца: вычитая время, необходимое на обед и завтрак, мы получим около 13¹/₂ часов непрерывной работы. Но трудовой день мог быть и еще длиннее: работники лионских типографий XVI века бывали заняты по 16 часов в день, при чем начинать им приходилось с 2 час. утра. Запрещение начинать работу ранее 4 часов пополуночи настолько распространено, что, видимо, искушение удлинять рабочий день на половину ночи у хозяев мастерских было очень сильно. Но городския власти смотрели на ночную работу очень косо,—не по филантропическим соображениям, а с точки зрения общественнаго интереса. Во-первых, в маленьких, тесных мастерских, заваленных материалами, работа при свечах была, как нельзя быть более опасна в пожарном отношении. Во-вторых, всякая ручная работа,—а тогда машин, конечно, не было,—идет хуже ночью, чем днем, и потребитель получает товар низшего качества; вдобавок, и уследить за рабочими ночью труднее, больше искушения для «подделок» и «фальшивой работы» (malfacon et fraude): в последнем случае интересы цеха были заодно с интересами покупателей. Но в то время, как власть неуклонно запрещала ночную работу, мастера постоянно колебались между опасением «подделок» и боязнью упустить выгодные заказы, сокращая рабочее время. «Зимою, когда на нашу работу всего больше спроса», жаловались Людовику XI парижские перчаточники, «мы не смеем работать ночью... а это для нас самое дорогое время, когда мы могли бы получить наибольшие барыши...» «Притом», поясняли они, «благодаря этому, наши ученики и подмастерья предаются праздности... (припомним, что дело идет о ночной работе), ...не имея занятий, они проводят время в играх и распутстве, и совсем отвыкают хорошо работать...» По их челобитной король разрешил им работать зимою до 10 час. вечера, начиная с 5 час. утра,—после чего, разумеется, «праздности» подмастерьев наступил конец. Вообще, правила о ночной работе допускали столько изъятий, что от строгих предписаний вряд ли много оставалось на практике: целый ряд заказов быль поставлен вне правил, начиная с работы на принцев и принцесс крови, для нужд королевскаго двора, по случаю свадеб, перед праздниками и т. д., и т. д. Правда, что и нерабочих дней в те католически-благочестивыя времена было несравненно больше, нежели в современной западной Европе. Но мастер и тут едва ли много терял,—а рабочий выигрывал: наиболее распространенным типом платы была поденная, несмотря на то, что контракты с рабочими заключались по большей части на год. А если хозяин мастерской должен был усилить производство, он всегда мог перейти—и действительно переходил—к поштучной плате, заставлявшей рабочего в его собственных интересах трудиться до последней возможности. Что касается размеров вознаграждения за труд—в той или другой форме,—то их гораздо труднее выразить в понятных нам цифрах, нежели размеры рабочего дня. Во-первых, цена денег в то время при более редком обмене, изменялась, смотря по местности, значительно больше, нежели это бывает в настоящее время, даже у нас в России,—где, как известно, рубль в деревне, в провинциальном городе и в Москве имеет различную покупную силу, особенно по отношению к сырью—съестным припасам, например. Если нам говорят, что средний французский рабочий XV века получал в день, в переводе на теперешния деньги от 3 до 4 франков, то это еще нисколько не определяет его относительно благосостояния—так как мы не знаем, какую сумму жизненных благ можно было в данной местности приобрести за эти деньги. Но гораздо чаще только часть заработка выплачивалась деньгами, остальное давалось рабочему в натуре,—в виде одежды, пищи, квартиры, освещения и т. д., при чем размеры всего этого определялись «обычаем», т. е. никогда точно не определялись. Тут уже никакое сравнение невозможно, потребности теперешняго и средневекового рабочаго слишком сильно отличаются друг от друга, чтобы можно было, отправляясь от перваго, сказать, что нужно было второму. Одно только несомненно,—что подмастерья постоянно жаловались на плохое содержание и низкую плату.

Размеры предприятий

Но как ни плохо жилось средневековому работнику, он, казалось, мог находить себе утешение в том, что все его стеснения—временныя: не надо забывать, что подмастерье был будущим мастером, в этом великое преимущество средневековой системы производства перед современной,—говорят нам обыкновенно. Теперь ни один фабричный рабочий, если он в здравом уме, не станет разсчитывать сделаться при нормальных условиях фабрикантом-предпринимателем; тогда надежда стать самостоятельным предпринимателем была у всякаго. Существование такой надежды очень вероятно; но насколько вероятно было ея осуществление? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, надо, прежде всего, уяснить себе отношение числа рабочих к числу мастеров, или, что то же—мастерских. Косвенную возможность этого дают нам приведенныя в начале этого очерка цифры городского населения: возьмем, для примера, Франкфурт на Майне, где во второй половине XIV в. считалось около десяти тысяч жителей; мы едва ли ошибемся, приняв, что почти все население состояло из ремесленников,—купечество, сильное экономически, численно составляло ничтожное меньшинство. Так как в цехах были не только работники, но и работницы (были даже сплошь женские цехи, белошвеек, например), и так как дети в большом числе встречались в мастерских в качестве учеников и учениц, то возможно, что около половины всего населения было занято промышленным трудом: это дает 5000 рабочих обоего пола и разнаго возраста,—а цеховых мастеров во Франкфурте считалось 1104 человека. На одного мастера приходилось, в среднем, около 4 мастеровых: такую промышленность нельзя, конечно, назвать крупной, но это уже и не мелкое сельское ремесло. Мы принимали в расчет, при этом, только оседлое население, но как раз подмастерья всего меньше отличались оседлостью; организация, которую они себе выработали и о которой нам придется еще говорить, делала для них постоянныя перекочевки из города в город гораздо более выгодными, нежели сидение на одном месте. Весьма возможно, что приведенный расчет скромнее действительности, и один немецкий изследователь (писавший, правда, раньше, нежели были установлены приведенныя выше цифры) находил, что мастерския с 6—7 рабочими при одном мастере не составляли исключения. Что, во всяком случае, 4 работника (3 подмастерья и один ученик) были нормальным числом, свидетельствуют цеховые уставы, останавливающиеся на этой цифре, как на обычной(1).

Итак, прежде всего, на одного мастера приходилось, по крайней мере, 3 подмастерья (не считая, пока, учеников): на одно место 3 кандидата. Но одно место мог занять только один мастер, а число мест вовсе не обладало наклонностью расти,—совсем напротив: как и все в средние века, число мастерских старались определить на веки вечные и к концу этого периода дошли до того, что стали определять количество цеховых мастеров законодательным путем. В Нюрнберге подобные случаи бывали уже в XIV в., в Гамбурге в 1469 г. было положено иметь не более 12 золотых дел мастеров,—а число «рыбаков», т. е. хозяев рыбных лавок, даже уменьшено с 50 на 40, в Травемюнде и Любеке ограничено число башмачников и т. д. Там, где дело не доходило до подобнаго запирания ворот цеха перед вновь входящими, существовал целый ряд других формальных препятствий. Во Франции, вообще говоря, очень неблагосклонно относились к рабочим, пришедшим из другого города: чтобы получить доступ в мастера, нужно было провести годы ученичества и быть подмастерьем именно этого цеха, а не какого-нибудь иногородняго. В Германии цеховым мастером мог быть только гражданин даннаго города,—притом приобревшаго право гражданства не менее, как за 5 лет. А иногородним это право давалось лишь в том случае, если они приносили с собою в город порядочную, по тому времени, денежную сумму: бедняков, которые могли бы быть потом городу в тягость, никто не хотел принимать. Наконец, чтобы завести мастерскую, тоже нужны были деньги, хотя бы и не очень большия. Уже одни эти условия должны были сузить круг конкуррентов на звание мастера,—но их, очевидно, оставалось еще слишком много—и хозяева мастерских не чувствовали себя безопасными до тех пор, пока они не увидали себя огражденными почти непереходимым барьером. К концу средних веков мастером можно было сделаться только по своего рода конкурсному экзамену,—но экзамену, устроенному так, что одни кандидаты на нем всегда проходили, тогда как другие почти всегда проваливались.

Условия доступа в мастера

Во-первых, кто хотел быть мастером, должен был пробыть известное число лет учеником,—число лет, нисколько не зависавшее от его успехов в ученье и, обыкновенно, очень продолжительное. Можно подумать, что, подвергая новичков продолжительному искусу, мастера руководились интересами потребителя и нежеланием ронять репутацию цеха, принимая в свою среду недоучек. С этим предположением мирятся 8—9 лет ученичества золотых дел мастера, например, но когда мы узнаем, что нужно было 12 лет учиться делать четки или десять лет тянуть проволоку,—возможность объяснить это целесообразностью почти исчезает. Она пропадает совершенно, раз мы слышим, что срок ученичества можно значительно сократить, сделав при поступлении в ученики более или менее крупный подарок мастеру: вместо 7—8 лет можно было ограничиться 3—4 годами ученья. Тогда нам становится ясно, что не в ученье тут было дело и что длинный срок ученичества ограждал интересы не публики, а, во-первых, мастеров вообще; это была первая преграда на пути будущаго конкуррента и, во-вторых, даннаго мастера,—потому что ученику не нужно было платить, и чем дольше рабочий состоял на положении ученика, тем больше извлекал из него хозяин труда безплатно.

Но отбыв свой срок, ученик вовсе не становился таким же мастером: он только получал право требовать плату за свою работу, становился подмастерьем, пока не более; чтобы подняться выше, он должен был держать экзамен,—выполнить образцовую работу по своему ремеслу,—chef d’oeuvre, как называли ее во Франции—имя, ставшее нарицательным для всякой образцовой работы. Самая вещь была знакома не одной Франции,—хотя были страны, на первом месте Англия, где chef d'oeuvre вовсе не требовался. Как и долгие годы ученичества, «образцовая работа» в идее должна была служить гарантией интересов публики и достоинства цеха: этим оправдывалась трудность испытания. Chef d'oeuvre отнимал у подмастерья иногда месяц, иногда несколько месяцев, иногда даже год упорнаго труда: это свидетельство не самих рабочих, которые могли быть пристрастны, а оффициальнаго документа (ордонанса короля Генриха III, 1581 г.). Материал для него иногда был очень дорог: шелковая материя, когда дело шло о платье, золото или серебро, если нужно было изготовить ювелирную вещь: все это кандидат в мастера должен был покупать на свой счет. Это был расход, очень тяжелый для рабочаго, и притом безвозвратный: цех не помогал подмастерью готовить chef d'oeuvre, но продавался этот последний в пользу цеха, если судьи признавали его удачным, в противоположном случае, а это не было редкостью, его просто уничтожали. Судьями были те же «присяжные», представители мастеров: постоянныя жалобы подмастерьев на несправедливость экзамена, уже одне в состоянии были бы внушить нам подозрение, что судьи не забывали интересов тех, кто их выбрал. Но цеховые мастера сделали такия подозрения совершенно излишними: сын или зять мастера, говорят французские цеховые уставы, не обязан представлять шедёвр, он подвергается только «легкому испытанию», которое «не должно длиться долее 24 часов». Другими словами, для чужих ставились почти невыполнимыя условия, для своих ограничивались простой формальностью: интересы публики и здесь были только ширмой, за которой работали интересы хозяев мастерских.

Но, очевидно, ни ученичество, ни шедёвр не останавливали наплыва конкуррентов в такой мере, как этого хотелось бы мастерам, и некоторые цехи находили нужным прибегнуть к последнему средству—от новаго мастера стали требовать «вступных денег», подарков «судьям» и пирушки на его счет для всех членов цеха,—«infinis presents et banquets», по выражению того же оффициальнаго документа. В 1456 г. каждый парижский мастер, вновь принятый в цех, должен был заплатить: королю 10 су, а братству всех цеховых мастеров «добровольный дар, по силе возможности, чтобы с его помощью не прерывалась служба- Божия и удовлетворялись другия нужды братства». На самом деле, «дар» был так мало «добровольным», что королевский сборщик податей не выдавал новому мастеру квитанции в уплате 10 су, пока тот не предъявлял росписки «присяжных» в том, что они довольны этим «даром». В цехе ремесленников, изготовлявших мячи для игры, нужно было платить (1467 г.) 20 су братству и 10 мастерам. Вновь принятые sayetiers(2) платили 20 су братству, 14 казне и 6 «присяжным». Сыновья мастеров или совсем были освобождены от этих взносов, или платили половину. Цифры не дают, конечно, никакого понятия о действительном размере всех этих платежей; что стоили они на самом деле рабочему, это дают понять отчасти документы, в роде приведеннаго ордонанса Генриха III, который говорит о «чрезмерных расходах» (excessives depenses), отпугивающих рабочих от испытания на степень мастера, отчасти тот факт, что и выдержавшие этот экзамен нередко попрежнему оставались подмастерьями у того же хозяина; последний не без гордости видел в своей мастерской работника, украшеннаго почетным званием мастера, и почасту напоминал ему, что этим званием он обязан хозяину: потому что без одобрения от мастера подмастерье и экзамена держать не смел.

Итак, вопреки очень распространенному (особенно во французской литературе) представлению, будто промышленный класс в средние века не знал ничего о противоположности интересов хозяина и работника и будто цех был товариществом, где каждому трудящемуся обезпечивались равныя блага с другими, вопреки этому, мы видим, что уже в средние века складывался особый класс наследственных собственников орудий производства, класс мастеров, и почти столько же наследственный класс рабочаго пролетариата—подмастерьев: неизбежным результатом была борьба двух этих классов. Борьба принимала, отчасти, формы, знакомым нашему времени; но в этом случае юридическая форма средневековой промышленности давала рабочему большия преимущества—и положение подмастерьев постепенно улучшалось: параллельно цеховому строю, окончательно перешедшему в руки мастеров, рабочие вырабатывают свой строй, обезпечивающий их интересы.

Отношения мастеров и рабочих

Около половины XIV столетия (в 1350 и 1362 гг.) властям города Лондона приходилось улаживать пререкания между мастерами, сукностригами и ткачами, с одной стороны, и их подручными («слугами», «valets»)—с другой. В указах, относящихся к этому случаю, поведение «слуг» описывается такими чертами: «до сих пор всякий раз, как возникало какое-нибудь разногласие между мастером и его подручным (vadlett), последний обходил обыкновенно всех подручных, занимающихся тем же ремеслом в нашем городе, и вот, по взаимному согласию и уговору, они решали, чтобы каждый из них отказался работать и служить своему мастеру, пока вышеозначенный мастер и его служащий (servant) или человек (man) не придут к соглашению, вследствие чего мастера сказаннаго промысла оказывались в большом затруднении, а народ лишался необходимых для него услуг...» Лондонские подмастерья устраивали, таким путем, форменную стачку против своих патронов. И это явление не было ни единичным в Англии, ни свойственным исключительно английским отношениям: ордонансы французских королей запрещают всякаго рода «monopoles» не менее настойчиво, нежели лондонские указы только что описанный обычай тамошних подмастерьев. Правда, что под именем monopole правительство разумело, безразлично, и стачки мастеров против публики, и стачки рабочих против мастеров; но конкретные случаи применения этих указов дают нам несомненные случаи стачек последняго рода, подавлявшихся гораздо суровее, чем первыя. В 1539 г., наприм., лионскому сенешалу были даны почти неограниченныя полномочия по отношению к стачечникам; он мог присуждать их, собственною властью, не только к тюрьме и к изгнанию, но даже к пытке и смертной казни. В двух последних случаях он должен, однако, судить при участии «почтенных лиц (notables personnages), адвокатов или иных, сведущих в праве», в числе шести,—для приговора к пытке и десяти—для смертнаго приговора. Произнесенные при таких условиях приговоры не подлежали апелляции.

Стачка была средством обоюдоострым, столько же, если не больше, вредившим самим рабочим, как и мастерам; это была всегда временная вспышка,—средство, применявшееся рабочими только в крайности. Гораздо чаще столкновения разрешались более мирным путем,—или вмешательством правительственной власти, там, где она была достаточно сильна, или при участии постоянной организации, выработанной подмастерьями. Второй половине средневековья были хорошо знакомы рабочее союзы, столь характерные для современной западной Европы. Их тогдашняя форма настолько своеобразна и типична для своего времени, что о ней стоит сказать несколько слов.

Братства

Мы видели выше (см. очерк 2: «Городское хозяйство»), что цех не был только экономическим учреждением: у него была и политическая, и социально-религиозная сторона. Первая нас не касается в данном случае, важна вторая. Как общество взаимопомощи, цех сливался с «братством». Логически одно не вытекало из другого: основа братства (confrerie, Bruderschaft) была религиозная, не экономическая; центр братства—это церковь или часовня какого-нибудь святого, под покровительство котораго отдают себя «братья». «По общей и искренней нашей вере (bonne et sociale devotion) в Господа Создателя и Пресвятую Его Матерь, в достославнаго святого Михаила, св. Магдалину и св. Екатерину собрались мы, все люди оловяннаго цеха, взывая к Господу Богу и ко всем добрым святым..., да благоволят они быть посредниками и заступниками за нас перед Спасителем нашим и Искупителем Господом Иисусом Христом...», так начинается устав братства руанских оловянишников. Их профессия здесь, очевидно, дело совершенно случайное: братство могли образовать и не-цеховые, и цеховые разных цехов. Потребности, которым оно удовлетворяло, тоже не имели ничего общаго с промышленностью: общие взносы шли, во-первых, на совершение богослужений в праздники святых, патронов братства, на поддержание неугасимой свечи в их церкви или капелле, затем на похороны умерших «братьев», наконец, на дела благотворительности—помощь престарелым или больным членам, их вдовам и сиротам, устройстве больниц и богаделен. Но само собою было ясно, что удобнее и практичнее было воспользоваться одной готовой организацией, нежели создавать новыя: вот отчего братства ремесленников так часто сливались с цехами. Старшины цеха сплошь и рядом бывали тоже и старшинами братства: это одно уже отдавало дела благотворительности и благочестия в полное распоряжение мастеров; но обычай общей молитвы и взаимной помощи, без различия положений, держался здесь очень долго: подмастерья наравне с мастерами были членами братства и пользовались его поддержкой в случае нужды. Скоро, однако же, противоположность хозяйственных интересов начала сказываться и здесь: на похоронах каждаго братчика должны были присутствовать все члены, а с отсутствующих без законной причины брали даже штраф; но этот обычай строго соблюдался только, когда умирал мастер или кто из семьи мастера: если же подмастерья собирались хоронить своего товарища, пропущенное время вычиталось у них из заработной платы,—мастера не хотели терять дорогого времени из-за смерти рабочаго. Отлучаться в будние дни для похорон товарища прямо запрещалось подмастерьям уставами некоторых цехов. К этим мелким различиям присоединялось более крупное неудобство—финансоваго свойства: деньги в кассу братства собирались со всех; платили и подмастерья,—хотя меньше, нежели мастера, но, ведь, и достатки их были меньше. Распоряжались же этими деньгами представители только мастеров: подмастерья если и встречаются в числе старшин братства, то, обыкновенно, не по выбору товарищей, а по назначению хозяев, и то впоследствии. На собраниях все братчики были равны, но легко ли было рабочему возвысить свой голос при хозяине, когда он уже не смел иногда даже сидеть с ним за одним столом? Стремление подмастерьев завести свою кассу и свое братство было более чем естественно, при таких условиях. Первые образчики таких братств подмастерьев, все на той же религиозной основе—ради поддержания «общей свечи», встречаются уже очень рано—в XIV веке. Первоначально они действуют с разрешения и под надзором мастеров,—у последних хранится касса братства, выдаваемая рабочим только в дни собраний, а самыя собрания происходят под контролем выборных от хозяев. Очень скоро должно было обнаружиться, что недоверие мастеров было вполне основательно,—новыя братства сулили им много неприятностей.

Союзы подмастерьев

В 1417 г. несколько лондонских портных-подмастерьев явились к мэру и просили позволения для себя и «для других своих товарищей, принадлежавших к братству подмастерьев (йоменов)..., собираться ежегодно в день усекновения главы св. Иоанна Крестителя в церкви св. Иоанна Иерусалимскаго, возле Смисфильда..., служить здесь обедню по усопшим братьям и сестрам их братств и делать другое, что они до сих пор обыкновенно делали». Мэр и олдермены, наведя справку в прошлых делах, отвечали, что «разрешение подобнаго рода собраний, хотя этого добиваются и просят под предлогом благочестивых дел, было бы явным нарушением прежняго указа и сопровождалось бы далее нарушением общественнаго мира, к чему вели и другия собрания, бывшия в означенном промысле» (они-то и вызвали указ 1415 г., на который ссылались городския власти). В виду всего этого они постановили, чтобы «ни служащие (no servant), ни ученики не осмеливались посещать какия бы то ни было собрания, в этой церкви или в ином месте, кроме тех, на которых они бывают вместе с мастерами означеннаго мастерства и в присутствии последних». Из более ранних сведений мы узнаем, что подобное же движение происходило и в цехе кожевников, подмастерья которых, не найдя удовлетворения у местных властей, вошли в сношения с каким-то монахом одного из проповеднических орденов, и поручили ему отправиться в Рим—получить от папы утверждение их братства. Если в Англии движение не разрослось, то это, главным образом, потому, что здесь оно нашло немного горючаго материала: английские подмастерья были в сравнительно более выгодном положении, чем континентальные. К тому же здесь рано сложилась сильная государственная власть, вообще стеснявшая развитие всяких частных союзов, как рабочих, так и иных: Англия не была никогда классическою страной цеховой промышленности. Французские цехи в XV в. уже начинают становиться тем чисто искусственным учреждением, за какое они прослыли в новое время: быстро растущая государственная власть, с одной стороны, рано развившееся капиталистическое производство, с другой—скоро превращают их в орудие для достижения своих целей. Свободно развиваться цеховая жизнь продолжала только в Германии—и здесь мы находим полный расцвет союзов подмастерьев. Они покрывают здесь всю страну, действуют на основании формально утвержденных уставов, иногда на основании привилегии, данной императорскою властью, и объединяют в одно целое рабочих десятков городов. С ними, как с равноправною стороной, вступают в переговоры городския власти—как это было с подмастерьями кольмарских (в Эльзасе) булочников в конце XV в. ушедших из города по причине «обиды», нанесенной их братству магистратом (им не дали обычнаго места в церковной процессии). У них есть свои судьи, приговоры которых имеют обязательную силу и для мастеров: в Магдебурге союз подмастерьев-кузнецов так силен, что он привлекает даже мастеров к своему суду. Участие рабочих через представителей, ими выбранных, в управлении цеха становится общим правилом.

Как отражалось это на положении рабочих, экономическом и юридическом? Во-первых, мы нигде не встречаем попытки разрушить цеховой строй или даже цеховую иерархию,—вернувшись к первоначальному равенству всех работников. Совершившийся хозяйственный переворот был молча признан подмастерьями: революционных или реформаторских замыслов они никогда не питали. Прекрасным образчиком их манеры действовать служит история хронологически первой стычки рабочих с мастерами в Германии, имевшей место в Шпейере около 1350 года. Подмастерья ткачей были недовольны, во-первых, размерами платы (припомним, что именно в Шпейере ее пытались определить на вечныя времена), во-вторых, тем, что часть платы выдавалась натурой, в-третьих тем, что споры между рабочими и хозяевами разбирались одними выборными от мастеров,—без представителей от рабочих. Когда цех отказал им в удовлетворении, все братство ушло из города; мастера остались без работников и должны были пойти на уступки. Этот первый успех ободрил ткачей, и через 12 лет они сделали новую попытку улучшить свое положение. Вежливый и дружественный тон ответа, который дали им мастера, показывал, что и для них опыт не прошел даром. «Мы, так начинают они, мастера-ткачи и суконщики и все цеховые люди здесь в Шпейере, старшинам подмастерьев ткачей и им всем—шлем дружеский привет и пожелания всего лучшаго»... Перемены, которых требовали и добились рабочие, были очень существенныя: при поштучной плате за неотделанное сукно они желали иметь вознаграждение, равное тому, какое получал сам мастер от торговца сукном, за отделанное ²/₃ платы мастеру.

Уступчивость мастеров, может быть, объясняется тем, что сукноткачество—одно из тех ремесл, которыя всего раньше капитализировались,—и мастера здесь наравне с рабочими уже в эту пору стояли под одинаковым давлением торговцев сукном, которые и были настоящими предпринимателями. Но способ действия подмастерьев не перестает от этого быть характерным: они добиваются не новых условий работы, а улучшения в данных условиях. В сущности, они стремятся лишь закрепить результаты совершившагося переворота, и, путем освобождения ставшаго наемным труда, достигнуть замены произвольных отношений—договорными. Особенно это сказалось на борьбе за право разрывать контракт с хозяином,—борьбе, которую упорно вели немецкие подмастерья и, наконец, одержали верх. Мы видели, что первоначально подмастерье, раз нанявшись, терял право располагать собою: он не смел уйти без воли хозяина, если он осмеливался это сделать, он умирал, как рабочий—никто не смел его нанять. Подмастерья, добиваясь права нарушать контракт—платя неустойку,—стремились к юридическому равенству с мастером. Уже в 1387 г. для страсбургских башмачников лишение права работать было заменено штрафом в 5 шиллингов. Торгауские каменотесы платили такой штраф уже не лично мастеру, а, очевидно, братству—потому что состоял он из фунта воску. Заплативши штраф, рабочий мог уйти, даже не кончив начатой работы,—и его нельзя было вернуть. Так как это слишком уже задавало интересы производства, пришлось регулировать подобные случаи, но мастера должны были обратиться за этим к «братству» подмастерьев, и выбранные последними судьи решали,—мог ушедший прервать работу без вреда для дела или нет.

Экономическое значение союзов

Но в общем ходе развития европейской промышленности главным делом средневековых союзов подмастерьев—и на этот раз уже не только в Германии, а и в Англии и во Франции—было не разложение патриархальнаго строя цеха,—над этим в Англии и во Франции работали другия силы, а падение той местной организации промышленности, которая так характерна для второго периода средних веков. Не нужно забывать, что цехи были городской корпорацией и выросли на почве городского хозяйства. Вне этого последняго цех не имел смысла: он был привязан к городу тысячами нитей. Эта связь сохранилась теперь только для владельцев мастерских,—подмастерья, лишенные орудий производства, за то и не были связаны этими орудиями. Они очень скоро поняли, что чем шире рынок рабочих рук, тем больше надежды найти выгодныя условия—особенно в те времена, когда цены на все, в том числе и на труд, гораздо сильнее разнились от одной местности к другой, нежели теперь. Оттого странствование, кочевание из одного города в другой, становится классическою приметой средневекового подмастерья. Уставы братств особенно заботятся о таких странниках (Wanderer); всюду находили они кров и приют на первые дни, и братство ставило долгом чести как можно скорее достать им работу. Так сложился, мало-по-малу, под неподвижным цеховым строем вечно движущийся рабочий класс,—и образовался рабочий рынок, не связанный ни с каким отдельным городским хозяйством. Но этим классом воспользовалось уже не цеховое мастерство, слишком мелкое для новых условий, а крупный капитал. Хронологически пункт, на котором мы теперь стоим—XV век—был веком первых крупных промышленных предприятий в западной Европе.