Глава III Колонисты Соединенных Штатов, белые и черные
В наших европейских странах, тщетно было бы пытаться определить точную долю участия различных рас, слившихся ныне в однородные народы: нам не только неизвестно, в каких пропорциях они смешались, но ученые даже спорят о тождестве населений, фигурирующих в истории под одним и тем же именем. В Соединенных Штатах разыскание белых предков европейского происхождения представляется более легким, так как у нас имеются, с несколькими маловажными пробелами, летописи колонизации этой страны за три последние столетия; но если мы знаем все этнические элементы, слившиеся в американский народ, то было бы опрометчиво утверждать, в какой мере они способствовали образованию массы нации, и какие особенные черты они сообщили её характеру. Во всяком случае, было бы ошибочно видеть в Соединенных Штатах, какими они существовали до больших иммиграций новейшего времени, исключительно английские колонии. Название «англо-саксонской» республики, часто даваемое Северо-Американскому Союзу, тем менее справедливо, что сама Великобритания была населена не единственно потомками англов и саксов, и что бритты и валлийцы, гаэлы и иры—безспорные кельты. Быть-может, кельтская раса представлена в Соединенных Штатах даже сильнее, нежели германский элемент. Флеминг насчитывал в этом государстве, на шестьдесят слишком миллионов жителей, всего только восемнадцать миллионов англичан или потомков англичан. Как бы то ни было, северо-американцы, столь различные по происхождению, представляют из себя народ новый, видоизмененный скрещиванием и климатом, отличным от климата, в котором жили их предки. В жилах американского белого человека течет кровь француза и англичанина, ирландца и немца, испанца и скандинава, с примесью, что бы он ни говорил, нескольких капель крови индейца и негра.
Испанцы, Понсе-де-Леон, Памфило-де-Нарваэс, Эрнандо-де-Сото и их товарищи, были первые из европейцев, после открытия Колумба, попиравшие почву нынешних Соединенных Штатов, но лишь для того, чтобы умирать там или бежать оттуда с большим трудом. Иммигранты в собственном смысле, поселившиеся в древнейшее историческое время в стране, сделавшейся ныне северо-американской республикой, были не англичане, а французы. В 1562 г., гугенот Рибо, посланный Колиньи, основал колонию на юго-восточных берегах территории, названной им «Флоридой», но потом переименованной в «Каролину» со времени английской оккупации в царствование Карла II. Эмигранты построили свои первые хижины на островке Шарльфор, может-быть, по соседству с Лимон-Айлендом, и расположенном у берегов одного из широких лиманов, вблизи которых впоследствии возник город Чарльстон; но, потеряв большую часть своих товарищей, унесенных в могилу лихорадками и лишениями всякого рода, оставшиеся в живых двадцать-шесть колонистов решили бежать и, пустившись в океан на сколоченном кое-как суденышке, долго носились по волнам; наконец, проходивший мимо английский корабль перенял их в европейских морях. Два года спустя, Лодоньер, другой наместник Колиньи, поднялся во Флориде вверх по течению реки Май, вероятно, той, которая теперь называется Сент-Джон, затем построил на треугольном островке крепостцу Каролину; в следующем году испанцы поспешили положить конец этому вторжению в территорию, на которую они смотрели, как на принадлежащую им по праву открытия. Прибыв с целым флотом и с 2.600 солдат и матросов, Менендес утвердился на морском берегу в Сан-Августине, затем, напал врасплох на горсть колонистов и приказал перерезать их, «не как французов, а как еретиков». Три года спустя, гасконский дворянин Доминик де-Гург отмстил за эту резню, овладев, с маленьким отрядом, тремя испанскими фортами, ближайшими к месту избиения французских переселенцев, и повесив их защитников, «не как испанцев, но как изменников, воров и убийц». Пост Сан-Августин—Сент-Огюстин, как его называют американцы—существует до сих пор: за исключением городов, возникших на месте бывших индейских селений, Сент-Огюстин, по времени своего основания, первый город Соединенных Штатов, по сю сторону Миссисипи.
В силу «права» владения, которое, по его мнению, давало ему открытие атлантического побережья Северной Америки каботажем, английское правительство охотно присвоило себе морские берега территории, составляющей ныне Соединенные Штаты, но в течение почти столетия оно не подкрепило своих притязаний никакой попыткой колонизации и культуры. Только в 1524 году царедворец Вальтер Ралейг получил в лен большую часть береговой полосы, которую он назвал «Виргинией», в честь королевы Елизаветы; но его троекратные попытки колонизации не увенчались успехом: в начале семнадцатого столетия ещё не жил ни один англичанин на континенте Северной Америки, где теперь обитает столько миллионов людей, принадлежащих к этой национальности. Англичане прочно основались только в 1607 г., т.е. сорок пять лет спустя после высадки французов на берегу острова, лежащего в лимане реки Джемс, в Виргинии, и основали город Джемстаун, место для которого, впрочем, было выбрано очень неудачно, и от которого теперь осталась только развалина церкви. Первые колонисты были рабочие да авантюристы-мещане без определенной профессии; новобранцы следующих годов, приходившие пополнять собой виргинское население, принадлежали к тем же классам общества. Голодовки, болезни, война похищали много жертв среди переселенцев, так что в 1619 г., двенадцать лет спустя после основания Джемстауна, в колонии насчитывалось не более шестисот душ. Но с этого времени население стало быстро возрастать, благодаря культуре табака, введенного с Антильских островов. Концессионеры выписывали из Англии целые грузы молодых девушек гарантированной честности, которые продавались с публичного торга, по цене от 1.200 до 1.500 фунтов табаку за штуку. Все колонисты, мужчины и женщины, были англо-саксонского, ирландского или шотландского происхождения.
Собственники плантаций скоро придумали средство заменить себя в полевых работах; прежде даже, чем употреблять труд негров, привозимых с Антильских островов, они стали утилизировать руки крепостных белой расы. Эти «наемные работники» (indented servants) были временными невольниками, которых покупали, как рабочий скот. Специальные агенты занимались вербовкой этого человеческого скота во всех портах Англии и поставляли его по определенной цене за голову; иногда они дополняли груз корабля, похищая мужчин и женщин на улицах; наконец, английское правительство само питало эту торговлю людьми, отправляя в Чизапик пленных, захваченных во время междоусобных войн. Промышленники, снабженные формальным полномочием, беспрепятственно охотились на человека. Кроме того, Англия ссылала преступников в американские колонии и продавала их там с публичного торга.
Из этого видно, что население Виргинии слагалось из самых разнообразных элементов. Слишком сорок лет спустя после основания колонии, во время революции в Англии, значительное число «кавалеров», дворян или мещан, эмигрировали в Виргинию, и многие из них сделались там крупными землевладельцами; но в 1660 г., после реставрации Стюартов, большинство этих эмигрантов уехали обратно в метрополию. Хотя выражение «первые фамилии Виргинии» (first families of Virginia, или сокращенно f. f. V.) вошло в поговорку, однако, не подлежит сомнению, что главная масса белого населения—плебейского происхождения; она происходит в особенности от первых колонистов и от наемной прислуги. Что, вдобавок ко всему, способствовало присвоению этим поселением названия аристократической колонии, это—употребление негров на земледельческие работы; в 1620 г. первый невольничий корабль высадил свой груз на берегах реки Джемс. Сделавшись владельцами человеческих стад, живя в богатстве и роскоши, плантаторы, судьи и представители округов легко вообразили себя потомками старинных дворянских родов Великобритании; они называли себя сквайрами, и штат их до сих пор ещё с гордостью сохраняет за собой имя Old Dominion.
В то время, как колонизация виргинских земель была вверена королем Иаковом обществу царедворцев, которых их американские ленники взяли себе за образец, северные области, соседния с Канадой и уже прозванные «Новой Англией», были предоставлены компании купцов, по большей части плимутских и бристольских. Компания эта сделала несколько попыток, тоже неудачных, к эксплоатации своих земель. Основание первого поселения, которое должно было получить ещё более важное значение в истории нации, чем колонизация Виргинии, относится к 1620 г. В этом памятном году сто два эмигранта, мученики за веру, вынужденные бежать сначала в Голландию и оттуда пустившиеся за океан, к устью Гудсона, на барке Mayflover, по ошибке пристали к береговой скале Новой Англии. Десять лет спустя другая партия пуритан, числом около трехсот человек, высадилась на берег в соседстве с первой, в Салеме, командующем над входом в Бостонскую бухту, и с того времени заселение распространялось шаг за шагом далее внутрь страны. Благодаря отдаленности метрополии, эмигранты пользовались неоценимой привилегией в том смысле, что могли управляться сами собой; но, суровые сектанты, пуритане Плимута и Массачузетса пытались организовать у себя теократическую демократию по ветхозаветному образцу. Ревностные члены церкви одни имели права гражданства; все акты жизни, публичные и частные, регламентировались законами; уголовное возмездие было беспощадно жестоко. Религиозная нетерпимость усилилась до того, что диссиденты, вынужденные искать в бегстве спасения от преследований, основали отдельные колонии в Род-Айленде; другие рои колонистов осели в Коннектикуте и Нью-Гампшире. Суровость пуританского режима, в соединении с суровостью климата и бесплодием почвы, не могла, конечно, привлекать иностранцев: оттого до эпохи новейших больших иммиграций население Новой Англии оставалось очень однородным. Оно состояло почти единственно из англосаксов, с незначительной примесью потомков шотландских и ирландских пресвитериан и весьма малого числа наемных работников, набираемых где-попало, подобно виргинской челяди. Несколько французских гугенотов поселились в Массачузетсе, после отмены Нантского эдикта; но в сравнении с массой колонистов число их было ничтожно. Негры тоже ввозились. Говорят, что, привезя «пилигримов», Mayflower отправился в Африку за грузом чернокожих для Антильского рынка. Одно и то же судно служило для перевозки свободных людей и невольников для торговцев живым товаром: так подготовлялось столкновение, долженствовавшее в отдаленном будущем обагрить кровью американскую почву.
Население Нью-Йоркского штата гораздо более смешанного происхождения, сравнительно с населением Новой Англии и Виргинии. Уже в 1615 г., за несколько лет до прибытия пуритан в Массачузетс, голландцы построили на реке Гудсон форт Оранский, в том месте, где ныне стоит город Альбани, столица штата. В 1623 г. триста фламандцев французского языка, уроженцев города Авен (Avesnes) были привезены Жаном де-Форе на остров Мангаттан, где теперь находится Нью-Йорк; затем туда же прибыли голландские колонисты, и, благодаря поддержке со стороны правительства метрополии, заменили именем «Новый Амстердам» имя «Новый Авен», которое носил нарождающийся город, сделавшийся первым городом, Empire City, Нового Света. В начале число жителей Нового Амстердама возрастало медленно; но около половины семнадцатого столетия удобства, представляемые портом на реке Гудсон для торговых сношений, и религиозная терпимость голландцев привлекли переселенцев из разных стран Европы, евреев, французских гугенотов, лютеран, немцев и швейцарцев, даже итальянцев. Англичане и пуритане из Новой Англии также приходили искать убежища в голландских владениях, важность которых быстро увеличивалась. После полувекового существования, колония попала в руки англичан; но до начала восемнадцатого столетия голландские колонисты, и даже французские протестанты, превосходили числом англо-саксонских иммигрантов. Начиная с этой эпохи прилив переселенцев из Великобритании доставил численный перевес британскому элементу, но, вследствие притяжения торговли, штат Нью-Йорк всегда представлял в составе своего населения наиболее высокую цифру жителей, родившихся в различных странах европейского континента и в Ирландии. Там насчитывают по крайней мере четверть иноземцев не-англичан, к которым следует ещё прибавить потомков, иноплеменников, поселившихся в крае в предшествовавшие два с половиной века. Что касается колонии Нью-Джерсей, то соседство большого города, от которого она отделена только рекой Гудсон, сделало её, с этнографической точки зрения, настоящим округом Нью-Йоркского штата: там можно встретить представителей всех стран Европы; но первоначальное население состояло почти всё из англичан, квакеров или пуритан.
Жители Пенсильвании имеют троякое происхождение: они происходят от английских квакеров, от эмигрантов северной Германии, почти все протестантов, и от ирландцев пресвитериан, пришедших из Бельфаста и окрестных местностей. Английский элемент, представленный квакерами, был маловажен по численности, но он долго сохранял преобладающее влияние. Когда вспыхнула война за независимость, немцы составляли не менее трети населения, исчисляемого в 30.000 душ. Несколько потомков шведов, поселившихся на берегах Делавара, шотландских крестьян и ссыльных, также входили некоторой долей в число жителей Пенсильвании. Так же было в Мериленде, который с 1699 г. безусловно признал принцип веротерпимости. Штат этот, граничащий, близ Чизапика, с Делаваром и прилегающий своими западными равнинами к Пенсильвании, связан этнографически с своими двумя соседями: на востоке преобладает население английского происхождения, на западе очень многочисленны потомки немецких переселенцев.
В Северной Каролине белокожие жители британской и ирландской национальности лучше, чем в какой-либо другой части Союза, сохранили чистоту своей расы; только небольшие группы немцев и швейцарцев укоренились в Новом Берне и в других пунктах по берегам Незы: северные шотландцы часто высаживались в Вильмингтоне, и до недавней эпохи группы населения гаэличсского языка сохранялись во внутренних лесных местностях. Со времени войны за независимость иностранная иммиграция в эту часть северо-американской республики почти совершенно прекратилась, и многие из европейских стран, в том числе и Франция, имеют гораздо более космополитическое население, чем Северная Каролина. Что касается южных каролинцев, то предки их были разнообразного происхождения: в состав первоначального общества колонии вошли английские пуритане, шотландские пресвитериане, ирландцы, голландцы из Нового Амстердама, немцы, ссыльные и наемные работники разного рода и племени; плантаторы с острова Барбады, высадившиеся на мысе Фир, привезли с собой свои дворни невольников. Тысячи французских протестантов, изгнанных из Сентонжа, Лангедока, Пуату, Турени, также пришли искать нового отечества в этой стране, первая попытка колонизации которой принадлежала одному из их единоверцев и земляков. Большинство французов поселились в Чарльстоне и севернее на берегах Санти. Потомки их составляют значительную долю нынешнего населения этого штата; но число их невозможно определить в точности, так как многие французские фамилии приняли английскую форму или даже были просто переведены. В самой южной из тринадцати первоначальных колоний, в Георгии, основанной в 1732 г. Оглеторпом, первое население не отличалось такой пестротой, как население Южной Каролины: оно состояло почти исключительно из иммигрантов английских, шотландских, немцев из Зальцбурга и швейцарцев; «моравские братья» образовали в этой провинции довольно многочисленную общину. Также как колонисты других приатлантических штатов, георгийцы не могут быть рассматриваемы как представители англо-саксонской расы.
Кентукки, Тенесси, территории, первоначально входившие в состав Виргинии, принадлежали к числу тех областей Соединенных Штатов, где британская основа населения сохранилась в наибольшей чистоте. Наиболее предприимчивые колонисты, проникшие в самое сердце Аллеганских гор, постепенно поднимались по их длинным параллельным долинам к юго-западу и, наконец, достигли верховьев реки Тенесси. Но в западном направлении предгорья Аппалахской цепи и земли, полого спускающиеся к реке Огайо, были покрыты сплошным лесом, который долго казался непроходимым. Наконец, в 1766 г. некоторые смелые пионеры прорубили тропинку в лесу, вскоре за ними последовали другие и, после продолжительной борьбы с индейцами, успели основать постоянные поселения на «мрачной и кровавой почве» Кентукки. Потомки этих первых колонистов, усиленных другими виргинцами, до сих пор ещё живут в крае и, кроме как в прибрежных местностях по реке Огайо и особенно в городе Луисвиль, они не смешались с другими американцами и с переселенцами из Европы.
В бассейне Миссисипи и в областях, простирающихся до берегов Тихого океана, иммигрантам англо-саксонского происхождения предшествовали, как во Флориде, французы и испанцы. Через область Великих озер трапперы и пионеры, французы и метисы, основали там и сям несколько деревень на полуостровах, омываемых озерами Гурон и Мичиган, на берегах Вабаша, реки Иллинойс; они даже перешли Миссисипи, поднялись вверх по течению Миссури и начали разработку свинцовых рудников; затем, когда они поселились в Луизиане в 1699 г., они связали свои северные владения с южными рядом острогов, построенных на утесах левого берега. Вся английская территория атлантической покатости очутилась таким образом оцепленной огромным полукругом пустынь, на которые Франция заявляла свои права на основании редко разбросанных поселений, основанных её колонистами и соединенных неопределенными тропами. По другую сторону миссисипского бассейна, на побережьи Техаса, в долинах Пекоса и Рио-Гранде, наконец, на берегах Калифорнии все жители белой расы были испанцы или креолы кастильского языка, и теперь ещё обитатели Новой Мексики называют себя в большинстве потомками спутников Кортеса.
Но за исключением этой страны, а также некоторых округов Мичигана, Иллинойса, Миссури и Луизианы, группы чисто латинского населения давно уже замыты волной собственно американцев. Однако все основанные этими поселенцами романской расы крепостцы послужили опорными точками для заселения, сократив на много лет начальное дело колонизации введением земледелия и усмирением индейцев. Когда приатлантические колонии окончательно обеспечили свою независимость и, избавившись от бича войны, получили возможность подумать о развитии огромных экономических рессурсов своей территории, земледельцы тысячами переходили горные цепи и леса, служившие в течение ста лет преградой английской колонизации, и спускались в плодородные области бассейна Огайо. На юге виргинцы основали поселения в Кентукки и породили энергическую расу пионеров, прославившуюся спокойным мужеством, присутствием духа, изобретательностью по части стратагем. На севере поселенцы Новой Англии, жители Нью-Йорка, и Пенсильвании колонизовали территории «Северо-Запада», из которых впоследствии образовались штаты Огайо, Индиана, Мичиган, Иллинойс. В ту эпоху семьи пуритан Массачусетса, фермеры Коннектикута и соседних штатов отличались большой плодовитостью: оттого эмиграция направлялась из этих областей в равнины запада в виде настоящего человеческого потока. Никогда поход военных полчищ не представлял ничего подобного этому свободному и мирному движению целой нации. Как жалкой кажется в сравнении с этим переселением оффициальная колонизация, когда она совершается под руководством чиновников, которым поручено выбирать земли для переселенцев, регулировать заселение и сочинять законы против возможных уклонений будущих жителей! Канадские французы видели уже только бостонцев между всеми этими колонистами английского языка, которых они встречали по другую сторону Великих озер. Вычислено, что около 1850 года треть белого населения Соединенных Штатов, т.е. восемь миллионов человек, считала между своими предками одно или несколько из четырех тысяч семейств, находившихся в пуританских колониях около половины семнадцатого столетия. А их доля влияния на судьбы Америки,—как её оценить? «Предки странники» были, без сомнения, самодуры и фанатики, но они всем рисковали не для того, чтобы искать золото или обогащаться производством колониальных товаров, но чтобы завоевать себе свободу веровать, жить и управляться по-своему.
Великое эмиграционное движение, увлекающее, со времени окончания наполеоновских войн, обездоленных и авантюристов Европы в Новый Свет, «обыкновенное убежище потерявших надежду», по выражению Сервантеса, произвело значительную перемену в этнографическом составе населений, распространяющихся в миссисипских странах. Немцы и ирландцы, массами устремившиеся за океан, англичане, переселявшиеся прямо из метрополии или из Канады в Соединенные Штаты, канадские французы Новой Англии и прилегающих к Великим озерам штатов, скандинавы, поселившиеся в Висконсине и в соседних штатах, наконец, русские, итальянцы, португальцы, азорцы, прибывающие в постоянно увеличивающемся числе, глубоко видоизменили скрещиваниями кровь «бостонских» пионеров. В 1848 году занятие Калифорнии и открытие золотых приисков ввели ещё новые элементы в круговорот американской жизни: к представителям европейских народов примешались мексиканцы, перувианцы, чилийцы и другие креолы полуиндейского происхождения; канаки с Сандвичевых, тагалы с Филиппинских островов, малайцы из Зондского архипелага также вошли, как химические ингредиенты, в эту смесь рас, и хотя китайцы и японцы обыкновенно держатся в стороне, однако, и они способствуют в известной мере этому опыту смешения племен, совершающемуся в Соединенных Штатах в колоссальных размерах. Сыны Израиля, очень редкие в первые времена иммиграции, сделались в эти последние годы одним из этнических элементов, наиболее быстро возрастающих, и теперь уже в каждом городе имеется многочисленная колония евреев, немецких или русских. Мало того—как бы для дополнения этой пестроты рас и национальностей, тысячи цыган, по большей части английские Gypsies, переселились в Новый Свет, чтобы продолжать там свою кочевую жизнь. Смешения между различными элементами населения, даже между различными расами прибавляют ещё новые группы к тем, которые встретились на территории Соединенных Штатов, приходя со всех концов земного шара.
В виду этого множества рас и подрас и при почти полном неведении, в котором мы находимся об относительной плодовитости семейств различного происхождения в разных климатах и в течение ряда поколений, нет никакой возможности определить истинное соотношение этнических элементов в составе народа Соединенных Штатов. Нужно ограничиться исчислением колонистов, родившихся в чужих странах: другие, уже вошедшие в громадную лабораторию американского общества, составляют в действительности часть совершенно новой нации, имеющей свои достоинства и недостатки, свои отличительные черты, свою самобытную индивидуальность. Тем не менее, не имея намерения составлять точную статистику, можно всё-таки попытаться классифицировать население Соединенных Штатов по большим группам, соответствующим некоторому разделению труда в совокупности нации.
Жители Новой Англии, те, которых специально называют янки,—альгонкинское прозвище первых английских колонистов, распространенное впоследствии без всякого основания на всех северо-американцев,—были до нашествия в их штаты ирландских и франко-канадских переселенцев самыми чистыми представителями так называемой «англо-саксонской» расы, т.е. английской национальности, пересаженной в Новый Свет. Имя New England (Новая Англия), данное совокупности их штатов, было вполне справедливо. Из всех англо-американцев жители Новой Англии всего более походят на англичан по манерам, традициям, домашним обычаям, всего более выказывают сыновней привязанности к своему первоначальному отечеству, всего более поддерживают сердечные отношения со своими родичами Старого Света и проявляют наибольшее уважение к драгоценному сокровищу общего языка. Но как ни сильны ещё узы кровного родства и симпатии, тем не менее, в течение трех веков в населении Новой Англии произошли значительные перемены под влиянием иной природы и нового образа жизни. В среднем, бостонцы худощавее, стройнее англичан, черты лица у них резче очерчены, губы тоньше, движения порывистее, у них больше нервной подвижности, хотя, как и другие американцы, они относительно спокойны и умеют владеть собою: отсюда прозвище white-livered, или «люди с белой печенью», данное им их южными соотечественниками.
Впрочем, каковы бы ни были доли влияния первоначального происхождения и среды, в которой они развивались со времени прибытия корабля Mayflower, нео-англичане бесспорно занимают первое место между северо-американцами: им принадлежит умственная и нравственная гегемония. Перечень американских писателей свидетельствует об огромном преобладании Новой Англии в мире мысли, литературы и искусства; по части практического применения науки к промышленности, янки также занимают первое место. Если они несколько пренебрежительно оставляют другим американцам важнейшую роль в грубой избирательной борьбе, в государственной и общественной службе и в народных волнениях, тем не менее они не раз имели решительное влияние в великих исторических движениях нации: им в особенности Соединенные Штаты обязаны приобретением политической независимости. Первое возмущение против метрополии вспыхнуло в их главном городе; с самого начала борьбы они отвоевали себе свободу и затем пошли освобождать своих соседей: маленький северный штат Массачузетс один имел больше республиканских солдат, чем все южные штаты вместе. Точно также преимущественно нравственному влиянию Новой Англии северо-американская республика обязана своей реорганизацией путем отмены рабства. Таким образом, в двух великих национальных кризисах янки были инициаторами. Их относительная важность в жизни нации не могла не уменьшиться со времени заселения остальной страны и перемещения центров культуры, торговли и богатства; однако, северные штаты всё ещё сохраняют косвенно свое первенство беспрестанным выделением из себя переселенцев в ново-колонизованные земли и специальностью, которую они взяли себе в общем деле народного образования: это штаты Новой Англии снабжают остальной Союз учителями, учительницами и учебными руководствами.
Подобно тому, как семьи Новой Англии выделяли из себя новые рои в другие страны Соединенных Штатов и преимущественно в области, простирающиеся на Запад, также точно виргинцы заселили последовательно центральные штаты, Кентукки и Тенесси, затем способствовали в широкой мере колонизации Замиссисипья. Говорят, что от восьми до десяти миллионов жителей Союза ведут свой род от виргинцев, хотя в самой Виргинии белое население состоит всего из миллиона душ. Но это дело колонизации, по мнению Шалера, имело следствием оскудение первоначального ствола, уменьшение его физической силы и нравственной энергии. Уход молодых и деятельных членов общества, тогда как дома оставались слабые, больные, люди без инициативы, был-де гибелен для первоначальной расы. Как бы то ни было, не может быть и речи о вырождении относительно потомков этих виргинских эмигрантов, особенно относительно жителей верхних долин реки Тенесси и её притоков. Напротив, население Кентукки славится своей красотой, силой и ловкостью. В этих странах Нового Света, которые по характеру местности всего более походят на слегка волнистые области Западной Европы, европейский корень населения пустил свои лучшие отпрыски. Американец центральных штатов не имеет в своей наружности той жесткости, которая характеризует истого янки; добродушный и простой, он не имеет ничего фанатического в физиономии, никакой суровости в нравах, но он так же деятелен, нервен, непостоянен, так же любит наживать деньгу и ещё более тратить её. Наиболее резкие контрасты между американцами различных частей Союза те, которые представляют с земледельцами Севера потомки плантаторов, «креолы», особенно луизианские, и так называемые «малые белые» Юга; но контрасты эти происходят в особенности от совершенно различного образа жизни, который вели те и другие, вследствие различия социальных условий. На первый взгляд, калифорнцы тоже отличаются от американцев восточных и центральных штатов большей развязностью, большей веселостью и живостью характера, большей нравственной свободой.
Ирландский элемент в недавнем прошлом гораздо более выделялся среди англо-американского общества, чем это мы видим в настоящее время. После большого голода, постигшего Ирландию, началась массовая эмиграция оттуда за-океан. Толпы несчастных, бежавших с проклятого острова, состояли почти исключительно из ирландцев-католиков, которых побуждала группироваться вместе общность расы, страданий и вероисповедания. В 1880 г., когда эмиграционное движение достигло наибольших размеров, около 190.000 сынов «Зеленаго Эрина» высадились в портах Соединенных Штатов, и в эту эпоху насчитывали на всём пространстве за-атлантической республики 1.855.000 жителей, родившихся в Ирландии, и 4.529.000 родившихся в Америке от отца-ирландца. Число колонистов уроженцев Зеленого острова и жительствующих в Америке превосходит теперь слишком в два раза число островитян, оставшихся в метрополии. Любопытно, что ирландцы, почти все без исключения земледельцы у себя на родине, обыкновенно меняют род занятия по прибытии в Соединенные Штаты. В то время, как немецкие крестьяне продолжают заниматься обработкой почвы и рассыпаются по деревням и поселкам, от атлантического побережья до Миссисипи, ирландцы предпочитают оставаться в больших городах или их предместьях; сначала они работают в качестве носильщиков, чернорабочих, выгрузчиков, землекопов, затем, скопив несколько долларов, делаются ремесленниками, подрядчиками, торговцами и, принимая горячее участие в местной политике, не упускают также случая урвать кусок общественного пирога, в виде доходного местечка. Что касается ирландских женщин, то они нанимаются в американские семейства в качестве helps, «помощниц» или служанок, и современем, посредством брака с земляками или с американцами, входят последовательно в свободное общество; они также остаются по большей части в городах и способствуют умножению промышленного и торгового населения. Таким образом, по какому-то удивительному контрасту, земледельческая Ирландия, с разбросанным населением, создает по другую сторону океана Ирландию существенно городскую. Но этот новый Эрин мало-по-малу теряет свою прежнюю силу сцепления: обезлюдневшая метрополия посылает ему уже ежегодно лишь небольшой контингент новых переселенцев; браки, предприятия, деловые интересы растворяют ирландские элементы в англо-американском мире, а с тех пор, как католицизм имеет в Соединенных Штатах последователей всякого языка и всякой расы, и религия перестала влиять в смысле сохранения ирландской национальности. Замечено почти во всех частях Союза, что ирландцы в политической борьбе всегда становились на сторону защитников рабства, без сомнения, из ненависти к неграм, оспаривавшим у них работу. Во время междоусобной войны ирландцы Нью-Йорка и других больших городов Севера занятым ими положением в отношении вспыхнувшей распри всего более поощряли южан к их долгому и упорному сопротивлению.
Германский элемент в Соединенных Штатах распадается на две совершенно отличные одна от другой части: потомков бывших наемников, привезенных во времена английского господства, и немцев, переселившихся добровольно с 1848 года, одного из климатерических годов истории. Почти все немцы первой иммиграции были родом из Швабии и долины Рейна. Когда Вильям Пенн, в конце семнадцатого столетия, купил у индейцев земли, сделавшиеся впоследствии колониальной провинцией, затем штатом Пенсильванией, многие прирейнские жители, крестьяне из Шварцвальда и Рауэ-Альп, внимая призыву, с которым он обратился ко «всем несчастным и угнетенным», пришли поселиться вокруг него. За этими пионерами колонизации последовали другие эмигранты, вышедшие из той же страны и в тех же условиях крайней бедности. Очень многие из них шли пешком, побираясь, вдоль Рейна до Голландии, где нанимались на несколько лет к какому-нибудь капитану судна, который перепродавал их на рынках американского порта.
В 1709 г. необыкновенно суровая зима довела до последней степени нужды прирейнские и палатинские населения, территория которых перед тем уже была опустошена войной, и случай этот показался королеве Анне благоприятным для вербовки рабочего люда в её заморские колонии. Беглецы стеклись массами, в гораздо большем числе, чем их ожидали: до 32.000 голодных немцев расположились лагерем в окрестностях Лондона, на Блекгетских пустырях. Правительство не сделало никаких приготовлений к приему выходцев, ни к защите их от туземных рабочих, враждебно смотревших на всякого чужеземца-конкуррента. Народ стал целыми шайками нападать на пришлых немцев, многие из них должны были разбрестись, куда глаза глядят, и умирали на дорогах от голода и истощения сил. Тех из них, которые оказались католиками, безжалостно выпроваживали обратно на континент. Другие, тысячами высланные в разные места, на север Англии, на острова Силли (Сорлингенские), в Ирландию, ходили по миру, выпрашивая работы или клочек земли, и почти везде получали отказ. Только треть эмигрантов, около десяти тысяч человек, увидели, наконец, после долгого, более, чем годового ожидания, исполнение королевского обещания и были отправлены в Пенсильванию в качестве «наемников», т.е. временных невольников. Специальные подрядчики, окрещенные именем soul-drivers, «торговцы душами», сделались коммиссионерами в этой торговле живым товаром, и каждый город имел свой рынок, где выставленные на торгу несчастные продавались в услужение на разные сроки, от двух до десяти лет. Такая продажа «наемников» продолжалась до войны за независимость и даже в начале настоящего столетия: главная причина, заставившая прекратить эту торговлю, была та, что эти работники, не отличаясь цветом кожи от своих господ, легко могли уходить в бега. Большинство их служило у своих земляков. Немцам же, колонистам восточных округов Пенсильвании, были сданы, за известную плату, во временное крепостное состояние пленные гессенские солдаты, проданные Англии их государями.
Без сомнения, немецкие колонисты Пенсильвании и Мериленда, вольные или порабощенные, были лучше сгруппированы, чем иммигранты всякого иного этнического происхождения, и легко могли бы образовать из себя новую нацию, если бы обладали малейшей солидарностью и сознанием своей силы; но слишком покорные от природы, слишком приниженные судьбой, чтобы заявлять свои национальные права, они почти все старались возвыситься, сливаясь с господствующим населением, с англо-американцами. Притом же они не имели с своим первоначальным отечеством никаких сношений, ни политических, ни торговых, вся связь их с родиной ограничивалась редкой семейной перепиской; цивилизацию они получали целиком от своих соседей английского языка. Оттого большинство их забывали родную речь после первого или второго поколения; очень многие переменяли даже фамилию, либо переводя её по-английски, либо заменяя её каким-нибудь личным прозвищем или именем, заимствованным от названия места жительства, так что теперь невозможно было бы определить численную силу старинных родов немецкого происхождения, населяющих центральные штаты, особенно Пенсильванию и Мериленд. Сохранившие же германские имена и родное областное наречие примешивали к нему такое множество английских слов, навязанных новыми условиями их существования, что соотечественник, прибывший из Германии, не в состоянии понять их говора. Народная литература богата курьезными книгами, написанными на этом жаргоне, который не есть ни немецкий, ни английский язык, и который часто дает повод к забавным ошибкам. Только с половины нынешнего столетия некоторые Dutschlanders старейших колоний были возвращены патриотами новой иммиграции в лоно германской национальности, сознающей себя или даже агрессивной.
Немецкие иммигранты, пришедшие массами с 1848 года во все части за-атлантической республики, земледельцы, промышленники, коммерсанты, представители свободных профессий, имели в своих рядах достаточно людей дельных и предприимчивых, чтобы тотчас же выделиться своим трудом в совокупности американской нации. В большинстве они сделались соотечественниками янки, вследствие более или менее частого употребления английского языка и участия в социальной и политической жизни; но они отличаются от янки характером, нравами и, по крайней мере в первом поколении, составляют род нации в нации. Они остались в постоянных сношениях с своим первоначальным отечеством и в большой мере способствуют торговле, происходящей между Гамбургом и Нью-Йорком, а также между другими портами двух стран. Они ввели в Соединенных Штатах немецкие праздники и церемонии, поют хором национальные гимны, культивируют свою родную литературу и развивают её в школах, театрах, журналах и книгах; они даже воздействуют в сильной степени на общественное мнение и успевают расположить его в свою пользу, как это можно было видеть во время франко-германской войны 1870 г. Вследствие этих событий, изучение немецкого языка быстро распространяется в американских школах; даже в штате, бывшем некогда французской территорией, в Миссури, преподавание этого языка сделалось обязательным, и большинство американских студентов, уезжающих за границу для довершения своего образования, направляются в германские университеты; для изучения живописи главным притягательным центром является Париж.
Оценки, относящиеся к численности немцев, живущих в англо-американской республике, сильно расходятся между собой вследствие различия определений. С точки зрения многих патриотов, немцами следует признавать всех родившихся в Америке от германских родителей или даже насчитывающих одного или нескольких германских иммигрантов между своими предками: этим объясняются цифры в шесть, даже в десять миллионов, приводимые в некоторых сочинениях, как число немцев, населяющих Соединенные Штаты. Другие писатели, более умеренные в своих претензиях, причисляют к немцам всех жителей Северо-Американского союза, которые сохранили свое фамильное имя и могут ещё более или менее разговаривать на первоначальном языке. Самое благоразумное исчисление присвоивает название немцев собственно иммигрантам этой национальности и членам их семейств, для которых немецкая речь остается обычным языком. Число этих последних относительно очень невелико,—так сильно действует притяжение, оказываемое американским обществом на пришельцев, вступающих в его среду; все дети, можно сказать, думают сначала на языке страны; большинство иммигрантов, быстро объамериканиваются, так что после нескольких лет пребывания в новом отечестве они уже всегда говорят по-английски, даже в интимном кругу домашнего очага. За неимением специальной статистики, основанной на показаниях самих граждан, можно оценивать приблизительно в два с половиной миллиона душ общую численность германского элемента в Соединенных Штатах. Движение немецкой иммиграции в эту страну выразилось следующими цифрами за время с 1820 по 1890 год: с 1820 по 1830 г.—6.751 чел.; с 1831 по 1840 г.—152.454 чел.; с 1841 по 1850 г.—434.626 чел.: с 1851 по 1860 г.—951.667 чел.; с 1861 по 1870 г.—822.077 чел.; с 1871 по 1880 г.—757.628 чел.; с 1881 по 1890 г.—1.457.000 чел.; всего—4.582.000 чел.
Что касается евреев, обыкновенно причисляемых к немцам или к русским, то их следовало бы исчислять особо; общее число их, вероятно, доходит до пятисот тысяч душ, и колонии их, почти исключительно городские, быстро возрастают со времени усиления европейской эмиграции из России.
В сравнении с ирландцами и немцами, другие европейские нации способствовали лишь в гораздо меньшей мере заселению Соединенных Штатов. Колонисты, пришедшие прямо из Франции, особенно в Нью-Йорке, в Калифорнии, в Луизиане, малочисленнее даже потомков французских эмигрантов семнадцатого столетия, более или менее смешавшихся с массой американского населения. Особенно в отношении глубокого влияния на расу они далеко уступают франко-канадцам; но последних нельзя считать иммигрантами в собственном смысле слова. Удаляясь лишь на небольшое расстояние от места происхождения, слишком тесного для их деятельности, они только расширяют свою область заселения, следуя за движением, увлекающим к западу жителей Новой Англии: общее потрясение, перемещающее янки, перемещает также франко-канадцев, которые являются во множестве заменять собою ушедших, либо с намерением вернуться со временем в родные места, либо для того, чтобы поселиться в новом отечестве, но всегда поддерживая сношения с родными и друзьями, оставленными по другую сторону политической границы. Северная часть штата Мэн уже оказывается присоединенной к франко-канадской этнической области провинции Квебек; в некоторых смежных с Канадой округах Вермонта и Нью-Гемпшира французский элемент также является преобладающим; и каждый промышленный город Новой Англии имеет свою канадскую колонию, вскоре разделяющуюся на две фракции: объамериканившихся и «Jean-Baptiste»’oв, оставшихся верными своей кленовой ветке, символу нации. В Мичигане, Индиане, Иллинойсе, Висконсине, Миннесоте распространение франко-канадской расы совершается подобным же образом, хотя и в меньшей степени, как разлив выступившего из берегов озера.
Число французов и франко-канадцев в Соединенных Штатах в 1891 г., по приблизительной оценке: потомков французских колонистов и черных «креолов» Луизианы—80.000 чел.; французских иммигрантов—100.000 чел.; франко-канадцев—820.000 чел.; всего—1.000.000 чел.
Скандинавские иммигранты, шведы и норвежцы, датчане и исландцы, сделались относительно многочисленными в последние десятилетия, прибавляя очень ценную силу к земледельческому населению холодных северных штатов, каковы Висконсин и Миннесота. Также и итальянцы, до недавнего времени направлявшиеся исключительно в Южную Америку, узнали теперь дорогу на северный континент, и их предприимчивость, страсть к наживе, развившаяся под влиянием нужды, их крайняя умеренность в потребностях, легкость, с которой они акклиматизируются, делают их естественными колонистами для всех частей Союза; они везде захватили в свои руки розничную фруктовую торговлю. Но главная эпоха иммиграции прошла: захват земель и относительное уравновешение нации, распределившейся уже по всем частям громадной территории, должны иметь следствием постоянное сокращение прилива переселенцев, и в то время, как толпа новоприбывающих уменьшается, совокупность нации численно возрастает: пришельцы тем скорее теряются в окружающем их океане людей.
Но если белое население становится всё более и более однородным, то остается другой, весьма значительный, этнический элемент, слияние с которым совершилось в такой слабой степени, что большинство американцев белой расы не могут думать об этом без ужаса: элемент этот—африканцы, число которых в Соединенных Штатах простирается уже до семи или восьми миллионов, составляя, следовательно, девятую часть всего населения Союза. Они пришли сюда не по своей воле, как большинство других иммигрантов: это потомки невольников, привезенных негроторговцами и продававшихся как рабочий скот. В своих первых экспедициях на берега Флориды и в Новую Мексику испанские завоеватели приводили с собой черных рабов. В свою очередь, английские колонисты охотно стали приобретать даровые рабочия руки: в 1620 г., виргинцы получили, «по благости Провидения», своих первых негров с одного голландского корабля, и вскоре после того эта торговля людьми, производившаяся почти исключительно английскими моряками, правильно организовалась во всех британских колониях Северной Америки. Однако, продажа африканцев совершалась преимущественно в поселениях, находившихся к югу от Делавара, т.е. там, где земля, разделенная на большие имения, производила табак и другие колониальные продукты. Оценивают в триста тысяч число негров, привезенных, до войны за независимость, либо непосредственно из Африки, либо с островов Ямайки или Барбадоса, в английские колонии на севере от Флориды. Путем естественного прироста это порабощенное население достигало, в ту эпоху, полумиллиона душ, и девять десятых этого числа находились в поселениях к югу от линии Мэзона и Диксона.
Казалось бы. провозглашение принципа «свободы и равенства всех людей» должно было иметь следствием отмену рабства чернокожих—ничуть не бывало. Мятежники, правда, упрекали Великобританию в том, что им был навязан торг невольниками, но сами продолжали этот торг в свою пользу; арматоры Род-Айленда сделались продавцами человеческого товара, вместо ливерпульских купцов, и плантаторы Юга по-прежнему снабжались африканскими работниками: набор партий негров производился путем купли, тогда как в северных областях свободная иммиграция белых рабочих достаточна была для расширения земледельческой культуры. Пенсильвания первая между старыми провинциями вступила на путь мер, направленных к упразднению невольничества: в 1780 г., она законодательным актом отменила у себя рабство для детей, которые родятся после издания этого акта. Остальные штаты Севера один за другим последовали её примеру, и даже было решено, что территория «Северо-Запада» образует впоследствии несколько новых свободных штатов: в южных же штатах ничего не было изменено в положении негров, и правительство сохраняло свободу торга невольниками до 1808 г. С этого времени торговля эта продолжалась тайком [так, например, в 1818 г. было ввезено чернокожих около 14.000 человек], и только в 1820 г. она была уподоблена пиратству: до половины настоящего столетия были высаживаемы целые грузы негров с о-ва Кубы на берега Флориды и Алабамы. Естественный прирост африканского населения перевесом рождаемости над смертностью позволял плантаторам поддерживать свои культуры, свои богатства и, следовательно, свою власть, без ввоза новых рабочих.
Различие учреждений, образа жизни и интересов между свободными и рабовладельческими штатами, совпадая с территориальной границей, явственно начертанной с востока на запад, должно было придать вопросу о невольничестве капитальную важность, сделать его даже единственным насущным вопросом и подчинить этому главному факту все другие факты современной политики. Борьба стала непрерывной в Конгрессе, и мало-по-малу политиканы Юга, которые в первые времена борьбы ещё имели некоторый стыд открыто выступать защитниками рабовладельческих учреждений, сделались более энергичными в своем сопротивлении, более смелыми в нападении. В 1820 г. им удалось ввести в Союз Миссури в качестве рабовладельческого штата; правда, что, взамен того, они обязались никогда не требовать введения негров-работников в территориях, лежащих к северу от 36°30' широты. Тем не менее они потребовали этого: каждое расширение владений республики вызывало новый спор и с их стороны—новые домогательства. Представителям Севера приходилось делать уступки даже по вопросам внутреннего права: билль 1850 г. обеспечивал 113.000 землевладельцам Юга возвращение их беглых невольников, и даже верховный суд в своем пресловутом решении по одному делу объявил «негра неимеющим никаких прав, которые белый был бы обязан уважать». Крепче сплоченные, чем их противники, более привыкшие командовать, помещики-плантаторы постоянно одерживали победу в законодательных прениях.
Но ораторские и юридические триумфы казались им недостаточными: для них важнее было увеличивать свои владения, чтобы устоять против общин Севера, достигших цветущего экономического положения. Франция и Испания уступили Луизиану и Флориду—две рабовладельческие страны; политическое влияние плантаторов помогло им завоевать Миссури; терпеливые вторжения, попытки колонизации, часто неудачные, затем дипломатия и открытая война дали им в результате присоединение Техаса, страны более обширной, чем Франция. Несмотря, однако, на эти приращения территории, южане стояли ниже северян по промышленности и богатству. Отсюда эти попытки «флибустьеров» Юга на острове Куба и в Центральной Америке, попытки, которые не раз близки были к успеху, но которые в конце-концов разбивались о сопротивление местных населений, иностранных держав и в особенности об отказ в сообщничестве со стороны сограждан Союза. Рабовладельцам ничего более не оставалось, как порвать политическую связь с Союзом; это была война, но «рыцари Золотого Круга» уже давно готовились к ней, и, когда она вспыхнула, они имели на своей стороне все выгоды нападающего.
Однако, на Севере уже постепенно скопились элементы сопротивления, не только вследствие столкновения интересов, но также благодаря образованию партии аболиционистов, требовавших освобождения чернокожих. Уже ранее бывали местные столкновения, в Миссури, в Канзасе; Джон Броун и некоторые из его друзей пытались даже вызвать восстание негров в самой Виргинии; оппозиция росла по мере того, как «кодексы о чернокожих» принимали более жестокий характер, и рабовладельцы, не довольствуясь пользованием даровым трудом невольников, дошли до провозглашения этой эксплоатации священным принципом, согласным с Божеским законом и с требованиями экономического порядка. Даже церкви должны были принять участие в борьбе: забывая, что Веслей определял рабство как «совокупность всех преступлений», большинство веслеян Юга, как и члены других сект, не видели ничего дурного во владении невольниками и систематически воздерживались от всякой религиозной пропаганды, от всякого акта братской любви в отношении порабощенных негров. Общая политическая жизнь становилась всё более и более трудной для двух групп штатов, страсти разгорались, чудовищные противоречия, допущенные в конституции основателями республики, разрешились, наконец, открытой войной.
Тем не менее достаточно было взглянуть на карту, чтобы заранее предсказать роковую неудачу попытки «отделения», предпринятой аристократией рабовладельческих штатов. В самом деле, страна, из которой они хотели сделать особое государство, не отделена от свободных штатов Севера никакой естественной границей; с той и с другой стороны раса, язык, религия одинаковы: единственное различие было создано интересами одного класса, составляющего слабое меньшинство нации. С того момента, как долина Миссисипи, реки, проходящей через всю территорию, была покорена до самого впадения её в море, дело конфедерации рабовладельческих штатов можно было считать окончательно проигранным: она должна была сузиться и растаять в железных объятиях армий, наступавших на неё со всех сторон. Впрочем, население штатов-победителей, именно северо-восточной части республики и области, заключающейся между Великими озерами и реками Огайо и Миссисипи, имело на своей стороне не только сильный численный перевес, но также превосходство, которое давали борцам лучшее образование, большая инициатива и привычка к труду.
По своему собственному побуждению негры не принимали никакого участия в войне; нигде они не поднимались массой за свое освобождение, но оценивают приблизительно в триста тысяч число чернокожих, вступивших добровольно или по принуждению в ряды войска северян. Эмансипированные теперь, но не получившие, вместе со свободой, земли, которая могла бы обеспечить им действительную независимость, брошенные в жизненную борьбу без союзников и приняв себе девизом выражение, вошедшее в поговорку на Юге: Root, hog, or die! «Рой землю рылом, свинья, или умирай!», наделенные правом голоса на выборах, но не осмеливающиеся им пользоваться, разве только в некоторых средних штатах, как, например, в Виргинии, негры очутились в том неопределенном и опасном положении вольноотпущенника, который должен ещё всего бояться от своих бывших господ. С другой стороны, они так многочисленны, особенно в низменностях, прилегающих к Атлантическому океану и к Мексиканскому заливу, что внушают опасение даже белым землевладельцам. Чернокожие составляют, правда, лишь девятую долю северо-американского населения, но в той части страны, где они обитают, число их во многих местах равняется или даже превышает число белых. Примирение далеко не достигнуто, так как к различию социального положения, всегда столь резкому между собственниками и пролетариями, присоединяются контраст цвета кожи и сохранившееся от прежнего времени взаимное озлобление. Самый вид негра напоминает плантатору унижение понесенного им поражения.
Недавно американцы спрашивали себя также, не грозит ли судьбе Соединенных Штатов другой расовый вопрос: часто поднимались толки о китайцах, как будто предстояло настоящее нашествие этих желтолицых людей, готовых оспаривать у белых территорию, только-что завоеванную у краснокожих. Действительно, иммиграционное движение китайцев на берега Тихого океана совершалось с необыкновенной быстротой в течение нескольких лет, следовавших за наплывом белых золотоискателей на прииски Калифорнии; скоро в Сан-Франциско и во всех городах западного ската Скалистых гор появился китайский квартал, лабиринт грязных и зловонных улиц, где лавки, так же уставленные разным товаром, как лавки Кантона и Шанхая, примыкают к тяжелым американским постройкам. Китайцы, казалось, кишмя кишели в бедных кварталах, и каждый корабль, приходивший с крайнего Востока, привозил оттуда сотнями новых эмигрантов. Янки тревожно задавали себе вопрос, не будет ли Америка быстро заполнена новой расой, когда «небесные» люди станут прибывать семьями на постоянное жительство, а не как временные эмигранты. Правда, что эти кулии с берегов Си-Кианга не были свободными работниками, приходившими на собственный счет: вербуемые «пятью компаниями», чрез посредство «шестой компании» в Сан-Франциско, они почти все прибывали сильно задолжавшими, и большая часть скудного заработка уходила на уплату, с лихвенными процентами, издержек перевозки, к которым предусмотрительно прибавлялась плата за будущее обратное путешествие, либо в живом состоянии, либо в красивом гробу.
Теперь сильно затрудненная, даже сделавшаяся почти невозможной, вследствие принятия законодательных мер строго запретительного характера, иммиграция китайцев в Калифорнию не грозит более повернуть вверх дном экономические условия Соединенных Штатов; но факт минуты имеет лишь второстепенную важность: главное то, что убедительный опыт был уже сделан, и что исход китайцев в Новый Свет, миллионами и миллионами, признается как возможная случайность. Форсируя двери Срединной империи и обязывая пекинское правительство пускать и защищать «чужестранных чертей», моряки американского флота и сопровождавшие их дипломаты тем самым брали на себя обязанность хорошо принимать «небесных» жителей на своей собственной территории. Они не исполняют этого обязательства, говоря, что нарушение его является мерой общественного спасения, так как эти китайские рабочие по своей легкости приспособления к среде, по своей ловкости, умеренности в потребностях, бережливости, по сильно развитому духу корпоративной солидарности, слишком опасны, чтобы белые рабочие могли даже попытаться выдержать их конкурренцию. Это столкновение интересов, в соединении с расовой ненавистью, которая всегда проявляется инстинктивно между людьми, различающимися наружным видом, цветом кожи и языком, объясняет меры, принятые против китайской иммиграции в Америку; но кто поручится, что не настанет день, когда капиталисты, заинтересованные в привлечении этих азиатов, будут уже не кантонские негоцианты, а сами же американские фабриканты и синдикаты, орудующие огромными промышленными предприятиями и спекулирующие на дешевизну рабочих рук? Тогда китайская иммиграция возобновится в несравненно больших размерах и вызовет обратное движение белой эмиграции, если только кровавые перевороты не изменят социального равновесия.
Как бы то ни было, не может быть и речи об экономической или политической отчужденности в наше время, когда достаточно одного месяца, чтобы попасть с крайнего Востока в Европу, через американскую территорию. Соединенные Штаты причастны всем колебаниям великого океана народов и не могут держаться особняком, несмотря на громадные рвы, ограничивающие их на востоке и западе. По крайней мере они представляют в совокупности мира такую могущественную державу, что никакое другое государство не могло бы и думать меряться с ними. Почти без армии и располагая лишь второклассным военным флотом, они не боятся наций с наилучше организованными военными силами, они могут даже обходиться без оборонительных мер, зная хорошо, что никогда неприятельское нашествие не направится к их берегам, или, по крайней мере, что они сумеют отразить нападение.
Самая эта беззаботность составляет их силу. Не только политическое единство Соединенных Штатов не угрожаемо более, как оно было угрожаемо во время междуусобной войны, но если бы существовала опасность, то опасность эта была бы скорее обратного свойства: нужно бы было опасаться слишком быстрого расширения северо-американской территории, если подобное возрастание в протяжении должно было совершаться не самопроизвольно, но путем грубого завоевания или купли стран и обитающих в них населений. Со времени мексиканской войны и трактата Гуадалупе Идальго, так широко раздвинувшего пределы Соединенных Штатов присоединением обширных владений, американский народ, удовлетворенный столь важными территориальными приобретениями, не поддался искушению сделать новые приобретения этого рода; но вопрос об этом тем не менее постоянно обсуждался: политиканы и газеты много раз заводили речь о том, что не худо бы присоединить Калифорнский полуостров или Гавайские острова, Канаду или Нью-Фаундленд, Кубу или Сан-Доминго, бухту Самана или Мол св. Николая. Впрочем, политическое могущество англо-американцев так велико, что если бы они захотели дальнейшего материального расширения своих владений, то, без всякого сомнения, достигли бы желаемой цели. Будут ли они и далее так же благоразумно не хвастать своей силой, давая тем пример другим государствам, у которых жажда легких завоеваний часто бывает пропорциональна внутренним затруднениям? Можно опасаться, что это величавое спокойствие не всегда сохранится, когда видишь политических деятелей, не довольствующихся требованием «Америки для американцев», но агитирующих в пользу образования «Панамерики», в которой гегемония принадлежала бы англо-саксонской республике.
Впрочем, несмотря на политическое единство и могущество Соединенных Штатов, внутреннее равновесие их ещё не достигло надлежащей устойчивости. Население распределено весьма неравномерно по обширному пространству территории, следствием чего являются различные демографические условия в разных штатах. Две трети жителей сгруппировались в северо-восточном углу страны, который обнимает менее четверти владений государства, и который, будучи чрезмерно населен в сравнении с другими частями национальной почвы, сделался эмиграционным краем. Эти области с неравным населением представляют всякого рода контрасты, из которых главный состоит в том, что северо-восточные приатлантические общины имеют не только численное преобладание, но также гегемонию, даваемую капиталами, торговлей, промышленностью, экономической деятельностью. Там проектируются предприятия для всей остальной страны, и туда же стекаются барыши: Уолль-Стрит, улица финансовых тузов Нью-Йорка, есть более, чем вашингтонский Капитолий, местопребывание истинного правительства республики. Политическая власть принадлежит этой малочисленной аристократии денег, хотя она не осуществляет её непосредственно, и это в пользу её фабрик и монополий были вотированы законы, обрекающие народ на всеобщее вздорожание жизни.
Таким образом, Соединенным Штатам, вследствие неравномерности заселения, приходится преодолевать совершенно особенные трудности, чтобы достигнуть национальной однородности, и трудности эти ещё увеличиваются различием этнических элементов, входящих в состав населения. Аборигены, краснокожие, ассимилированы лишь в весьма малой части, и за исключением немногих благоприятствуемых племен, северо-американские населения умели только выгонять или даже истреблять первоначальных владельцев земли, чтобы самим занять их место. Относительно негров и цветных являются трудности иного рода, но ещё более серьезные, так как тут дело идет о населении, в двадцать пять раз превосходящем число первобытных туземцев. Чтобы устранить всякую причину расовой борьбы, нужно бы было ни более, ни менее, как убедить негров колонизовать Африку, или отбросить постепенно на Антильские острова миллионы людей, принадлежащих к презираемой расе. Наконец, если иностранцы, взятые в массе, почти повсеместно допускаются в качестве будущих сограждан, то терпимость уроженцев страны не всеобща, и уже поговаривают о необходимости делать выбор между выходцами из Старого Света; кровавые столкновения часто доказывали, что союз рас ещё не осуществился в общем американском отечестве.
Наши современники в Соединенных Штатах имеют перед собой эти великия проблемы, требующие разрешения, не считая тех задач, которые представляют все промышленные страны, вследствие антагонизма капитала и труда. Страшная война, обагрявшая кровью американскую почву в течение четырех лет, устранила только часть опасностей, и можно опасаться, что рано или поздно произойдут другие, не менее грозные, столкновения между многочисленными враждебными элементами, из которых слагается население Союза. Как бы то ни было, нельзя сомневаться в великой будущности этой столь энергической фракции человечества, которая овладела пространством Нового Света между Большими озерами и Мексиканским заливом, и которая впродолжении каких-нибудь ста лет сделалась самой могущественной и самой богатой из всех наций. История Америки представляет поразительное явление. Населенный дикарями, звероловами или знавшими лишь самое примитивное земледелие, континент этот не считался даже принадлежащим к области цивилизованного мира, и вот в короткий период нескольких поколений страна заняла первое место по возрастанию населения и развитию промышленности, по энергии и интенсивности материального прогресса; что касается сознания своей силы, то американский народ обладает им в такой степени, что его правительство может позволять себе иногда злоупотреблять этим сознанием, как это оно сделало в отношении Англии, утверждая, вопреки всем дипломатическим прецедентам, даже вопреки здравому смыслу, что Берингово море есть «море замкнутое». Без сомнения, этот народ Соединенных Штатов, рост которого совершался с такой изумительной быстротой, представляет собою смесь, в различных пропорциях, всех этнических элементов Европы; но самое это смешение разных национальностей, а также различие среды и новые условия быта, созданные иной исторической точкой отправления, дали американцу необыкновенную оригинальность типа. Как их междоусобная война была беспримерной в истории национальных раздоров, так точно они, быть-может, найдут какое-нибудь непредвидимое решение грозных экономических и социальных вопросов, выступающих теперь на очередь в цивилизованном мире.
Самый оригинальный поэт Америки, и в этом отношении один из лучших представителей своей расы, Уальт Уитман, гордо обращается в одной из своих строф к «Иностранным Нациям»: «Я узнал,—говорит он,—что вы стараетесь разгадать загадку Нового Света; вы просите, чтобы вам объяснили нашу демократию атлетов. Вот мои поэмы: в них вы найдете ответ на ваши вопросы!» Человек этот говорит гордо, и слова его заслуживают быть выслушанными, ибо никто лучше поэта не может постичь глубокий идеал, скрывающийся под прозаической внешней оболочкой обыденной жизни; но, прочтя его неровные творения, то дивно вдохновенные, то холодные, как судебный акт, всё-таки колеблешься ещё и задаешь себе вопрос, не слишком ли возвеличил вещий поэт свой народ, возлагая на него миссию, которую он, несмотря на его молодость и силу, едва-ли в состоянии выполнить один. Без сомнения, Америка, позднее всех вступившая в семью наций, есть одна из тех стран, пример которых будет наиболее полезен и доля участия в общем деле наиболее значительна; но вне солидарности между людьми всякой расы и всякого континента мыслимо ли достижение какого-либо прогресса?