II. Суматра и острова западного моря

Суматра—даже и без соседних архипелагов, составляющих с ней географическое целое—один из самых больших островов нашей планеты: её в пространственном отношении превосходят только две полярные земли: Гренландия и Антарктида, три острова: Папуасия, Борнео и Мадагаскар, её поверхность, ещё не измеренная правильной триангуляцией, исчисляется более чем в четыреста сорок тысяч квадр. километров, следовательно, в тринадцать раз превосходит поверхность Нидерландов,—страны, из которой выходят повеления для управления Суматрой и окончательнаго завладения ею. Дело в том, что Суматра, хотя оффициально и присоединена целиком к колониальным голландским владениям, но горы и леса её северной части населены независимыми народами, и с 1873 года нидерландская нация могла из войны с аджехамн (adjeh)—путем беспрестанных стычек вокруг лагерей, набегов и кровопролитных схваток—узнать, во что обходится подчинение народа, решившагося защищать свою самостоятельность. Что касается населенности Суматры, то, ввиду неполного покорения острова, нельзя было произвести общей переписи его жителям; однако, на основании статистических данных в областях, уже подчиненных нидерландской власти, и приблизительно пропорционального исчисления в независимых округах, можно утверждать, что население Суматры, малочисленное в сравнении с громадною поверхностью территории, значительно увеличилось с половины нынешнего столетия. В 1869 году, Вет находил, что число жителей Суматры с западными островами не достигало даже и двух с половиною миллионов. Ныне оно несомненно превышает три с половиною миллиона и, быть-может, доходит до четырех миллионов. Если бы Суматра была так же густо населена, как её соседка Ява—превзойти которую могла бы, благодаря плодородию почвы и обилию естественных богатств—то число её жителей достигало бы семидесяти миллионов. Пространство Суматры, вместе с принадлежащими к ней западными островами, определяют в 463.146 квадр. километров, а число жителей в 4 миллиона, так что на один квадратный километр приходятся там всего лишь восемь жителей.

Острова Суматра и Мадагаскар очень похожи друг на друга. Почти равные по величине, оба они имеют форму удлиненного овала, у обоих один берег, тот, который обращен к открытому морю,—почти прямолинейный, тогда как противоположный берег, омываемый менее глубокими водами, изрезан заливчиками и бухтами. По мнению некоторых этимологов, Суматра обязана санскритским своим наименованием «Samantara», т.е. «остров, лежащий между двумя»,—двум противоположным, окружающим её морям: с одной стороны—безбрежный океан, а с другой—залив, усеянный островами; однако, гораздо правдоподобнее допустить, что нынешнее наименование острова происходит от «Самудры», названия древнего царства на северном его берегу: по-санскритски «самудра» значит «море». Во времена преобладания здесь индусского влияния, Суматра, подобно соседнему большому острову, называлась Джава или Ява. Для отличия от другой Явы, её называли «Малою», не потому, чтобы считали её меньше «Большой Явы», а по причине меньшего её значения в торговом отношении. По-туземному, Суматра называется Pertjeh или Andalas. Европейцы ознакомились с этим островом только в первые годы шестнадцатого столетия. Людовик ди-Бартема посетил северные его берега в 1505 году, а четыре года спустя стоял уже там на якоре португальский флот. Голландцы же, нынешние властители Суматры, появились на этом острове лишь в конце того же века, именно в 1598 году.

Как и на Мадагаскаре, массивы высот и гор, состоящие в большой части из слоистых горных пород, покоющихся на граните, тянутся не по средине острова, но преимущественно по соседству с океанским берегом. На Суматре они расположены, впрочем, гораздо правильнее, чем на Мадагаскаре: они тянутся от одной оконечности острова до другой по прямой почти, лишь слегка изогнутой оси, представляя в некоторых местах один только главный хребет, тогда как в других идут две, или даже три параллельные цепи, которые поперечно соединяются друг с другом второстепенными небольшими цепями, ограничивающими зеленеющие плоскогорья, цирки и долины, где струятся реки, или же дремлют озера. Там, в этих горных бассейнах, на средней высоте в тысячу метров, сгруппировались самые многочисленные деревни, и плодородная почва почти нигде не лежит втуне. В этой здоровой области—климат которой, будучи гораздо свежее приморского, пригоден даже для европейцев—соединены все благоприятные условия для того, чтоб она могла сделаться густо населенной, богатой и цветущей.

Остов Суматры составляет продолжение—отличающееся даже большей правильностью—цепи Арраканских гор в Индо-Китае, которая образует, к западу от дельты Иравадди, мыс Негре, а затем описывает удлинненную дугу Андаманских и Никобарских островов. Баризанские горы—как называют всю совокупность горного рельефа Суматры—начинаются ещё в открытом море, к северу от Аджеха, островом или poelo Брасс, вздымающимся на 700 метров над уровнем моря. На северной оконечности этого острова находится маяк, называющийся «Суматрским маяком». Восточнее высятся: островной массив poelo Вай (415 метров), а затем, уже на самой Суматре, всего лишь в нескольких километрах от берега, вулканическая вершина Селава Джантейн (1.726 метров); голландцы называют её также Goudberg, т.е. «золотою горою». За этим горным вулканом, стоящим почти отдельно, следуют на востоке, вдоль северного берега, другие, большею частью менее возвышенные вершины, отграничивающие окраину ещё неизследованного плоскогорья, населенного ачиноисами: горная цепь оканчивается около Алмазного мыса (Djamboe-Ajer’a) Тафельбергом, т.е. «Столовой горою», самая верхняя терраса которой лежит на высоте 1.600 метров над уровнем моря. Еще неосмотренный путешественниками вулкан Самаланга вздымает свой конус на 1.200 метров из-за гряды приморских холмов; но главный хребет, который, начинаясь к западу от Гудберга и от Аджехской долины, тянется вдоль океанского берега, возносит свои шпицы на гораздо более значительные высоты. Горы Абонг-Абонг и Лезех, как говорят, огнедышащие, но которые ещё не были исследованы, достигают, будто бы: первая—3.400, а вторая—3.700 метров высоты.

К югу от этих великанов, мощные конусы которых покоятся на втрое менее возвышенном цоколе из кристаллических горных пород, средняя высота гор уменьшается, и они разделяются на параллельные цепи, охватывающие плоскогорие Тоба и того же имени «море» или tao, называемое также Силалаги; это—замечательно прозрачное пресноводное озеро, имеющее поверхность в 1.300 квадр. километров и окруженное сотнями деревень, населенных баттаками: вулканы, угасшие или ещё действующие, отражаются в его водах; один из них, Долок Симанабем, извергал в 1881 году густые облака паров, а на его верхних склонах, как и на склонах соседнего вулкана, виднеется широкая желто-золотистая полоса,—вероятно, из кристаллической серы. Другой вулкан, Пэзек Бекит (Пузук-Букит), на самой окраине западного берега, обладает также обширными сольфатарами, к которым батты и приходят за серою. Возвышающийся посреди озера остров был вулканом. Извергнутые из него массы пепла соединили его как с твердою землею, так и с Пэзек Бэкитом, узким перешейком. Озеро Тоба тянется в направлении с северо-запада на юго-восток, параллельно Суматрской горной оси; оно изливается на юго-восток, в Малаккский пролив.

Амфитеатр гор, посылающий свои отроги к восточному берегу, замыкается к югу от плоскогорья Тоба, и главная горная цепь, вытянувшись в один хребет, снова принимает нормальное направление, параллельное океанскому берегу Суматры. В этой части Баризана, некоторые обыкновенные и огнедышащие горы подымаются выше 1.500 метров; из одной из этих гор вырываются клубы сернистых паров; другая имеет кратер, стенки которого покрыты желтым слоем серы. Величественные боковые отроги отделяются от главного хребта на запад, образуя мысы, которые, с открытого моря, кажутся выше остальных гор. Таковы Малинтанг (1.500 метров) и Пазаман, прозванный европейскими географами Офиром, не за золотые рудники, которых там нет, но в виде намека на несметные богатства Суматры. Совершенно уединенная с виду и высящаяся всего в девяти километрах от экватора, почти как-раз по середине океанского берега Суматры, гора Офир для моряков была приметнее всех остальных гор острова. Поэтому-то её до недавнего времени считали самою высокою и приписывали ей высоту гораздо большую, нежели высота в 2.929 метров, которая признана за нею новейшими исследователями. Гора Офир имеет две главные вершины в несколько кратеров, отчасти уже осыпавшихся.

Далее, горный хребет прерывается широкою долиною реки Мазанг, к югу от которой начинается поперечная цепь вулканов, идущая с запада на восток по окраине Падангского плоскогорья. Самый западный из этих вулканов утратил облик горы: остался лишь громадный кольцеобразный обвод подножия, образующий теперь поросшую лесом ограду. Вершина исчезла. Она снесена, без сомнения, каким-либо ужасным извержением, и на месте вулкана находится в настоящее время, на высоте 459 метров, овальное озеро Манинджу (Manindjoe), называемое также Данау (Danau, т.е. море) и выполняющее половину прежнего кратера. В это, изливающееся на запад, в Индийский океан, скопление вод впадают несколько тепловатых щелочных источников, вследствие чего оно много посещается туземными больными; от времени до времени на дне озера происходят извержения газа, при чем в воздухе распространяется запах серы, и рыбы мрут тысячами. К востоку от этого озерного кратера, напоминающего итальянское озеро Больсена, возвышается ещё сохранившийся вулкан Сингаланг (выс. 2.682 метра), немногим лишь уступающий в красоте восточному своему соседу, вулкану Мерапи, самый высший пункт которого достигает 2.848 метров. Этот вулкан—самое имя которого, Моро-Апи, т.е. «огонь-истребитель», свидетельствует уже о страхе, внушаемом горою,—есть действительно самый деятельный из семи или восьми огнедышащих гор Суматры. Он чаще других разверзался, заливая лавой соседния поля. В нынешнем столетии было уже много извержений из этого вулкана, обнаженная, красная вершина которого, лишенная всякой растительности, оканчивается тремя конусами-кратерами, окруженными застывшими потоками лавы. Легенда туземных малайцев упоминает о потопе, при чем роль Арарата играет Мерапи, с которой, будто-бы, после спада вод, сошли их прародители.

Вулкан Сого (высотою в 2.240 метров), вздымается на-подобие углового пограничного столба на северо-востоке Падангского плоскогорья. Эта гористая на всем своем протяжении терраса довольно хорошо ограничивается двумя продольными грядами, на западе—главным хребтом Баризана, а на востоке—цепью Нгалау-Сарибэ. Наконец, на юге, эту часть плоскогорья окаймляет другая поперечная горная цепь, которая, подобно северной цепи, имеет угловым пограничным столбом вулкан Таланг или Сэлази, в 2.543 метра высотою, господствующий непосредственно над городом Падангом: теплые источники и сернистый газ в изобилии извергаются из трещин этой горы, которая, впрочем, не имеет на своей вершине настоящего кратера; её склоны покрыты серою, которую и приходят собирать туземцы. В самой низменной части четвероугольника, образуемого горными цепями вокруг «Падангского плоскогорья», простирается продолговатой формы озеро, длинная ось которого совпадает с осью самого острова и его гор, и которое столь же хорошо исследовано, как и швейцарские озера. Это—«море» Сингкарах, изобилующее рыбой, которой достаточно для пропитания значительного числа его прибрежного населения; уровень озера понизился почти на целый метр вследствие разрушения скалистого порога, стеснявшего водослив в реку Эмбилиен, один из главных притоков реки Индрагири. Три других озера, не считая луж, расположены ярусами одно над другим на юго-восточных склонах вулкана Таланга: одно из этих озер оказывается притоком Сингкарахского моря. Высота положения, поверхность и наибольшая глубина двух озер плоскогорий Паданга следующие:

	Высота над уровнем моря	Поверхность	Наибольшая глубина
Манинджу	159 метров	100 кв кил.	157 метров
Сингкарах	362 »	112 »	269 »

К югу от Таланга, Баризанская горная цепь вытягивается в одну гряду, идущую вдоль берега Индийского океана, на расстоянии, в среднем, 25 километров. Здесь-то и возвышается, стоящий почти уединенно, к востоку от общей линии остальной гряды, вулкан Коринтжи (Korintji, 3.690 метров), называемый также Индрапура (Indrapoera), т.е. «город Индры». Этот вулкан, оспаривающий у Лузеха первенство между великанами Суматры, подобно всем большим индийским горам, считался жилищем богов. Пары почти постоянно выделяются из его обширного кратера; Вет и ван-Хассельт, которые имели случай осмотреть жерло этого кратера, говорят, что «окружность его громадна, а глубина—несколько сотен метров». Эта величавая гора имеет, подобно горам «Высоких Земель» Паданга, свою небольшую систему озер в долинах своего основания: ручей, зарождающийся у её подошвы, затем один поток, текущий вдоль восточного склона вулканической цепи, впадает в данау Коринтжи, откуда выходит поток, изливающийся в реку Джамби. К югу, следуют другие вулканы, расположенные по общей оси острова. Большинство из них уже угасли; сильные извержения ещё часты только из вулканов Каба и Демпо. Каба (высотою в 3.650 метров), господствующий над горою Suikerbrood, т.е. «Голова Сахара», лежит в 50 километрах на северо-восток от города Бэнкулена (Бенкулен) и оканчивается двумя кратерами, из которых один неприступен; оба они потрескались, и из их расселин вырываются клубы пара. В 1875 году, вулкан заволновался, и последовал целый ряд извержений, длившихся три года; соседния горы и долины, более чем на 35 километров в окружности, покрылись песком, перемешанным с химическими веществами, смертельными для растений и животных; когда песчаные берега соседних ручьев обрушатся в воду,—живущая в ней рыба умирает, отравленная. Вулкан Демпо (3.170 метров), находящийся в сотне километров к юго-востоку от Бэнкулена, пребывает в состоянии постоянной деятельности. Обширный кратер, Савах (Sawah), не извергает уже более пламени; там посреди вересков и рододендронов туземцы безопасно могут приносить жертвы богу, деве, жилище которого, по их верованию, находится на возвышающемся над Савахом конусе, где открылся новый кратер и который, подобно вулкану «Высоких Земель» Паданга, тоже называют Мерапи. На дне жерла, метров на сто ниже кругообразной верхней закраины, виднеется маленькое, блестящее, как поверхность ртути, озеро. В средине его периодически наблюдается появление черной точки, которая сначала все увеличивается, а затем, углубясь, превращается в воронку, мгновенно втягивающую в себя воду. Несколько минут спустя, глухой рокот начинает отдаваться в скалах; шум, постепенно приближающийся, наконец разражается на-подобие грома, и озерная вода, превращенная в пары, выбрасывается в виде мощной струи из недр горы, а затем снова ниспадает в кратер. Таким образом, каждые пятнадцать или двадцать минут озеро исчезает, затем снова появляется в виде величественного гейзера, высотою «в несколько сот футов».

Южнее, в высоком цирке (518 метров), окруженном с трех сторон угасшими вулканами и бывшим, повидимому, некогда кратером, находится ranau, т.е. море (слова: danau, ranau и tao, употребляющиеся в разных диалектах, обозначают одно и тоже). В центре, это ranau имеет «чрезвычайную глубину»; горячие ключи, вытекающие близ южного берега из склонов вулкана Симинунга (Siminoeng), поднимают температуру этой части озера настолько, что попадающие туда рыбы умирают. На юге, горная цепь Баризана раздваивается: одна из ветвей, следующая нормальному направлению острова, по прямой линии идет на юго-восток и оканчивается на мысе Тжина низкими холмами, продолжение которых пересекло бы в открытом море небольшой остров Принцев, а также и северо-западную косу острова Явы. Другая же ветвь, собственно вулканическая гряда Суматры, тянется восточнее, указываемая издали её высокими коническими вершинами: Бэзаги, Секинджо, Тебах и Тангкамус (2.262 метра); впрочем, последняя гора более известна под именем Кейзерс-Пик, т.е. «императорский пик». Пик этот стоит вблизи южной оконечности Суматры, на берегу бухты Самангка, и при посредстве подводной расселины, вероятно, находится в связи с вулканическим жерлом острова Табуан. На самой же Суматре цепь вулканических гор продолжается посредством вулкана Тангка, высотою 1.042 метра, вплоть до срединной оконечности острова. Окаймляющая бухту Лампонг холмистая окраина соединяет эту цепь с скалистым остовом третьей оконечности Суматры, которая, в предшествии целой вереницы островов и подводных рифов, выдвигается к Яве. Зондский пролив здесь имеет в ширину всего лишь двадцать шесть километров.

Угасший вулкан Раджа-Басса (1.341 метр), заканчивающий на юге ряд 66 суматрских вулканов, образует с северной стороны как бы другой устой морских ворот в Зондском проливе; так как он не находится на продолжении той оси, на протяжении которой от Абонг-Абонга до Тангки лежит цепь высочайших горных вершин, то можно предположить, что этот вулкан стоял некогда на уединенном острове, который соединился с Суматрою вследствие поднятия почвы или, быть-может, засыпки разделявшего их пролива дождем из пепла. Раджа-Басса составляет часть поперечной гряды вулканов, ось которой, направляясь с северо-востока на юго-запад, перерезывает ось суматрских вулканов; представляя с виду весьма незначительную, почти неприметную на поверхности земли, выпуклость, эта начинающаяся от Раджа-Басса цепь вулканов проходит в Зондском проливе чрез два острова: Себэзи и Кракатау, и, быть-может, продолжается в Индийском океане, так как именно на продолжении линии, идущей от Раджа-Басса к Кракатау, но на расстоянии около тысячи километров, находятся острова Килинг, поднимающиеся с глубины в 5.500 метров. Но Суматрская и Кракатауская гряды вулканов пересекаются в Зондском проливе ещё третьей цепью, именно Явскою расщелиною, на протяжении которой, от запада к востоку, расположен ряд грозных огнедышащих гор. Таким образом в этом месте пересечения вулканических гряд земная поверхность как бы дала звездообразную трещину, являющуюся местом наименьшего сопротивления, где разрушительное действие подземных сил иногда, и даже ещё недавно, проявлялось в грандиозных размерах.

Еще недавно вулкан Кракатау (832 метра высоты), по временам выделявший лишь пары, которые расстилались по направлению муссона, радостно приветствовался плывущими по проливу моряками, благодаря тому, что суда безопасно могли под сенью этой горы бросать якорь на глубине 50 или 60 метров. Последнее извержение, упоминаемое в летописях, но давно уже позабытое туземцами, было в 1680 году. В мае 1883 года вулкан пробудился; на одном из северных его отрогов образовалась расселина, из кратера стало выбиваться пламя; грохот и взрывы, сопровождавшиеся выделением дыма и пепла, чередовались друг с другом. Тем не менее это извержение не отличалось вовсе от других того же рода явлений, столь часто наблюдаемых во многих местностях Инсулинда, и не возбуждало страха в обитателях соседних островов. Поэтому жители Батавии, чтобы полюбоваться зрелищем, посещали необитаемый остров Кракатау и даже подходили к кратеру. Но после трехмесячного подземного гула и взрывов, произошло настолько сильное извержение, что впродолжении каких-нибудь трех часов география Зондских островов совершенно изменилась. В Батавии, отстоящей от места катастрофы на 150 километров, грохот был такой страшный, что опасались извержения по соседству и думали, что город будет поглощен землею; во всех морях близ Зондских островов и Южного Китая, в Бенгальском заливе и в половине Индийского океана, вплоть до острова Родригеса, слышалась как бы пушечная пальба. Многие предполагали даже, что в соседних морях происходит жестокое сражение. Сотрясения от вулканических взрывов колебали атмосферу на громадном пространстве, охватывавшем, по исчислениям, четырнадцатую часть всей земной поверхности; может-быть, даже подземный гул, который был слышен на американском острове Кайман Браке—почти антиподе Кракатау—исходил из того же вулканического центра, деятельностью которого обусловливалось это извержение. Тучи пепла—выброшенные на высоту, по одному показанию, до 27, а по другому, даже до 35¹/₂ километров—ниспадали, образуя толстые пласты вокруг взорванного на воздух острова: в 15 километрах от вулкана слой пепла достигал толщи в один метр; более чем в 150 километрах, внутри острова Суматры, в некоторых местностях пепел лежал слоями в 5 и 6 сантиметров толщины; в 1.200 километрах от Кракатау, в Индийском океане, по ту сторону островов Килинг, вода была ещё покрыта налетом пепла; вообще же, все количество горных пород, изверженных в форме пепла и пемзы, которые прибивало даже к берегам Мадагаскара, исчисляется в восемнадцать миллиардов кубических метров. Если необычайное великолепие утренних и вечерних зорь, характеризовавшее осенние месяцы 1883 года, было действительно обусловлено извержениями вулкана Кракатау и огнедышащих гор Богослова и Августина на островах Алеутских и Аляске—то пришлось бы заключить, что вся атмосфера нашей планеты была наполнена мелкою вулканическою пылью до верхних своих слоев. Моря всюду содрогнулись, как свидетельствуют об этом показания прибрежных мареографов. В Индийском океане, большая, вызванная землетрясением, волна распространилась от места катастрофы до мыса Доброй Надежды в течение тринадцати часов.

Бежавшие жители угрожаемых деревень, моряки с судов, находившихся вблизи места извержения, заставили думать сначала, что поле разрушения было гораздо обширнее, чем впоследствии оказалось. Тем не менее, когда пепел рассеялся, и явилась возможность снова отважиться на плавание в Зондском проливе, взорам мореплавателей представилось поразительное зрелище. Города Анджер и Тжаринги, на берегу Явы, и Бенеаванг и Телок-Бэтонг, на берегу Суматры,—исчезли; никакого следа не осталось и от деревень, которыми было перед тем усеяно побережье; леса кокосовых пальм, простиравшиеся от моря вплоть до подошвы гор, были смыты и унесены в море; волна, высотою от 30 до 36 метров, поднятая обвалом горы в пучину, хлынула с ужасающей силой на берега, разрушая мысы и вырывая новые бухты; все человеческие работы были уничтожены, и более сорока тысяч жителей, застигнутых врасплох в это ужасное утро «мрачнее ночи», утонули или в водах морского потока, или в жидкой грязи, которая, в виде дождя, ниспадала с неба. В самом Зондском проливе, невдалеке от места грозной катастрофы, остался жив и невредим только один сторож на маяке, возвышавшемся на сорок метров над маленьким скалистым островком; при наступившей темноте он не заметил даже волны, затопившей маяк вплоть до фонаря. От острова Кракатау остался только южный вулкан; все же северные горы, т.е. две трети острова, с поверхностью приблизительно в двадцать километров, взлетели на воздух, и на их месте образовалась пучина, где лот, в триста метров длины, не достигал дна. Южный вулкан отграничивался от неё обрывом, при чем на поверхности разлома виднелись все слои лав, образовавших вулкан. С этого обрыва беспрерывно валились груды камней, падение которых вздымало к небу облака пыли. Взамен исчезнувших участков суши, поднялись со дна моря другие, образовавшиеся из пепла и пемзы; поверхность острова Ферлатена более, чем удвоилась, и там, где прежде лот показывал семьдесят метров глубины, виднелись холмы. Некоторые острова, напр. Себэзи,—покрытые перед тем лесами и селениями—превратились в белевшиеся конические груды камней. Кроме новых островов, появились в проливе пловучия массы пемзы, образовавшие запруды перед входом в бухты, долго препятствовавшие проходу судов. Мало-по-малу удар волн и движение зыби и прилива очистили пролив от этих пловучих островов и размыли откосы насыпей из вулканического пепла; но разверзшийся на севере Кракатау подводный кратер сохранился. Произведенные затем на месте катастрофы геологические исследования показали, что этот кратер существовал уже и раньше, тогда как вся северная часть Кракатау была сравнительно недавнего происхождения; уцелевший теперь южный вулкан, вместе с двумя островами, Ферлатевнм и Лангом, являются тремя внешними отрывками, образующими, так сказать, треножник, на котором стояла гора, возвышавшаяся когда-то на две тысячи метров над кратером.

Реки Суматры—совершающие геологическую свою работу гораздо медленнее, чем вулканы—произвели, однако, гораздо более изменений в облике страны. Почти половину острова занимает территория, горизонтальные намывные пласты которой свидетельствуют, что она принесена в дар реками. Образуя низменное побережье, эти пласты прилегают к подножию круч кораллового известняка, в былое время служивших морским берегом на восточном склоне Баризана; более двух третей восточного берега—современной формации, и новые наносы непрерывно его увеличивают. На западном склоне гор, действие рек гораздо слабее: их бассейн не настолько велик, чтобы они могли уносить в море значительное количество ила; тем не менее, и на этом побережье аллювиальные напластования занимают обширные пространства. Огромная масса дождевой воды, выпадающей на обоих склонах Суматры, объясняет громадность результатов геологического действия рек и речек. В среднем, Паданг получает в год 4 метра и 800 миллиметров атмосферной воды; Палембанг, на другом берегу, орошается ещё обильнее, самые же сильные дожди разражаются на первых склонах гор.

Река Азахан, принимающая избыток вод озера Тоба, течет на восточном склоне; южнее её, река Рокан, изливается в Малайский пролив двумя устьями, затянутыми илом. Вся длина этой последней реки превышает двести километров,и около половины её течения приходится на низменные земли, которые она же отложила и выровняла. Реки Сиак и Кампар изливаются в лабиринт морских проливов болотистого архипелага, лежащего к западу от Сингапура; хота обе эти реки и судоходны более, чем на сто километров от устья, тем не менее, они извиваются среди почти необитаемых равнин, смертельных для чужеземца. К югу от Кампара струится река Индрагири, истоки которой находятся тоже по соседству с западным берегом, на «Падангском плоскогорье». Пройдя сквозь пресноводное озеро или «море» Сингкарах, она течет, под именем Эмбилиена, чрез изобилующий каменным углем район древнейших третичных формаций, затем, образуя несколько порогов и водопадов, покидает область плоскогорий, и, направляясь параллельно Кампару, несет свои воды в бухту Амфитриды; около её устья, на юге, в небольшом бассейне Ретех, находятся также каменноугольные напластования. Корабли подымаются вверх по реке на большое расстояние вглубь страны, но не достигают местонахождения каменноугольных копей.

Река Джамби, верхние истоки которой вытекают на северной и на южной стороне горы Индрапуры—самого высокого пика на острове—имеет сравнительно самый обширный бассейн и несет в море наибольшую массу воды. Перед городом Джамби, расположенным в сотне километров выше устьев, ширина реки, при низких водах, равняется более, чем четырестам метрам, а глубина превышает пять метров; в половодье масса воды в реке более чем удваивается; пароходы с осадкой в метр поднимаются по Джамби и главному её притоку, реке или batang'у Хари, на шестьсот километров от моря; что же касается малых лодок, то они проникают на сто семьдесят пять километров далее. Палембанг, или Моэзи (Музи), река, берущая свое начало тоже на высотах западного берега, собирает воды восточного склона на пространстве около трехсот пятидесяти километров, затем, достигнув, ниже города Палембанга, низменной равнины, делится на множество рукавов, разветвляющихся до бесконечности среди болот. Главный рукав, Сузанг,—впадающий в Бангсский пролив, у северного входа в этот канал,—содержит ещё довольно воды, чтобы подымать большие суда в половодье и суда среднего размера в остальное время года; что же касается других протоков, то они, разветвляясь направо и налево, соединяются с различными речками, сливаются в озера, разливаются в болота, смешиваются с морскими водами под сенью лесов из корнепусков, В общем, на протяжении всей речной области, эти на-половину затопленные, необитаемые и почти непригодные для заселении земли занимают площадь приблизительно в двенадцать тысяч квадратных километров. По местным преданиям, которые, может-быть, не имеют другого основания, кроме вида быстрых захватов прибрежной полосы моря землею, вся область дельты Музи образовалась, будто бы, уже в исторический период, и город Палембанг, расположенный ныне весьма далеко от устья, был прежде построен на самом берегу, при входе в реку. Произрастающие по берегам моря и рек корнепуски способствуют этим быстрым захватам, с одной стороны, задерживая между своими стволами всевозможные наносы, а, с другой стороны, роняя свои плоды вне побережья, в воду, где они падают на дно и пускают корни.

К западу от Суматры тянется ряд земель, расположенных параллельно западному её берегу. Пучина, глубиною более двух тысяч метров, отделяет эту цепь островов от Никобарского архипелага, но она, однако, соединена с Суматрой подводными склонами. Эти острова образуют, так сказать, внешнюю окраину Суматры и состоят из тех же третичных напластований, как и суматрское поморье. Подымаясь с глубины приблизительно в сто метров, эти острова находятся как раз на карнизе Инсулиндского цоколя; тотчас же к западу от них, морское ложе углубляется, и уже в сотне километров от берега, лот находит пучины более чем в пять тысяч метров. Начинаясь на северо-западе островом Баби, цепь западных островов тянется параллельно Суматре на расстоянии более 1.200 километров и оканчивается на юго-востоке островом Энгано. Быть-может, и уединенный утес, остров Рождества, отстоящий на 500 километров далее, тоже принадлежит к этой цепи, так как он находится на протяжении её оси; однако, дальность расстояния и большие промежуточные глубины позволяют в этом сомневаться. Что же касается всех остальных западных островов, то они несомненно—и по своему географическому положению, п по своему образованию—принадлежат к Суматре и все вместе имеют поверхность, равную 14.982 квадр. километрам, а население их в общей сложности исчисляется в триста тысяч человек.

Что касается тех островов у восточного берега, которые расположены на одном цоколе с тремя большими землями Инсулинда, то самые значительные из них отличаются, по своему происхождению, от Суматры и должны быть изучаемы отдельно. Низменные острова—образовавшиеся из наносов и отделенные неглубокими каналами от других, едва вышедших из-под воды низин, созданных и сглаженных суматрскими реками—должны быть отнесены к естественным придаткам обширного главного острова: таковы острова Репат, Бенгкалис, Паданг, Рангзанг, Рантау и другие, лежащие близ речных устьев; но те, которые лежат мористее, и на которых встречаются холмы и даже горы, оказываются уже иного происхождения; они принадлежат к той же формации, как и полуостров Малакка. Подобно ему, они имеют гранитный остов, вокруг которого простираются слои латерита; кроме того, они расположены как раз на одной и той же оси с континентальною Малезиею и составляют её продолжение, размытое морем на отдельные массивы. Но в то время, как море разрушает с одной стороны, реки созидают с другой; они приносят обломки с высоких суматрских гор и располагают их направо и налево слоями, все более и более вдающимися в море, вследствие чего мало-по-малу остров и увеличивается в направлении к востоку. И если прибрежные морские течения не углубят проливы, то последние в конце концов будут совершенно заполнены наносами, и восточно-малайские острова, архипелаги Риув и Лингга, Бангка, с окружающими его островками, присоединятся к большой восточной земле, где и затеряются, на подобие эрратических глыб, среди песков и глин новейшего образования.

Известно, что Суматра, вместе со всеми Инсулидскими землями, находится в полосе переменных муссонов: юго-восточного, составляющего правильный пассатный ветер, дующий с мая по сентябрь, и северо-западного, дующего с ноября по март и приносящего самые сильные дожди; малайцы, поэтому, и обозначают запад выражением: «верх ветра», а восток называют: «низ ветра». Относительно флоры и фауны, Суматра отличается от соседних островов большим числом любопытных видов. Она обладает большою рафлезиею (rufflesia), исполинским ароном (amorphophallus titanum), который достигает более пяти метров в вышину, и своеобразными фиговыми деревьями, ветви которых углубляются в землю, а плоды выходят из неё на-подобие небольших грибов. В направлении с севера на юг наблюдается постепенный переход: в то время, как сосна pinos Merkus господствует в некоторых гористых местностях Суматры к северу от экватора, хвойные растения уже не встречаются на юге. Таким образом, районы обитания многих видов сменяются или смешиваются друг с другом на протяжении всего острова, от одной его оконечности до другой; но на берегах Зондского пролива, вид растительности представляет ещё, между Суматрою и Явою, некоторый контраст, бросающийся в глаза даже не ботанику. Одну из характерных особенностей флоры Суматры, в сравнении с флорой Явы, составляет большое относительное протяжение в сравнительно степных пространствах, покрытых слангом и глагой, травами в метр высоты, заглушающими произрастание древесных семян и делающими почву бесплодною, если одержат верх над остальною растительностью. На Яве эти травы не спускаются ниже девятисот метров, на Суматре же встречаются ещё вплоть до 240 метров над уровнем моря, и беспорядочные, поспешные распашки значительно увеличили в исторический период область их распространения. Из всех инсулиндских земель, Суматра—самая богатая древесными породами, выделяющими камедь и смолы, имеющие большую торговую ценность. Здесь, между прочим, произрастает величественное камфарное дерево dryabalanops, продукт которого китайцы некогда покупали на вес золота; отсюда Европа получила впервые гуттаперчу (geta-pertja). Доставлявшее этот драгоценный продукт большое дерево, isanandra pertja, исчезло под ударами дровосеков, но на острове есть ещё много других растений, тоже производящих гутаперчу, Суматра обладает десятью видами коричного лавра: нигде в других странах он не встречается в таком изобилии; поэтому, очень вероятно, что этот остров был центром, откуда коричный лавр рассеялся по другим странам.

Между фаунами двух островов замечается большее различие, чем между их флорами. На Суматре, кроме оранг-утанга, встречающагося в одном только округе, на северо-восточном берегу, водятся также и другие замечательные обезьяны, между прочим, galeopithecus или летающий лемур; слон—истребленный в населенных областях, где, в трясинах и в болотах, находят ещё его остовы,—зачастую попадается в лесах и тростниках северо-восточного берега; по словам туземцев, существует два различных, не скрещивающихся между собою, вида слонов. Тапир, подобно оранг-утангу и слону, не водится по ту сторону Зондского пролива, а встречающийся в лесах Суматры малорослый носорог отличается от большого, редкого уже теперь, явского носорога. Что бы ни говорил Марсден, все-таки невероятно, чтобы гиппопотам принадлежал к суматрской фауне. По Хагену, последняя состоит, включая сюда и домашних животных, из 60 видов млекопитающих и 120 видов птиц.

Вследствие неодинаковости окружающей среды и разнообразия в смешанном составе малайского населения Суматры, замечается большое различие в нравах и цивилизации различных провинций острова. Так, жители северной области острова, атжехи или ачинцы, считают себя совершенно особым племенем. Дворянство у них ведет свой род от арабских переселенцев, и, действительно, оно, повидимому, смешанного происхождения. В течение пяти столетий, предшествовавших прибытию португальцев в Инсулинд, торговля страны находилась в руках арабов, которые и вступали в брак с туземными женщинами. С конца ХII столетия жители были обращены в ислам, и позднее Атжехское королевство стало центром мусульманской пропаганды: оно имело своих богословов, которые издавали книги на арабском языке; не было недостатка и в сектантах, которые проповедывали новую пантеистическую веру, и которых, по примеру европейских государей, атжехские султаны присуждали к смерти, повелевая сжигать сочинения их на костре рукою палача. Хотя арабское влияние значительно уменьшилось в позднейшие времена, тем не менее у атжехов сохранилось много обычаев, принесенных из Аравии их воспитателями, и слова их—весьма испорченного примесью чужеземных выражений—малайского языка на письме изображаются арабскими буквами; их сановники носят халаты и тюрбаны, на-подобие купцов из Джедды, но женщины не закрываются чадрою.

Про атжехов говорят, что они вероломны и жестокосерды, но в этом принято обвинять все народы, защищающие свою независимость; по крайней мере у атжехов не оспаривают ни храбрости, ни любви к труду. Будучи опытными земледельцами, они собирают со своих полей большие урожаи риса и пататов. Это именно и позволило им вести в течение пятнадцати лет войну с голландцами. Подобно индусам, бирманцам и сиамцам, атжехи, как рассказывают, умеют приручать слона и употреблять его для переноски товаров. Будучи искусными ремесленниками, они выделывают из золота и серебра разные драгоценные вещи, ткут хлопчато-бумажные и шелковые ткани, строют крепкия суда, на которых и отправляются торговать с соседними островами и материком, а порою также и поразбойничать на море. Вне Суматры главные склады их товаров находятся в Пуло Пинанге и в Сингапуре: оттуда они ввозят к себе и опий, будучи страстными потребителями этого наркотического средства.

К югу от атжехской провинции, горная страна населена ещё независимыми и лишь отчасти обращенными в ислам народцами, гайусами (gayou), которые известны только по имени и, будто-бы, обитают на берегах «пресноводного моря» Laoet Tawar; затем следуют таинственные аласы (alas), и баттаки или батта, скученные в особенности вокруг озера Тоба: по показаниям миссионера Номменсена, в бассейне этого внутреннего моря население достигает по крайней мере трехсот тысяч человек, но делится на две группы, между которыми не существует почти никаких сношений: на северных батта, торгующих с атжехама, и на южных батта, ведущих торговлю с Дели и Сибогхой (Sibogha). Вне пределов озерной области, которую эти туземцы называют местом происхождения их расы, баттакские населения рассеялись на большое расстояние: племена их встречаются на юге вплоть до горы Офир: на востоке они заняли весь восточный склон, вплоть до устья р. Билы (Bila); кроме того, жители провинции Тапаноэли (Тапанули), на западном склоне гор, суть также батты, порабощенные padri, т.е. «отцами», фанатических мусульман, предоставлявших побежденным на выбор: или принятие ислама, или смерть. Многие этнологи относят к баттакам также и островитян ньясси (niassi). Но, даже принимая в рассчет только одних, как чистокровных, так и смешанных, суматрских баттаков, общую численность их надо считать не менее миллиона душ.

Благодаря своему обособлению в горах, чистокровные баттаки походят на даяков острова Борнео и на альфуру острова Целебеса. Из них хотели даже создать особую расу, как будто изменения среды и рода жизни не достаточны для объяснения различий в облике. Большая часть антропологов относит их к первобытным расам, родственным тем полинезийцам, которые населяли Инсулинд, где они истребили или вытеснили негритосов, но, в свою очередь, были и сами истреблены или вытеснены другими племенами. Впрочем, замечается нечувствительный переход в типе между приморскими малайцами и горными баттаками. Вообще говоря, горные баттаки, по крайней мере на плоскогории, имеют, сравнительно с малайцами, кожу несколько белее. Они больше ростом, а волосы на голове и бороде у них изобильнее. Походкою и чертами они схожи с индусами, первыми их учителями в искусствах и ремеслах. Хотя самое наименование «batta»—без сомнения, происходящее от санскритского слова «bhata», т.е. «дикий»—свидетельствует об их низшем состоянии сравнительно с их цивилизаторами, тем не менее, баттаков должно причислить к цивилизованным нациям. Теперь они потеряли всякое воспоминание об индусах, под влиянием которых находились в средние века, и мало-по-малу омусульманились под влиянием малайцев, принявших ислам, в особенности же атжехов и падри (на западном берегу). У них проповедуют также и христианские миссионеры, по большей части немцы, но проповедь эта имеет результатом лишь возбуждение сомнений, вызываемых зрелищем соперничествующих религий. До озера Тоба, внутрь земли баттаков европейцы в первый раз проникли лишь в 1867 году; спустя шесть лет посещение это повторилось, и у баттов поднят был вопрос о том: не следует ли карать смертью чужестранцев, которые являются осквернять их священную землю. Теперь, однако, привыкнув к европейцам, батты уже не препятствуют их путешествиям; покориться голландскому оружию должны были, в 1883 году, даже и жители южных берегов озера Тоба.

Несмотря на чужестранные влияния, индуское, магометанское и христианское, цивилизация у баттаков сохраняет замечательную своеобразную основу. Будучи, подобно своим соседям, земледельцами, они не только возделывают рис и кукурузу, но также занимаются скотоводством; у них большие табуны лошадей и стада буйволов, коз, свиней и собак, откармливаемые для общинных пиршеств: обыкновенной пищей баттака служат лишь хлебные зерна, коренья и плоды. Горные баттаки не употребляют бетеля, столь любимого остальными малайцами, но страстно предаются курению табака и жуют смесь из извести и листьев гамбира (uncaria gambir). Они не украшают лица и тела татуировкой и не придерживаются обрезания. Принятие юношей в полноправные члены общества празднуется подпиливанием зубов. Промышленность довольно развита в баттакских дереввях: особенно искусны там кузнецы, оружейники и ювелиры; ткацкия работы и горшечное дело предоставляются женщинам. Батты умеют строить весьма изящные жилища, из которых иные походят на швейцарские домики и состоят из двух этажей, над нижним помещением, служащим конюшнею. В некоторых округах принято всею общиной пособлять при возведении дома; также строят сообща и терема для взрослых девушек; во многих местностях, несколько семейств проживают в одном помещения, маленькой крепостце, окруженной частоколами, для защиты от нападений. В каждой деревне есть общественное здание, где хранятся цепные вещи и где чужестранцам оказывают гостеприимство. Книги и другие документы, вырезанные на дереве, древесной коре и листьях, находятся в числе сокровищ, сохраняемых особенно тщательно, так как баттаки умеют читать и писать; тогда как приморские малайцы заменили свои древние, индусские буквы арабскими, баттаки ещё пользуются старинною азбукою, заимствованною из санскритского алфавита; они пишут справа налево на пластинках из луба и снизу вверх на камышах и палочках, которые и поступают в их архивы. Их язык, содержащий много индусских слов, значительно отличается от поморского малайского говора, а словарь богаче; кроме того, у баттаков есть особенные жаргоны для женщин, воров и колдунов; молодые мужчины и девушки переписываются друг с другом при помощи древесных листьев. У баттаков имеются и почтовые сношения: дупла в деревьях на перекрестках дорог служат ящиками для писем.

Баттаская община, называемая в некоторых округах марга (marga), составляет автономную группу, скорее представляемую, чем управляемую раджей или pamousonk’ом, так как дела обсуждаются всеми сообща. Также существуют и группы деревень, образующия нечто вроде маленьких республик, находящихся в федеральной связи друг с другом; наконец, констатированы также следы существования прежде монархической власти в тех изъявлениях благоговейного почтения, которыми осыпали одного раджу, пребывающего в Барака, большой деревне, расположенной на юго-западной стороне озера Тоба и недавно завоеванной голландцами. Все члены общины почитаются связанными узами кровного родства. Тем не менее они неравноправны, и лица низшего класса, по приказу общинного совета, могут быть даже отданы в залог или проданы за долги или за проступки и преступления. Приговоры баттских судов суровы и обыкновенно санкционируются большими штрафами в пользу раджи. За тяжкия преступления—к которым не причисляется простое убийство, и к которым отнесены: прелюбодеяние с женою раджи, шпионство, измена и вооруженное восстание—судьи недавно приговаривали, а может-быть, приговаривают ещё и теперь, к отсечению головы. Вместе с тем баттские законы, единственные из всех писанных кодексов, содержали постановление, которое в виде обычая существовало также у многих первобытных, народов, именно—оскорбленная община должна была, в интересах правосудия, съедать виновного. В некоторых, особенно тяжких случаях, несчастливца приговаривали к съедению живьем. Близкие родственники жертвы, как солидарные с общиной, должны были принимать участие в этом пиршестве и даже доставлять необходимую к нему приправу: соль и лимонный сок. Нужно заметить, что у баттаков людоедство практиковалось исключительно только по суду, да и то лишь по отношению к мужчинам. Женщин же никогда не осуждали на съедение. В наши дни батауки уверяют, что людоедство у них совершенно прекратилось, но сомневаются в их правдивости; полагают также, что они, на похоронах своих вождей, умерщвляют рабов, которых заставляют предварительно наряжаться и танцевать перед вырытою могилой. По Юнгхуну (Junghuhn) и другим писателям, людоедство у баттаков относительно недавнего происхождения, чему, впрочем, противоречат свидетельства древних авторов. Арабские предания и рассказы первых европейских мореплавателей, посетивших Суматру, описывают местных горцев, как людоедов, пожирающих немощных и престарелых своих земляков. Убедившись, что не в силах более работать, деды взлезали на дерево и, уцепившись руками за толстую ветвь, свешивались вниз. Тем временем семья и соседи плясали вокруг, припевая: «Когда плод созреет, он сам упадет». В конце концов, жертва действительно падала, и на неё бросались, чтобы разрубить на куски. Обыкновенно эти пиршества устраивались во время созревания лимонов.

Военно-пленные считаются виновными в «мятеже против победителя», а потому всего менее могут рассчитывать на пощаду. К тому же, большая часть войн весьма кровополитны. Так как законы баттакские не позволяют обратить общину в рабство или отнять у неё землю, то отмстить ей можно только избиением её членов, и гирлянды из отрезанных голов на домах раджей свидетельствуют об усердии, с которым их воины исполняли свой долг. Во многих округах, беспощадные войны между соседними селами замедляют прирост баттского населения, которое, с другой стороны, уменьшается также благодаря обычаю прибегать к производству выкидыша,—обычаю, как кажется, общераспространенному. Браки у баттаков—довольно поздние, по причине дороговизны невест, ибо обыкновенно муж покупает себе жену; но существует и другая форма брачного союза, матриархального происхождения,—покупка мужа женою. В качестве простой движимой собственности, купленный супруг может быть взят за долги или завещан в наследство.

У баттаков сохранились следы индусских религиозных верований. Они признают трех главных богов; Создателя, Хранителя и Разрушителя, и допускают существование божеств и духов, которым дают почти индийское наименование diebata (devate); впрочем, религии отведена в их жизни лишь ничтожная роль: правильного культа у них нет, храмов же всего один или два; они ограничиваются тем, что взывают к маленьким идолам, которых всегда носят с собою в мешечке, и всего более заботятся об отстранении от себя злых духов; видели примеры, как отдельные семьи и целые общины создают себе гения покровителя, зарывая в землю живое дитя, которое, таким образом, и становится охранителем их полей. Влиятельные лица признаются способными приносить пользу и после смерти. В день их кончины засевают рисом поле, затем ожидают жатвы, на которой председательствует труп и которая оканчивается пиршеством в честь скончавшагося, зачисляемого в разряд духов-доброжелателей. После празднества труп зарывается около дома, которому с тех пор и начинает покровительствовать усопший.

К этническому семейству баттаков причисляют и два немногочисленных диких племени: оранг-улу и оранг-лубу, живущие в нагорных долинах, к северу от горы Офир и, повидимому, оставшиеся вне индусского влияния; возможно также, что, вследствие преследований и несчастных войн, эти племена снова впали в варварство. Их сравнивают с самыми дикими жителями острова Борнео: подобно этим дикарям, они едва прикрывают свою наготу, живут в хижинах из древесных ветвей или в дуплах деревьев и вооружены сарбаканом с отравленными стрелами. Они не возделывают почвы и питаются плодами, кореньями, змеями и насекомыми. Впрочем, купцы доставляют им некоторое количество риса в соли в заранее условленные места, где, в свою очередь, находят и кое-какие продукты, собранные этими «лесными» людьми. Дикари возвращаются к месту обмена только по уходе купцов: большие собаки предупреждают орангов о присутствии людей и приближении тигров.

Бывшее государство Менангкабао (Menangkabao), сменившее индусское царство Адитиаварму (Adityavarma), заключает в себе, к югу от страны баттов, самую населенную часть Суматры, в горной области «Высоких земель» Паданга и на западном склоне острова. Наименование Менангкабао (Menang-Karbaou), т.е. «победа буйвола», объясняется легендою о битве между двумя буйволами, одним—с Суматры, а другим—с Явы, при чем поединок закончился торжеством первого из бойцов. Легенда эта, вероятно, символизирует столкновения или даже долголетния войны между туземцами и чужестранными переселенцами. Туземцы остались победителями, и их обычаи взяли верх над обычаями яванцев и индусов; самих же этих туземцев считают коренными малайцами, и в их наречии видят чистый малайский язык. Даже и до сих пор, несмотря на обращение малайцев в ислам и на завоевание государства Менангкабао голландцами, сохранялись старинные учреждения матриархата и удержались федерации. Народонаселение разделяется на суку (soukou), т.е. на кланы, из которых каждый имеет своего вождя, избираемого из привилегированного семейства, и свой совет, состоящий из всего взрослого мужеского населения суку. С своей стороны, все деревенские старшины образуют окружной совет, и кантон обыкновенно получает свое наименование по числу составляющих его деревень или кота (kota): «семь», «девять», «десять», «двадцать» и «пятьдесят» кота. Ни один мужчина не имеет права взять себе жену в своей коте или в своем суку; браки там—строго экзогамические. Женившийся навещает свою жену или своих жён, пособляет им вести хозяйство и возделывать поля, но дети принадлежат матери, остаются в материнской деревне и наследуют матримониальные земли. Что касается наследства после отца, то оно, по закону унданг-унданга, принадлежит детям его сестры в родной его деревне. Сохранение этих, столь противоречащих исламу, обычаев, свидетельствует о малом влиянии оффициальной религии края на туземцев; тем не менее, в начале текущего столетия, суровая секта orang poeti, т.е. «белых людей»—которой, вследствие пыла её пропаганды, дали, как и португальским миссионерам, наименование: padri—приобрела такое могущество, что стала колебать основы Мекангкабаоского царства. Около 1820 года, эти вагабиты Востока—особенно усердно проповедывавшие воздержание от табака, бетеля и спиртных напитков—довели верховного жреца и царя в Мекангкабао до того, что он призвал к себе на помощь голландцев, а эти союзники вскоре не преминули обратиться во властелинов.

Малайцы, населяющие верхния долины и плоскогорья к югу от горной страны Паданга, весьма походят на баттаков, с тою разницей, что у них не заметно никакого следа людоедства. Коринтьеры, живущие в окрестностях горы Индрапуры; реджангеры, т.е. «стерегущие границу»—горную—между областями Палембангом и Бэнкуленом; пазумахи, живущие в стране, над которою господствует вулкан Демпо; наконец, живущие по направлению к южной оконечности Суматры абунгеры, т.е. «люди из возвышенного края», и лампонгеры, т.е. «люди из низменного края», повидимому, некогда обладали сравнительно более высокою цивилизациею: они, как и батта, унаследовали от предков письмена, заимствованные из санскритской азбуки. Почти все туземцы умеют читать и писать. Там и сям попадаются у них в лесах колоссальные статуи, которые, однако, не напоминают ни индусского, ни малайского типов. В горных странах, зоб и золотуха—принадлежат к обычным болезням. В некоторых племенах у реджангеров, матери сплющивают нос и сжимают череп своим детям; обычай подпиливать зубы общераспространен. Ван-Хассельт считает лампонгеров и абунгеров выходцами из Менангкабао. У всех этих туземцев брак—экзогамический: муж покупает себе жену за сравнительно высокую цену, вследствие чего должен в течение нескольких лет отказывать себе во всех прихотях, терпеть нужду и входить в долги; но зато жена составляет полную его собственность. Она его рабыня; ему также принадлежат все драгоценности и монеты, украшавшие её в день свадьбы; что же касается до издержек на её покупку, то он стремится возместить их впоследствии путем продажи своих дочерей. Старший брат становится супругом всех вдов в семействе. Что касается женщин высших сословий, то обыкновенно они выходят замуж, как и в Менангкабао, по обычаю матриархата, и остаются собственницами своих полей и своего семейства. В приморских городах, где влияние ислама преобладает над туземным язычеством, браки заключаются по арабским обычаям. Только женатые погребаются с почестями, так как заслуживают этого в качестве «родителей народа»: трупы же холостых выкидывают прямо в лес. Беременная девушка уходит рожать в кусты и может вернуться из лесу только по миновании сорока дней, но без своего ребенка; когда она вернется, то деревню должно очистить принесением в жертву буйвола, которого закалывают перед «балаи», т.е. общественным домом.

Жители восточного прибрежья, в странах: Сиаке, Джамби и Палембанге,—большею частью выходцы с соседних островов; это—потомки купцов, которые некогда основали фактории при устьях рек. В этой прибрежной полосе, при посредстве яванцев, долгое время преобладало индусское влияние, и вплоть до средины XVI века яванские колонии основывались в Палембанге. Нравы и костюмы суматрцев на этом берегу мало отличаются от нравов и костюмов яванцев, и самый язык содержит большое число слов, заимствованных с соседнего острова. Внутри Суматры живет несколько тысяч так называемых оранг-кубу, как полагают, происходящих от первонасельников острова, вытесненных вглубь пришельцами; оранг-кубу встречаются теперь лишь в лесах, где ведут кочевую жизнь. По внешности они отличаются от соседей малайского происхождения разве лишь более крепким сложением и более светлым цветом кожи; говор их приближается к языку цивилизованных, от которых они резко отличаются лишь своим прямодушием; они правдивы, честны и весьма мужественны; вооруженный простым охотничьим копьем, кубу не боится напасть на тигра. Он торгует с малайскими или китайскими купцами, но принимая те же предосторожности, как ведда цейлонские и офирские улу и лубу, т.е. избегая личных встреч с покупателем.

Жители цепи островов, расположенных к западу от Суматры, принадлежат к различным расам. Так, обитатели северного острова Сималу или Баби—потомки смешавшихся с атжехами переселенцев из Менангкабао. Население островов Банжак, т.е. «многочисленных», состоит из малайцев и суматрских атжехов, прибывших туда два века тому назад; однако, самый западный из островов, Бангкар, ещё необитаем: его даже избегают, страшась злых «духов», которыми, как полагают, он населен. Жители острова Ниаса, оно-ниха, т.е. «дети людей»,—число которых, по показаниям фон-Розенберга, начертившего также и карту их страны, простирается до двухсот сорока тысяч,—административно не все ещё подчинены голландскому владычеству; несколько диких племен сохранили ещё независимость, но, по крайней мере, они уважают европейских путешественников, зная, что всякий дурной прием будет стоит им потери свободы. Юнгхун и, вслед за ним, большинство авторов видят в ниясцах потомков баттской колонии: действительно, физические и нравственные сходства между этими двумя этническими группами весьма многочисленны, но столько же можно найти между ними и различий; к тому же северные и южные ниясцы не признают друг друга сородичами и весьма различаются нравами. Если виясцы и батта, действительно, одного и того же происхождения, то разделение между ними должно было последовать в весьма отдаленную эпоху.

Северные и южные ниясцы вообще веселы, услужливы и вежливы. Ими легко управлять, действуя на их самолюбие. Они очень желают нравиться, но крайне трусливы, за исключением обитателей южных островов, где война не состоит, как в других местностях, из козней и нападения врасплох. Наследственная вражда поддерживается между семействами, иногда до полного искоренения одного из них: покуда остается хотя одно дитя, враг должен страшиться мстителя. Деревни, в особенности на севере острова, свидетельствуют о постоянном страхе, в котором живут их обитатели. Отдельно стоящих хижин нигде не встречается. Группы домов возвышаются на естественных или искусственных холмах, окруженных рвами и частоколом. Самые жилища выстроены на рядах свай, образующих грубую колоннаду, в промежутках между столбами которой содержатся свиньи, питающиеся испражнениями и кухонными отбросами. Лестница и опускная дверь ведут в дом, имеющий форму большой корзины с высокою покрышкою из тростника; свиные челюсти, свидетельствующие о богатстве хозяина, украшают углы крыш и внешние ряды свай, поддерживающих жилища; в южной части острова начальники деревень украшают свои дома также и отрубленными человеческими головами; изображения домашнего духа-покровителя предохраняют жилище от вражеских покушений и недоброжелательства воздушных демонов. Каменные седалища перед хижиною украшены грубыми скульптурными изображениями людей и животных. На одном конце деревни находится хижина кузнеца, которой тоже приписывается магическая сила, а ворота деревни охраняются высокою статуею бога племени и его супруги.

Ниясцы—искусные ремесленники. Дома и крепости строятся у них весьма хорошо, оружие же изящно сделано и хорошо отточено. Они искусно работают на меди, ткут и окрашивают ткани, плетут отличные рогожки и добывают, для вывоза, масло из кокосовых орехов. Золото кусочками, или в виде ювелирных вещей, служил единственною монетою. Ниасские вожди вкалывают себе в прическу золотое перо, а также надевают на верхнюю губу золотую полулуну, имеющую форму усов. У южных ниясцев есть несколько дорог, тщательно вымощенных плитою и искусно проведенных по вершинам холмов. В противоположность баттакам, они не научились пользоваться индусской азбукой, и это под малайским и мусульманским влияниям они мало-по-малу вступают в мир современной цивилизации, видоизменяющей их старинные нравы.

Ныне культ у ньясси сводится к весьма немногому. Жрецы или эрэ, мужчины и женщины, выбираются начальником из его же собственного семейства; главная их обязанность—взывать к бэла, bela, т.е. к духам-посредникам, знающимся как с добрыми, так и с злыми гениями, и которых можно превратить в своих помощников или соучастников во всех предприятиях. На жрецов также возложено благословение браков, что они и делают, притискивая друг к другу головы бракосочетающихся и принося в жертву богу-покровителю мясо животных. Браки должны заключаться между молодыми людьми различных колен и всегда путем покупки. Цепа на женщин весьма высока, и бедным, чтобы добыть себе жену, приходится входить в долги и рисковать свободой своей и своих детей, так как сумма долга удваивается с каждым годом, а когда она сравнивается с ценою раба, то заимодавец может продать своего должника с публичного торга; бывали примеры, что целые семейства шли в рабство за долг, совершенный первоначально при покупке нескольких булавок или пучка металлической проволоки. С альбиносами, рождающимися в довольно большом числе у южных ньясси, обыкновенно обращаются дурно, так как считают, что они родились от демона. Прелюбодеяние наказуется большими пенями, часто даже смертною казнью; беременную девушку удавливают и бросают в кусты.

Жрецы—прежде всего знахари, т.е. заклинатели. «Сколько болезней, столько и злых духов», которых непогрешимый жрец всегда изгоняет при помощи своих заклинаний, но которых сменяют другие духи, пожиратели, в тех слухах, когда болезнь не проходит и больной умирает.

Обыкновенно родные и друзья собираются вокруг одра умирающего и испускают вопли и крики до последнего вздоха страдальца. В южной части острова, не довольствуются одним оплакиванием умершего: желая ему оказать больше почести, проносят по деревне труп его и выставляют на дорогу его оружие. К одному из концов гроба прикрепляют деревянное изображение птицы, гроб вешают в шалаш из листьев, а друзья умершего размещаются по засадам вдоль тропинок для нападения на мужчин или женщин, которым они отрезывают головы во славу скончавшагося. Обычай требует, чтобы умерший важный начальник был почтен по крайней мере двадцатью черепами; для того, чтобы их добыть, ведутся войны между деревнями; иногда удовлетворяются тем, что убивают рабов, но в таком случае их умерщвляют, пытая, чрез что жертвоприношение становится любезнее для жестокосердых духов. Обыкновенно наследство переходит от отца к старшему сыну, но этот обычай не безусловен, так как тот из детей, которому, при помощи тростника, удастся уловить последний вздох умирающего или по крайней мере уверить в этом присутствующих, становится соискателем наследства, а также семейной и даже политической власти. Часто начальники, всемогущие в принципе, обязаны разделять свою верховную власть с своими же соперниками, на практике они редко решаются на что-либо, не посоветовавшись с знатными лицами и даже со всеми домохозяевами. На совещаниях каждый говорит свободно, иногда дело доходит до драки: поэтому, здесь в обычае дела обсуждать натощак, в избежание влияния пальмового вина, которым некоторые злоупотребляют. Некогда была сильно распространена продажа ньясси в рабство, и сотня прао (малайское судно с двумя рулями) забирали их по поморью; за противодействие этой торговле ост-индская компания даже сделала выговор Стамфорду и Раффльсу. Ныне большое число ньясси выселяются для службы в европейских или в малайских семьях; между ними много плотников, каменщиков и кровельщиков. Красота ньясских женщин высоко ценится, и прибрежные малайцы охотно берут их себе в жёны.

Островитяне Ментавейского архипелага тоже, «дикари», весьма отличающиеся от других туземцев прибрежных островов. По мнению фон-Розенберга (одного из первых посетивших их между 1847 и 1852 годами), по происхождению они не малайцы, а, по всей вероятности, составляют отпрыск полинезийской расы. Их язык—замечательный своею мягкостью и обилием гласных—совершенно отличается от наречий на Суматре и на соседних островах. Подобно полинезийцам, ментавейские островитяне, называющие себя «Tchagalalegat», весьма любят развевающиеся перья, листву и цветы; они украшают свою прическу яркими цветами и покрывают грудь татуировкою из таких узоров, которые походят на узоры племени тонга и других океанийцев. Некоторые кушанья строжайше запрещены (составляют табу) для женщин; также в некоторые таинственные лесные местности запрещен вход всем непосвященным. Тшагалалегаты не чернят своих зубов на-подобие большей части людей малайской расы, но стачивают в острие передние зубы за исключением волос на голове и бровей, которые, впрочем, не особенно заметны. Они тщательно вырывают волосы повсюду на теле, при чем не щадят даже и ресниц. Мальчики и девочки занимаются вместе гимнастическими упражнениями, беганьем, скаканием, лазанием по деревьям, плаванием и боем на копьях; но после замужества, женщины скромно держатся в стороне. Развод не известен у этих островитян, прелюбодеяние наказывается смертью. Тшагалагалеты и их соседи, жители острова Пажеха,—люди весьма мирные. Они никогда не воюют между собою и не имеют никаких оборонительных построек в деревнях, однако, они остерегаются жить на окраине моря и скрывают свои поселения внутри страны, на берегу какого-нибудь ущелистого ручья. Ещё недавно их оружие состояло только из лука и отравленных стрел. Они очень боятся духов, к которым, однако, иногда отправляются вглубь лесов испросить совета, и, как говорят, получают ответы, произносимые резким и дрожащим голосом. Души умерших, по их верованию, превращающиеся в демонов, вообще, возбуждают в них большой страх; они думают даже, будто один из необитаемых островов в открытом море переполнен этими выходцами с того света.

Даже небольшой остров Энгано, лежащий в южной оконечности внешней цепи островов, имеет свою особую расу, которую некоторые писатели причисляют к папуасам, не приводя, однако, других доказательств в оправдание своего предположения, кроме зачаточного состояния местной цивилизации. Едва лишь около половины текущего столетия энганские островитяне научились ковать железо; до этого им были известны только каменное оружие и инструменты. Они ходили нагишом, отчего малайские купцы и прозвали этот островок Пуло Теланджанг, что значит «Голый остров». Керикджэе—так зовутся энганские туземцы на самом острове—не имели также понятия о табаке и спиртных напитках, и совершали дело, позорное в глазах их соседей всякой религии, именно—приводили к проезжим матросам своих жён и дочерей. Но все единогласно восхваляли честность керикджэе, между которыми никогда не существовало кражи. Они были очень трудолюбивыми земледельцами, и у них считалось постыдным иметь толстое пузо, тогда как в соседних краях тучность в большом почете, как доказательство праздности богача. Они завертывают трупы в рыболовную сеть, несомненно, для того, чтобы умерший мог и на том свете добывать себе пропитание, но срубали его плодовые деревья и опустошали ниву и огород, которых впредь он уже не может возделывать.

Лишенная доныне удобных путей сообщения и населенная народами и племенами, не состоящими между собою ни в какой политической связи, Суматра только на приморской окраине, и то лишь в небольшом числе, имеет значительные города, а внутри страны самые большие скопления жителей образовали пока лишь деревни. Однако, в былые времена на острове создавались большие королевства, и их столицы были центрами значительной торговли.

Бывшая империя Атжех (Атжин, Ачин),—основанная, по свидетельству летописи, в начале тринадцатого века,—в эпоху расцвета своего могущества, в первой половине семнадцатого века, обнимала приблизительно половину острова, и многие второстепенные государства находились от неё в ленной зависимости: и оказывали ей почет; от Египта до Японии все государи добивались её союза, её армия располагала сотнями боевых слонов и двумя тысячами пушек. Султан—носивший арабское имя и имевший, подобно всем повелителям суматрских государств, притязание на происхождение от Александра Македонского, Сикандера «с двумя рогами»—пользовался почти неограниченной властью, по крайней мере в округах, соседних с его резиденцией. Ныне границы Атжеха—как их провели голландцы по произвольной линии, даже и чрез не принадлежащую им территорию—обнимают только северную оконечность острова, направляясь от бухты Лангсар, на восточном берегу, к бухте Силекат на западном берегу; кроме того, часть той же провинции составляют остров Баби и несколько соседних островов, населенных, по крайней мере отчасти, атжехами. Хотя вследствие войны с голландцами, население страны значительно уменьшилось, тем не менее полагают, что оно ещё превышает полмиллиона. Собственно атжехи (иначе ачинцы) делятся на три клана: на «двадцать две», «двадцать пять» и «двадцать шесть» общин, называемых Sagi или moekim: каждая община управляется двумя panglima, наследственными начальниками, которые контролируют распоряжения друг друга, и которые, будучи соединены в одно общее собрание с остальными панглимами, составляют высший совет нации. Наконец, каждая деревня самостоятельно управляется советом старейшин, без которого начальник не может ничего постановить. Эта независимая жизнь общины и объясняет ту удивительную энергию, с которою туземцы отстаивали свою независимость при вторжении иностранцев.

В 1509 году, атжехский султан подписал торговый договор с португальцами, и с этого времени атжехи всегда то воевали, то поддерживали мирные сношения с европейцами. В средине текущего столетия, империя пришла в упадок, и голландцы овладели многими местами на побережье. В 1872 г., им казалось, что наступил благоприятный момент, чтобы отомстить султану за морское разбойничество его вассалов, соучастником которых, быть-может, был он сам, и чтобы докончить завоевание острова. По трактату, заключенному к тому времени с Великобританией, голландцы уступили ей свои поселения на берегу Гвинеи—и купили, этой ценой, отречение Англии от всякого дальнейшего притязания на север Суматры; они надеялись, конечно, на возможность без особых затруднений покончить с атжехами; однако их первый натиск окончился неудачею. Понадобилось вновь укомплектовывать армию, вотировать новые фонды и вести правильную войну,чтобы после сорока-семидневной осады овладеть укрепленным городом, в котором заперлись атжехи; однако, взятие кратона (укрепленного султанского дворца) не повлекло за собою покорности туземцев, и после многолетней борьбы, стоившей Голландии полмиллиарда франков и двух армий более чем в сто тысяч человек, а туземцам—вдвое больше, внутренние округи остались независимыми: окончательное присоединение может совершиться лишь тогда, когда дороги разветвятся по всей стране.

Главный город Атжехского королевства, некогда известный под именем Кота-Раджа, т.е. «города короля», а ныне называемый Гроот-Атжех, построен в форме правильного четвероугольника, в 4.800 метрах от побережья, у входа необычайно плодородной долины, по дну которой бежит речка Атжех, осеняемая кокосовыми пальмами; к югу высятся две уединенные горы, «отец и мать реки», как их называют туземцы. Многочисленные деревни рассеяны вокруг городской ограды, и круг крепостей, снабженных железными дорогами, защищает обведенный окопами лагерь. Железная дорога, первая, которая была построена на Суматре, соединяет город с его приморским кварталом Олег-лех, построенным на узком пляже между морем и болотистым потоком, и должна продлиться на юг вплоть до Индрапуры, деревни индусского происхождения. Говорят, население Кота-Раджи достигало перед войною 35.000 человек; в 1882 году город и порт возвратили себе большую часть своего прежнего значения; в 1886 году, в нем насчитывалось 9.400 туземцев и 2.500 китайцев. Культура перечного дерева, lada или piper nigrum, ввезенного из Индии, распространена по всей стране, и годичное производство там перца поднялось, за время мира, до восемнадцати миллионов килограммов, т.е. до двух третей того количества, которое потребляется во всем мире. В годы мира продукт этот вывозится в большом количестве чрез рынки западного берега: ван-дер-Туук рассказывает, что туземцы воображают, будто европейцы, живущие в сыром и холодном климате, набивают свои тюфяки этою пряностью, с целью согреть себя во время сна. Атжехи собирают также соль по приморским болотам.

На восточном берегу Атжеха, называемом «берегом арек», так как он окаймлен этими пальмами, доставляющими орех бетель, голландские гарнизоны занимают два других приморских города: Сегли—вблизи южных склонов Гудберга, и Эди—к югу от мыса, называемого Алмазною стрелкою: здесь, в земле Пазеи, находился город Сумадра, сообщивший свое имя и самому острову. На западном берегу, известном под именем «Перечнаго», который постепенно повышается над уровнем вод, наиболее посещаемая пристань—Клуанг, прославившаяся своими обширными гротами, в которых ласточки-саланганы свивают себе гнезда, столь ценимые китайцами. В сотне километров к югу, лежит пристань Теном, при устье реки того же имени, приобревшая печальную известность: здесь сел на мель, в 1883 году, английский корабль Nisero, экипаж которого (восемьдесят человек) был обращен в рабство; за три года до этого, два французских путешественника, Валлон и Гильом, которые разъезжали по стране, розыскивая золотоносные руды,—были зарезаны на своем собственном судне, в двух днях пути по реке Теном. Менее чем в пятидесяти километрах лежит, занятая голландским гарнизоном, небольшая гавань Молабу (Аналабу), к которой пристают паровые суда, совершающие рейсы вдоль этого берега. Туземцы, не желающие находиться под иностранным владычеством, большею частию удалились в местечко Вайлах, расположенное на берегу между Малабу и Теноном. Золотые прииски, залежи каменного угля обещают Молабу некоторую торговую будущность. Порт Томпат-Туван, находящийся южнее, ведет небольшой торг с островом Баби.

Сингель, бывшая столица королевства, а ныне главный город одного отдела провинции Тапаноэли (Тапанули), представляет зловонное местечко, окруженное болотами и расположенное на острове, на «Чумном берегу», между двумя рукавами устья многоводной речки; китайские купцы пользуются его плохим портом и ведут здесь кое-какую торговлю опием и рисом в обмен на камфору, росный ладан и голотурии. Южнее, Барос, бывший, до прибытия голландцев, тоже королевскою резиденциею, имеет рейд менее опасный, чем Синкгельский, и ведет довольно важную торговлю с Гунунг-Ситоли, главным городом острова Ниас. Затем следует гавань Сибогха, образуемая одною из выемок большой и глубокой бухты Тапаноэли: это один из «лучших портов в мире»; суда могут бросать там якорь в нескольких метрах от берега. Сибогха, к сожалению, лежащая в нездоровой местности, есть один из пунктов поморья, чрез который путешественники проникают в Батский край. На восток и юго-восток от неё находятся весьма важные, по своему торговому и стратегическому положению, местечки Сипирок, Паданг, Сидемпуан, Пертиби, прославленный развалинами буддийского происхождения. Южнее, по направлению к Падангу, следуют несколько небольших гаваней, впрочем, мало посещаемых и опасных в то время, когда дует западный муссон: Наталь, Ажер-Бангис, Приаман.

Паданг, самый цветущий на всем западном берегу город и один из наиболее оживленных рынков Суматры, похож скорее на большой парк, чем на город. За исключением центрального квартала, в котором группируются публичные здания, различные части Паданга, населенные ньясси, малайцами, явайцами или китайцами, состоят из низких домов, осененных кокосовыми или манговыми деревьями и окруженных огородами, рисовыми плантациями и плодовыми садами, в которых произрастают все тропические растения, приносящие пользу либо корою, либо камедью, либо цветами или плодами. Дымящийся конус Таланга господствует издали над этими полями, усеянными жилищами; на юге извивается небольшая речка Паданг, а за нею возвышается «Обезьянья» гора, Апенберг, получившая это название от ручных обезьян, которые её населяют, под покровительством граждан. На вершине холма семафор указывает приближение судов, которые становятся на якорь в рейде, под ненадежною защитою коралловых островков. Вывозная торговая, достигающая в точение года приблизительно пятнадцати миллионов франков, состоит почти единственно из кофе, отправляемого в Соединенные Штаты. Производство кофе однако мало-по-малу уменьшается.

Паданг, окруженный со всех сторон богатейшими равнинами, приобрел важное значение главным образом благодаря тому, что лежит в центре, где сходятся дороги, спускающиеся с населенного и здорового плоскогория Менангкабао, куда правительство посылает, для выздоровления, своих офицеров и чиновников. Голландцы уже более полувека утвердились на этой «Падангской возвышенности», где выстроили, на высоте около тысячи метров, в крае Агам, у подножия вулкана Мерапи, форт Кок, который служит главным средоточием голландского гарнизона. В случае нападения на остров извне, форт Кок превратился бы в стратегическую и административную столицу его. Неподалеку, на глубине 150 метров в толще плоскогория, находится клюза Карбауэн-гат, т.е. «буйволова дыра», имеющая стены из туфа. Другое многолюдное местечко, где имеют пребывание голландские чиновники, Пиданг-Паданжанг, занимает окраину плоскогория у западной подошвы Мерапи; это главный город «Четырех Кота». На другом склоне виднеются остатки Приангана, который был столицею Менангкабаоской державы. Пажа-Комбо, столица «Пятидесяти Кота», расположена гораздо далее к востоку, с другой стороны вулкана Саго. «Пятьдесят Кота»—это суматрский «рай рая»; здесь рядом с растениями тропическими процветают культуры умеренного пояса. Эти же области плоскогорий доставляли некогда самородки золота, прославившие имя Суматры по всему Востоку, ныне золотые россыпи покинуты, но зато разрабатываются залежи магнитного железняка, находящиеся в окрестностях форта ван-дер-Капеллен. На восток от Сингкараха, на берегах речки Умбилиен, простираются залежи каменного угля превосходного качества, мощность которых, по исчислению инженера де-Греве, достигает трехсот семидесяти миллионов кубических метров. В виду эксплоатации этих пластов угля построена железная дорога, соединяющая при помощи горного прохода, лежащего на севере горы Таланга, «высокие земли» с Падангом. Прекрасные колесные дороги взбираются по скатам плоскогорий; одна из них, поднимающаяся к Паданг-Панджагу, проходит по дну глубокого ущелья; с неё на поворотах пути открываются чудные виды на океан. Дома в этой местности особенно замечательны изяществом и оригинальностью скульптурных изображений, украшающих карнизы.

К югу от Паданга и небольших прибрежных портов; Пайнана и Мокко-Мокко, в котором имеются, между прочим, угольные копи, лежит Бенгкулен, старинный главный город-резиденция, или, как его называют туземцы, Bangkahoulou; он настолько уже пришел в упадок, что даже сложилась поговорка «Бенгкулен—маленький городишко с большими домами, в которых проживают мелкие люди с громкими титулами». С конца XVII века вплоть до 1824 года он принадлежал ост-индской компании, которая и сделала из него главный город своих владений в Инсулинде. Теперь европейцев живет в нём немного, а торговые корабли окончательно покинули его занесенный песком порт; для нагрузки товаров они входят в бухту Силебар, лежащую несколькими километрами южнее. Бенгкулен—город нездоровый; уже в 1714 году англичане перенесли свою резиденцию в форт Мальбрук, который лежит на несколько километров севернее; однако, по мнению врачей гигиенистов, чтобы избавиться от ветров, приносящих лихорадку, и от вредных испарений, город следовало бы перенести значительно южнее. От землетрясений потрескались многие здания, из которых не все поправлены: вообще, Бенгкулен носит на себе печать запустения; китайцы и малайцы торговых кварталов по большей части обеднели. Окрестные земли неплодородны, и возделывание кофейного дерева покинуто.

Несмотря на весьма выгодное, в торговом отношении, положение населенных пунктов Суматры, лежащих на южной оконечности острова, на берегах глубоких бухт, торговля, состоящая в особенности в вывозе перца и даммаровой смолы, незначительна в этих малайских местечках; даже до извержения вулкана Кракатау, опустошившего поморье, не существовало ни одного многолюдного города на этом изрезанном заливами берегу «лампонгов», т.е. «низменностей», окаймленном лишь не широкой полосой плодоносных равнин; почти повсюду высокие вулканы вздымаются непосредственно над морем. Самая значительная группа жилищ сосредоточена в Телок-Бетонге, где восемь деревень расположены на окраине Лампонгской бухты, по берегам небольшой реки. Многочисленные теплые источники, различной температуры, бьют из земли у подножия окрестных вулканов.

Главный торговый центр на юге острова и в то же время самый многолюдный город Суматры, Палембанг, расположен на обоих берегах Музи, так сказать, в «жизненном узле» реки, потому что как раз здесь она принимает в себя главные притока, приходящие из внутренних областей острова, непосредственно кверху от дельты, рукава которой ветвятся на большом пространстве. Палембанг занимает весьма значительную площадь: на северном берегу. 36 кампонгов, или кварталов, в совокупности называемых Илиром, занимают пространство, имеющее более восьми километров в длину; на южном же берегу расположены только 16 кампонгов, носящих общее название Улу (Oeloe). Немногочисленные европейские постройки группируются на северном берегу, вокруг кратона, крепости, которую голландцы постепенно превратили в резидентский дворец; неподалеку оттуда находится невысокий холмик, покрытый леском; в этом священном месте проживает несколько ручных белок. Уже в небольшом расстоянии от реки нет жилищ, потому что все избегают болотистых равнин, а селятся на здоровых берегах Музи, поток которой, имеющий триста метров в ширину и от 10 до 15 метров в глубину, быстро несется между возвышенными берегами. Многие горожане, также, как в китайском городе Кантоне, строят свои жилища на самой реке, на бамбуковых плотах, или ракитах, прикрепленных к берегу, или к сваям при помощи канатов из индийского тростника, ротанга. Некоторые из этих плотов довольно обширны, чтобы выдерживать тяжесть домов, предназначенных для нескольких семейств; на других же помещаются лишь хижины или навесы. Рассказывают, будто-бы первые плоты были построены в Палембанге китайскими торговцами, которым султан не позволил вступить на сушу: они так и остались посреди реки, проживая в плавучем квартале, который, при малейшей тревоге, султан мог бы предать пламени. Но теперь там живут уже не одни китайцы: арабы, индусы, малайцы и даже некоторые европейцы избрали себе жилища на реке, чтобы иметь возможность наслаждаться здоровою бризою, которая, попеременно, то восходит с низовьев, вместе с приливом, то спускается с верховьев, вместе с отливом. Почти все лавки стоят на Музи на якорях, и чтобы купить что-нибудь, берут лодку и снуют по узким канальчикам между домиками с загнутыми и окрашенными в яркие цвета крышами. Однако, жить в этом квартале города не вполне безопасно, так как часто в половодье дома уносятся течением на большие расстояния книзу от Палембанга; дети, упавшие в воду, нередко становятся добычей населяющих реку крокодилов.

Население Палембанга, происходящее, как гласит предание, от прибывшей сюда ещё в четырнадцатом веке колонии явайцев, говорит и поныне на особом местном наречии, резко отличающемся от малайских говоров на Суматре и действительно схожем с наречием, господствующим в центре Явы. К тому же наибольшую часть своей торговли оно ведет с Батавией. Большие корабли, поднимающиеся по реке вплоть до Палембанга, т.е. более чем на сто километров от устья, нагружаются табаком, рисом, гуммиластиком, гуттаперчей, бензойным ладоном и другими продуктами, доставляемыми на барках, и иногда в один день отходит более сотни судов от внутренних пристаней, расположенных по большей части на слияниях речек (moewara), из которых наиболее замечательны: Мувара-Дуа, Мувара-Иним, Мувара-Блити и Мувара-Рюпит; Тебииг-Тенгги—также большой рынок. Обширный бассейн р. Музи—природным складочным местом которой является Палембанг—начинается вблизи западного берега Суматры и завладевает, таким образом, той торговлей, которая, повидимому, должна была бы принадлежать Бангкулену. Золотопромывальни Палембанга, которым даже он обязан своим названием, не имеют большого значения: этим промыслом занимается лишь небольшое число золотопромывальщиков. Многочисленные китайские рабочие изготовляют в Палембанге лаки и мебель. Около города возвышаются могилы султанов, между которыми европеец с удивлением находит и могилу Sikandar Alam’а, т.е. Александра Великого, этого общего предка различных Суматрских государей.

К северу от бывшего Палембангского королевства лежит торговый город Мувара-Компех, т.е. «устье Компеха», находящийся при слиянии речки Компех с главной рекой, Джамби, и принадлежащий к покорившемуся, в 1858 году, голландцам султанату Джамби. Он расположен, на-подобие Палембанга, так сказать, на «шее» реки, т.е. ниже места слияния её притоков и выше её дельты. Но в этом речном бассейне рынок и местопребывание правительства не соединены в одном городе, как в бассейне реки Музи. Торговый склад Мувара-Компех расположен в 75 километрах книзу от Джамби, где находится дворец султана; часть населения и здесь также живет на плотах, укрепленных на якорях; кое-какие остатки индусских построек встречаются в окрестностях, также как и в Палембангской провинции. Почти вся торговля Джамби ведется с Сингапуром. Многие султанаты верхнего бассейна реки Джамби остались независимыми от голландского правительства.

Рингат, столица бывшего королевства Индрагири, ограничивающего с севера султанат Джамби, потерял и своё богатство, и свою славу; теперь это лишь небольшая группа деревень, находящаяся на правом берегу Индрагири, даже не ведущих морской торговли: намывные земли, образовавшиеся при входе в реку из бухты Амфитриды, преградили кораблям вход в Индрагири. Пулу-Леванг или Палалаванг, занимающий на речке Кампар положение, схожее с положением Рингата, и бывший также некогда столицей королевства, ведет некоторую торговлю с Сингапуром, этим большим складочным местом в малайских водах. Наконец, Сиак, другой главный город павшей державы, ныне присоединенный к голландским владениям, имеет ещё свободное сообщение с морем, удаленным от города на сто километров, считая по излучинам его реки; но торговля, главным образом, производится в Пекан-Бару, который находится выше Сиака, там, где поднимаются первые склоны предгорий по направлению к Баризанской цепи; Пекан-Бару предполагают принять за пункт отправления проектируемой железной дороги, которая будет соединять каменноугольные копи Умбилиена с восточным склоном Суматры. Небольшие приморские порты, как, например, Букит-Бату, начинают принимать всё более и более значительное участие в местной каботажной торговле, и есть надежда, что город Бенгкалис, расположенный на острове того же имени, на берегу превосходно защищенного рейда, со временем станет часто посещаемой пристанью. Узкие проливы, до бесконечности ветвящиеся между островами в этих морских пространствах, ещё недавно служили убежищами для морских разбойников.

Самым деятельным земледельческим и торговым центром, на берегу Малаккского пролива, является группа деревень и плантаций, которой дано наименование Дэли, по имени королевства, занимающего эту часть территории. В 1862 году Дэлийский султан подчинил свои владения сюзеренитету голландского правительства; вскоре после того плантаторы основались в этом округе, земли которого обладают столь исключительным плодородием, что покинутые в течение двух лет, огороды и сады до того заростают сорными травами и кустарником, что уже нет возможности распознать их первоначального устройства. Первые европейцы, решившиеся попытать счастья в Дэли, старались в особенности обогатиться торговлей мускатным орехом, перцем и другими пряностями, но мало-по-малу они покинули всё это и занялись исключительно возделыванием табака; как быстро возрастает табачное производство на плантациях в Дэли и в соседних областях «Восточного берега», можно убедиться из нижеследующих данных о сборе табака: в 1868 г.—101.000 килограм.; в 1873 г.—646.660 килограм., стоимостью в 5.000.000 франк.; в 1880 г.—4.547.550 килограмм, стоимостью в 22.500.000 франк.; в 1882 г.—7.142.240 килограм., стоимостью в 30.000.000 франк.: в 1886 г.—9.196.500 килограм., стоимостью в 60.000.000 франк.

Этот табак отправляют в Амстердам, где он весьма ценится; вообще дэлийский табак составляет уже значительную часть общей массы табаку, потребляемого в Европе. Однако, это громадное производство—вовсе не плод свободного труда; даже большая часть плантаций скуплены могущественной компанией, которой правительство предоставило важные преимущества, и соперничество с которой невозможно; китайцам и индусам концессия земель запрещена. Первоначально плантации возделывали рабы; ныне они заменены так называемыми «завербованными», которых набирает компания, но так как местных малайцев и баттов—последние преобладают—недостаточно для работ, то ввезли в край более двадцати пяти тысяч китайцев. Также пытались, однако без большого успеха, привозить из Самаранга явайцев, чтобы, таким образом, пополнять ежегодную потерю в населении Суматры, проистекающую вследствие эмиграции суматрцев на Яву; наконец, в увеличении числа полупорабощенных возделывателей дэлийских полей принимают участие клинг или калинга, т.е. индусы из Мадраского президентства, смешанные по большей части с другими расами. В обе стороны от дэлийского округа (к северу—по направлению к Лангкату и Атжеху, к югу—по направлению к султанату Сирданг) плантации всё более и более распространяются; голландские экономисты надеются, что именно с этой области начнется для Суматры усиленная эксплоатация, которая уже сделала из Явы единственную в мире страну, как большую фабрику земледельческого производства. Маленькия дэлийские лошади, из баттской области, очень ценятся на рынках Сингапура и Пуло-Пинанга,

Вывозной рынок этого округа, Лабуан, т.е. «место якорной стоянки», находится вблизи устья реки Дэли, в болотистой местности на берегу илистой бухточки; прибывающим судам приходится бросать якорь в пяти километрах от берега. От Лабуана проведена железная дорога, поднимающаяся по долине, в направлении к югу; она идет мимо многочисленных кампонгов и плантаций упомянутой компании; ветвь этой дороги, идущая в Медан,—центральную деревню и главный административный пункт провинции, называемой «Восточным берегом» (Oostkust),—проникает на западе в возвышенную долиyу Лангкат.

Различные части Суматры имеют и различное административное устройство. Так, расположенные внутри страны атжехские округа и наиболее отдаленные области страны баттов пользуются ещё независимостью; некоторые другие провинции, как Паданг, Бенгкулен, Палембанг, вполне подчинены голландцам. Наконец, многие территории управляются государями, ставшими вассалами Голландии и хотя выплачивающими ей hassil, или часть жатвы, но все ещё имеющими большие привилегии и взимающими в свою пользу значительную часть местных доходов; вообще, на острове наблюдаются все переходы между древним строем малайского правительства и безусловным подчинением голландским законам, издаваемым батавским генерал-губернатором. Небольшие государства, расположенные на склоне гор на восток от Падангского плоскогория, ещё придерживаются адата (обычного права) Менангкабаоского королевства. Почти все королевства на восточном склоне острова имеют своих, более или менее лишившихся власти, султанов и свои советы старейшин. Каждый клан или суку имеет начальника, который получает инвеституру от правительства и служит промежуточной инстанцией между народом и властью; несколько соединенных суку составляют маргу (marga), второстепенную группу, племя или княжество; марга соответствует французскому кантону и управляется окружным начальником, который, с одной стороны, передает желания народа, а с другой—распоряжения властей. Некогда у каждой марги имелись свои специальные законы и свои обычаи, записанные на бамбуках или на листьях borassus’а (веерной пальмы), тщательно сохраняемые и передаваемые от поколения к поколению.

Главные подразделения Суматры, с их пространством и переписанным или предполагаемым населением, перечислены в нижеследующей таблице:

Подразделения	Население в 1886 г., предполагаемое или по переписи	Главные города
Атжех, независимый или покоренный	543.000 ж.	Кота-Раджа 30 т. ж.
Край Батта независимый или покоренный	300.000 „
Тапанули	194.000 „	Сибогха
Паданг, низменный (Beneden-landen)	316.500 „	Паданг, 25 т. ж.
Паданг, возвышенный (Boven-landen)	670.500 „	Форт Кок
Бенгкулен	152.000 „	Бенгкулен, 11 т. ж.
Лампонг	122.800 „	Телох-Бетонг
Палембанг	557.400 „	Палембанг, 60 т. ж.
Восточный берег (Oostkust)	182.000 „	Медан, 10 т. ж.