Глава II Первобытные обитатели страны

Человек несомненно живет очень давно на нынешней территории Соединенных Штатов. Палеонтологические находки, сделанные учеными исследователями, доказывают, что он был современником доисторических толстокожих и лошадей. В штате Миссури, скелет мастодонта, открытый Кохом на дне болота, был окружен кремневыми стрелами и другими каменными метательными снарядами, которые, очевидно, были пущены в него, а большие кучи золы, наваленные возле скелета, заставляют предположить, что костры, зажженные на болоте, где пал этот громадный зверь, были крайним средством доканать его. В Калифорнии также нашли несколько сделанных рукой человека предметов, перемешанных с костями больших толстокожих животных. Крупные пески, где золотоискатели ищут блёстки драгоценного металла, принадлежат четверичным векам, и можно сказать с уверенностью, что калифорнский человек уже жил в ту эпоху, так как эти формации содержат во многих местах каменные орудия; там собрали даже несколько кусков человеческих костей. Заступ натыкался на кремневые топоры, лежавшие на слое ила, в нескольких десятках метров под поверхностью первоначальной почвы; каменные орудия находили даже в застывших потоках базальта. Несколько времени тому назад даже распространился слух, будто открыт человеческий череп на западном скате Сиерра-Невады, в графстве Калаверас, в третичной формации, под несколькими слоями лавы; однако, ни один наблюдатель не видел этого черепа в скале: рудокоп, показывавший его, говорит, что нашел его в одном руднике Лысой горы (Bald Mountain), близ города Альтавиль, на глубине 40 метров, но шахта эта с того времени всегда была наполнена водой. По мнению Джеффриса Уаймэна, череп этот приближается к эскимосскому типу: он, повидимому, принадлежит не очень давней эпохе, и покрывающая его твердая кора содержит пресноводную раковину, очень обыкновенную в реках той местности. Как бы то ни было, глубокая древность человека доказана несомненно, так как он был современником больших животных, живших до последнего ледяного периода. Терпеливые изыскания, сделанные Абботом в глетчерных отложениях Трентона, между Нью-Йорком и Филадельфией, установили тот факт, что аборигены жили на берегах Делавара до последнего вторжения северных льдов. В этом месте три цивилизации, обнаруживаемые каменными орудиями, следовали одна за другой, как наслоения речного аллювия. Древнейшие палеолитовые предметы, приписываемые населениям, которые вели такой же образ жизни и, вероятно, принадлежали к той же расе, как современные эскимосы, находятся в слоях песка и гравия; предметы эти совершенно отличаются по форме от орудий сравнительно нового происхождения и отделены от них слоем глетчерных обломков, с исчерченными и отшлифованными боками камней: даже на одном из каменных орудий оказались черты, проведенные льдами.

Древность рыболовных народов так же бесспорно доказана, как и древность охотничьих племен. Кухонные остатки, находимые во многих местностях приморья, как на Атлантическом, так и на Тихом океане, и, на берегах рек с приливом, состоят почти исключительно из раковин,—откуда их английское название shell-mounds,—и, следовательно, происхождение их должно быть приписано населениям, существовавшим рыбной ловлей. Очень продолжительно было пребывание этих народцев в тех местах, судя по громадным размерам раковинных куч, представляющих настоящие горы длиной в несколько сот или даже тысяч метров: в окрестностях Балтимора, материал, из которого состоят эти горки, давно уже употребляют для плавления железной руды и для починки дорог, при чем запасы его ещё далеко не истощились; во Флориде раковинные кучи—самые высокие холмы побережья: они достигают 10 и даже 12 метров высоты. Происхождение этих слоев относится к очень давним временам, так как там нигде не открыли орудий из железа, ни из какого-либо другого металла: из предметов, сделанных рукою человека, там находили только грубую глиняную посуду и орудия из кремня, из рога и особенно из кости. С другой стороны, эти остатки доисторических пиров не восходят к потретичным векам, так как собранные там кости животных принадлежат современным видам, или видам, существовавшим ещё в эпоху открытия Америки: таков, например, alca impennis. Найдены также остатки домашней собаки.

Если кухонные отбросы свидетельствуют о пребывании человека в Америке в очень отдаленные века, то курганы и могилы, встречающиеся почти во всех областях нынешних Соединенных Штатов, указывают на период цивилизации, уже довольно высокой. Хотя пахари уже сравняли с землей тысячи этих искусственных насыпей, но другие тысячи их остались ещё нетронутыми. Особенно богаты такими горками долина Огайо и бассейн нижнего Миссури: в одном только штате Огайо насчитывают около десяти тысяч холмов, воздвигнутых «курганостроителями», moundbuilders; река Язу обязана своим индейским именем, означающим «Старые развалины», бесчисленным насыпям, рассеянным по её берегам; точно также Сент-Луи называется Маунд-Сити по причине искусственных бугров, которыми некогда была покрыта местность, занимаемая этим городом. Холмы этого рода распространены на север до канадской области Красной реки, впадающей в озеро Виннипег, на юг—до берегов луизианских байю (боковых рукавов Миссисипи); они встречаются также на западе, по ту сторону Скалистых гор, на востоке,—на атлантическом побережьи, во Флориде и даже на её прибрежных островах. Высота этих насыпных холмов, почти исключительно прямоугольных, различна, от 2 до 30 метров, и большинство их расположены на берегу рек и речек. Но, кроме простых горок, пирамидальных, конусообразных, продолговатых или осьмиугольных, кроме квадратных террас в болотистых местностях, террас, где помещались отдельные жилища или даже целые селения, существуют ещё, и при том в значительном числе, mounds, форма которых гораздо сложнее, и которые покрывают обширное пространство почвы.

Некоторые из насыпей последнего рода были, очевидно, крепости, с защитными оградами, извилистыми дорогами, траншеями, проходами, крытыми и подземными, продолжающимися даже под ложем рек; иные из этих укрепленных лагерей охватывают огромное пространство, до 10 квад. километров. Форт-Эншент («Древний форт») близ Мургэда, в штате Огайо, был некогда укрепленной деревней, которая могла дать убежище 35.000 человек. Раскопки археологов обнаружили также, что между холмами, воздвигнутыми индейцами той эпохи, многие представляют собою могильные курганы, подобные курганам древних обитателей Галлии, Фракии, Скифии. Наконец, символизм, патриотический и религиозный, несомненно определил форму многочисленных земляных насыпей, профиль которых изображает отемов, т.е. животных-покровителей, медведя, лося или барса, черепаху или ящерицу, ежа или лягушку: такия насыпи встречаются во всех штатах Запада, и преимущественно в Висконсине. Один из этих курганов изображает человека, другие напоминают форму мастодонта; один из них показывает целую процессию чудовищ, следующих одно за другим длинной вереницей. В штате Огайо, на берегах ручья Бруш-Крик, один курган,—по оригинальности формы единственный в Новом Свете и не имеющий себе подобного в Старом,—представляет змею, грациозно извивающуюся и свернувшую хвост в тройную спираль; в раскрытой пасти она держит яйцо, имеющее около ста метров в окружности; расстояние от головы до хвоста животного слишком 300 метров. Туземцы, забывшие древних строителей кургана, смотрели на символического змея как на дело рук великого маниту; ученые, занимающиеся вопросом о происхождении религий, видят в этом кургане один из любопытнейших памятников, завещанных ныне живущим поколениям людьми далекого прошлого. В местностях, часто подвергающихся наводнениям, земляные насыпи, очень высокие, но менее оригинальной конструкции, были, вероятно, просто местами убежища во время разлива вод; теперь они покрыты купами больших деревьев. Плывя по Миссисипи, путешественник примечает издалека эти горки, выступающие в виде конуса зелени над однообразной линией прибрежных лесов.

Главные предметы человеческого искусства, содержащиеся в курганах Соединенных Штатов,—каменные орудия, кости, обструганные или пробуравленные, детские свистульки, куклы, украшения воинов, раковины с резьбой, глиняные сосуды, покрытые краской, которая быстро тускнеет на воздухе. Как и самые холмы, эти сосуды представляют разных животных; некоторые изображают фигуры человека. Трубки встречаются во всех горках, одне из глины, обожженной или высушенной на солнце, другие из твердого камня, даже из порфира, и представляют чрезвычайное разнообразие формы и отделки, свидетельствующее о богатстве художественной фантазии древних курганостроителей. Эти последние, как и аборигены, питавшиеся моллюсками, не знали железа, но у них был другой металл—самородная медь, залежи которой находятся, между прочим, на берегах Верхнего озера, на полуострове Кевенав и на Королевском острове (Isle-Royale). В некоторых местах открыли древние рудники, с галлереями, наполовину прикрытыми слоем земли, на которой выросли целые леса: топоры и ножи, отделенные от глыб металла, лежат ещё в этих доисторических копях. Археологи вполне разгадали, какие средства употреблялись первобытными рудокопами Иль-Ройяля для отделения кусков меди от её самородной залежи. Очистив скалу от всех покрывавших её обломков, они зажигали на ней небольшой костер, затем быстро охлаждали верхний накалившийся слой металла, поливая его холодной водой. Камень делался от этого более ломким, и они могли откалывать от него большие куски, ударяя по нему дубинами. Впрочем, они не умели плавить медь: все найденные орудия были из кованного металла. Ткани, положенные в могилы, могли сохраниться только благодаря медным солям, которыми они пропитались.

Первые исследователи американских курганов, пораженные различием цивилизации, которое представлял быт маундбильдеров с бытом нынешних индейцев, пришли к тому заключению, что это две совершенно различные расы, и что первая исчезла путем истребления. Подобно тому, как геологи воображали в прошлом нашей планеты ряд катаклизмов, последовательно обновлявших горные породы, флоры и фауны, так точно этнологи склонны были видеть в истории человечества лишь ряд переворотов, внезапно прерывавших преемственную связь рас. Напротив, большинство новейших ученых готовы признать у американских аборигенов непрерывность этнических элементов и не допускают, чтобы курганостроители стояли выше индейцев, современников Жака Картье, по искусствам и цивилизации. Уже Нотт и Глиддон, ученые авторы книги Types of Mankind («Типы человеческого рода»), смотрели на маундбильдеров как на предков краснокожих, ныне живущих в Северной Америке. Однако, период времени, в течение которого сохранялась цивилизация века курганов, быть-может, был очень продолжителен, и возможно, что многие нации последовательно принимали участие в сооружении этих земляных насыпей. Многие из раскапываемых археологами искусственных холмов должны быть очень древнего происхождения, так как найденные в этих могильниках человеческие кости оказались почти совершенно истлевшими; по крайней мере остатки животных, даже под курганами самой глубокой древности, все принадлежат видам, ныне живущим в стране или в соседних странах, из чего нужно заключить, что климат в ту эпоху был такой же, как и в наши дни.

Наконец, разве не виден постепенный переход в способе архитектуры между искусственными холмами долины Огайо, четырехгранными уступчатыми пирамидами, и настоящими пирамидами из высушенного на солнце кирпича, которые мы встречаем в Новой Мексике и в Аризоне, и совершенный тип которых представляют храмы ацтеков и майя, в Анагуаке и Юкатане? Горки в штатах Иллинойс и Миссури опираются о стены, подобные стенам зданий Анагуака; некоторые раковины с резьбой имеют чисто ацтекский характер по стилю рисунка. При том, даже в бассейне верхнего Миссисипи, как удостоверяют исторические свидетельства, сооружение искусственных холмов продолжалось ещё некоторое время после прибытия европейцев в край. Крики были курганостроители, также, как семинолы Флориды, черокезы Георгии, начезы области Миссисипи; озерные ирокезы, аппалахи, жившие в странах, покрытых густыми лесами, не воздвигали курганов, но строили очень крепкие палисады или заборы из кольев и ветвей, связанных веревками из древесной коры. В некоторых курганах штата Огайо нашли остатки европейской промышленности; один холм черокезов, в верхнем бассейне Алабамы, содержит медные вещи испанской работы, из чего следует, что эти горки были построены или переделаны в шестнадцатом столетии. Что удивительного, что с той эпохи произошел упадок? Теснимые друг на друга, туземные племена должны были оставить мирные искусства и глубже погрузиться в варварство войн и резни.

В те времена, когда рыбачьи населения обитали по берегам Атлантического океана, когда земледельческие племена занимали некоторые внутренния части страны, в плодородных бассейнах Огайо, Миссури и нижнего Миссисипи,—индейцы Северной Америки были, вероятно, более многочисленны, чем сколько их нашли европейцы, четыреста лет тому назад. По Банкрофту, часть Северной Америки, заключающаяся между Великими озерами, рекой св. Лаврентия, Атлантическим океаном, Мексиканским заливом и Скалистыми горами, содержала не более трехсот тысяч индейцев. Это очень немного для такой обширной территории; но рассуждение и известные исторические факты оправдывают это исчисление. В эпоху открытия Нового Света, самые цивилизованные из пред-миссисипских краснокожих, по крайней мере те, которые жили к северу от реки Огайо, знали лишь рудиментарное земледелие. Иллинойсы «сеяли индийский хлеб, по большей части трижды в год, и все возделывали арбузы, чтобы прохлаждаться во время жаров». Ирокезы, гуроны, альгонкины поморья и другие полу-оседлые народы также имели маленькия пашни вокруг своих хижин. У земледельческих наций юга, каковы аппалахи, черокезы и начезы, жившие в верхних долинах южных Аппалахских гор и в долине Миссисипи, именно в части её, соседней с Мексиканским заливом, было даже плодовое дерево, prunus Chickasaw, которое не встречается более в диком состоянии, и которое можно видеть только в старых лесных прогалинах, покинутых индейцами. Чоктавы, «нация крестьян», помогали даже своим женщинам в полевых работах. Если эти земледельческие народцы могли спокойно пользоваться своими нивами, они, без сомнения, не встретили бы недостатка в удобных землях, и равнины могли бы заселиться миллионами и миллионами людей; но эти племена, привязанные к земле, были по этому самому более покорны; крепкая власть вождей и жрецов держала их в большой тесноте, под предлогом «защиты» их от нападений звероловов, и в эпоху прибытия европейцев народцы эти по большей части находились уже в состоянии упадка. Обширные территории представляли из себя безлюдные пустыни. Часто путешественники проходили огромные пространства лесов, не встречая ни малейшего следа человеческих жилищ. Что касается пастушеского фазиса, который, по мнению историков Старого Света, незнакомых с американскими условиями, был необходимым социологическим состоянием между бытом охотничьих и бытом земледельческих народцев, то эта переходная стадия цивилизации вовсе не существовала в Северной Америке. Индейцы не одомашнили ни бизона прерий, ни дикой козы Скалистых гор.

Для бродячих племен большинства краснокожих бесконечные леса, саванны, болотистые равнины были не более, как местом охоты или войны, и большие, совершенно необитаемые, пространства разделяли территории с изменчивыми границами, служившие кочевьями различным враждебным друг другу народцам. По Леббоку, нормальным количеством дичины, с которого народ-зверолов ежегодно собирает дань для своего пропитания, должно считать не менее 70 животных на человека, обновляющихся из году в год, путем естественного прироста. Таким образом, племена должны были постоянно воевать между собой и истреблять друг друга для того, чтобы сберегать запас дичи; жизнь лесного зверя была дороже жизни чужого человека. Никогда, даже в лучшее время своей славы, нации ирокезов, черокезов, криков, чоктавов или оджибуэ не имели, каждая, более четырех или пяти тысяч воинов; самые могущественные индейские союзы племен не превосходили численностию шотландские кланы. По свидетельству первых колонистов, совокупность аборигенов Новой Англии составляла никак не более 20.000 душ. Прибавляя к индейскому населению атлантического поморья и бассейна Миссисипи и краснокожих, относительно более многочисленных, которые до последнего времени мирно жили в некоторых долинах Скалистых гор и на покатости Тихого океана, приходим к заключению, что общее число туземцев, рассеянных по нынешней территории Соединенных Штатов, не превышало полмиллиона в эпоху прибытия европейцев на северный континент Америки. Подробная таблица, составленная Герландом, на основании показаний путешественников и миссионеров, дает для начала семнадцатого столетия цифру 570.000 человек, как, вероятно, близкую к истине.

Индейцы различных северо-американских племен имеют очень много сходства между собой, и по этому поводу часто цитировались слова д’Уллоа, сказавшего, в прошлом столетии, что «кто видел одного индейца, тот видел их всех». Это, конечно, большое преувеличение, и сами индейцы хорошо знают все контрасты наружности, отличающие людей различных народностей. Тем не менее, верно, что общий тип индейца представляет большое однообразие от одного конца Союза до другого, и во многих случаях только по наречию можно определить, если не расу, то по крайней мере этническую группу, к которой принадлежит данный индивидуум.

Цвет кожи, от которого туземцы Северной Америки получили название «краснокожих», в начале бывает желтым у детей и переходит в медно-красный лишь мало-по-малу: из этого следует,—говорит Мануврье,—что красные расы не отличаются существенно от желтых, по крайней мере, что касается цвета кожи, и с этой точки зрения их можно бы было рассматривать, как видоизмененные азиатские расы. Кроме того, у индейских детей замечается та «скошенность глаз», которую считают характеристическим признаком монгольского типа, и этот факт, повидимому, дает ещё один аргумент в пользу гипотезы общего происхождения народов, живущих по ту и другую сторону северного Тихого океана. Однако, различия между монгольским и северо-американским типами очень резко выражены в других отношениях; кроме того, языки этих двух рас совершенно различны по способу образования. По словам Вольнея, индейцы племени миами, между которыми ему пришлось прожить несколько времени, были так же белы, как и он, а красноватый цвет, приобретаемый ими постепенно, происходит не от чего иного, как от их привычки жить на открытом воздухе, под палящими лучами солнца,—этого, по их выражению, «отца цвета». У некоторых других племен, между прочим, у калифорнских диггеров, или «землекопов», цвет кожи почти черный.

Форма американских черепов различна. У большинства краснокожих голова широкая; но есть между ними также очень длинноголовые: ни в одной стране крайности размеров черепных коробок не достигают столь значительной разницы. Смотря по месту происхождения, человек Нового Света представляет также большие различия по вместимости черепной коробки. По Мортону и Эткену, средняя для всех индейцев равна 1.376 кубич. сантиметров, но некоторые племена краснокожих имеют черепа удивительных размеров. У племени оджибуэ и потаватоми средняя черепной вместимости превышает 1.492 куб. сантиметров, по Мортону. Средняя семи чинукских черепов, принадлежавших взрослым мужчинам, находящихся в музее медико-хирургической коллегии (College of Surgeons) в Лондоне, оказалась 1.589 куб. сантиметров,—объем далеко превосходящий среднюю вместимость черепа французов и англичан; для черепа одного скелета индейца из племени тенесси нашли баснословную цифру 1.825 кубич. сантиметров. Возможно, конечно, что эти черепа представляют исключительные экземпляры, и что нормальная полость черепной коробки меньше в совокупности коренного населения Соединенных Штатов, но не подлежит сомнению, что головы некоторых индейских племен отличаются изумительными размерами. Между тем черепа цивилизованных мексиканцев и перуанцев сравнительно очень не велики,—в 1.339 и в 1.234 куб. сантиметров,—контраст, который сначала показался несообразностью, так как не допускали, чтобы дикари американских лесов, по количеству мозга, могли превосходить обитателей, относительно культурных, плоских возвышенностей. Однако, если правда, что большая вместимость черепа действительно составляет обыкновенный признак большей интеллектуальной силы, то дикари Северной Америки, которым приходится вести такую трудную борьбу за существование, несомненно, должны обладать умом, гораздо более напряженным, инициативой, гораздо более живой и деятельной, чем бедные кичуа, во все времена жившие под гнетом рабства. Во многих могильных курганах черепа оказались трепанированными: сдирая кожу с волосами, скальперы вырезали также кусок черепной кости.

Если исключить племена, выродившиеся от пьянства и разврата, каковы, например, некоторые племена на Утахских плоскорьях и в равнинах Калифорнии, то большинство индейцев отличается высоким ростом и крепким телосложением. По измерению 381 ирокеза, завербованных в федеральную армию во время междоусобной войны, которые, впрочем, были, конечно, из числа самых рослых и сильных представителей своей расы, средняя роста вышла 1,73 метра: это почти рост англичан из Галловая. Редкие оставшиеся в живых семинолы на полуострове Флориде также превосходят ростом своих соседей белой или черной расы. Вальтер Ралей рассказывает о дикарях, виденных им в Виргинии, как об «исполинских чудовищах». Хотя очень сильные и очень ловкие, туземцы имеют, при равной крепости телосложения, менее дюжий вид, чем европеец: различие это приписывают меньшей угловатости мускулов: гладкие волоса на голове, круглые, иногда обвислые щеки, длинная развевающаяся одежда придают женскую наружность многим воинам, у которых, однако, нет ничего женственного в характере. Краснокожие терпеливее европейца переносят раны, и кем-то высказано мнение, что их бравады и притворная нечувствительность во время пыток им в действительности легче, чем они были бы людям белой расы.

В настоящее время костюм индейцев, кроме праздничного, состоит из обносков бедняков; прежде он различался, смотря по местности и образу жизни. Охотники любили щеголять в звериных шкурах: они носили плащи из кожи лося или бизона и украшали себя орлиными перьями, лисьими хвостами, иглами дикобраза. Земледельческие народы к шкурам животных присоединяли материи или одевались в ткани, сделанные из коры деревьев или из волокон корней. Так, семинолы Флориды ходят в бумажной блузе, перехваченной на талии поясом; кроме того, на шею они повязывают галстук, а вокруг головы обматывают род чалмы, составленной из полос шерстяной материи; женщины носят длинное платье с пелериной, похожее на платок испанок, и, может-быть, кастильское влияние действительно играло некоторую роль в нынешнем костюме этих племен. Различные народцы отличались друг от друга покроем, узорами и украшениями одежды: при виде воина, сразу узнавали, из какой он нации, а более опытные даже угадывали по какой-нибудь мелочи, повидимому, ничего не значащей, с какой целью он пришел—по делам торговли, мира или войны. Цвета, в которые мужчины окрашивали себе лицо, имели свое хорошо известное значение, и типы их менялись в разных странах и соответственно характеру событий, радостному и печальному. Татуировки также получали известный смысл, особенно, когда они изображали животных или другие предметы, символизировавшие отем или духа-хранителя клана. Наконец, некоторые племена отличались и теперь ещё отличаются конфигурацией, которую матери придают черепу новорожденных.

Жилища различались по местностям формой, положением и строительным материалом: хижина аллеганов, например, нисколько не походила на хижину обитателей Скалистых гор. Среди лесов альгонкины, гуроны строили себе сараи, окруженные крепкими частоколами; на берегу озер и болот, в безлесных пустынях, они сооружали хижины из камыша, иногда довольствовались простыми шалашами; в открытой равнине выкапывали большие ямы, прикрывая их дерном: этот род жилища был совершенно похож на dug-out или на sod-house американского пионера. В местностях, изобилующих глубокими пещерами, как Кентукки, некоторые части Северной Каролины и Алабамы, туземцы находили готовые жилища, устроенные самой природой; наконец, в гористых странах, покрытых голыми, лишенными растительности, высотами, разрезанными на отдельные столы и обелиски, население, для обеспечения себя от нападений, воздвигало свои постройки на вершине утесов, или старалось сделать их неприступными, окружая их отвесными стенами, подобными стенам соседних гор. Но самое обыкновенное жилище индейцев-звероловов,—жилище, наиболее знакомое нам по рисункам и рассказам путешественников,—это конусообразная палатка, разбиваемая среди прерии. Прежде, когда в степях бродили несметные стада бизонов, юрты эти были из кож; у племени оджибуэ их сооружали из бересты, откуда их название вигвам, применяемое белыми безразлично ко всем индейским жилищам; теперь палатки делаются из парусины, оттого основание у них белого цвета, а верхушка черная, закоптелая; иногда они бывают размалеваны причудливыми картинами.

Характер, понятия и нравы, естественно, должны были значительно разниться у индейцев, смотря по условиям их быта, как охотников, рыболовов и земледельцев; описания же, оставленные нам большинством путешественников, относятся исключительно к краснокожим, живущим звериной ловлей, и потому было бы ошибочно применять эти описания, как это обыкновенно делают, ко всем аборигенам страны. Альгонкины, ирокезы, гуроны, туземцы, образ жизни которых, вследствие их сношений, мирных или воинственных с французскими и английскими колонистами, всего больше обращал на себя внимание последних, описывались, конечно, всего чаще, и этих-то индейцев и считают типическими представителями расы. «Последний из Могикан», альгонкинский воин, воображаемые приключения которого рассказал нам Фенимор Купер, остается для нас индейцем по преимуществу, и дотого правдиво описание, что герой этого романа действительно резюмирует в своей жизни идеальные черты кочевых племен Северной Америки. Произведение американского романиста будет «Илиадой красной расы».

Бдительность—главное качество индейца-охотника. Он выведывает пространство, наблюдает на земле следы, изучает помятый лист, сломанную ветку, прислушивается к отдаленному шуму, беспрестанно вопрошает окружающую природу, предчувствует подготовляющиеся явления; он знает, откуда подует ветер, где образуются облака, с какой стороны польет дождь и в какой чаще, у какого источника будет находиться подстерегаемое им животное. Ум его всегда в напряженном состоянии, воображение всегда плодовито на всякия хитрости, терпение всегда неистощимо. Он умеет неслышно пробираться в листве и по валежнику, обходить вокруг дичи так, чтобы она не почуяла его присутствия, ползти в траве, чтобы захватить врасплох добычу. И когда случится, что всё его искусство не привело к желанной цели, он спокойно покоряется судьбе и без устали снова начинает свои терпеливые стратагемы. При встрече с врагом, или даже с чужим человеком, который тоже может оказаться врагом, как почти всегда и оказывается бледнолицый иноплеменник, он также ведет себя по-охотницки, оставаясь все время настороже и скрывая свои чувства под холодной неподвижностью черт: можно подумать, что он ничего не видит и не слышит, но на самом деле он отлично сообразил, что нужно делать, чтобы отразить нападение, или чтобы предупредить его. Если в конце-концов он попадется в руки противника более сильного или более хитрого, он не колеблясь принимает свое решение; он чувствует, что обязан перед самим собой, перед своим племенем не выказывать малодушие, он бравирует ещё врагов, захвативших его в плен. Старинные писатели рассказывают нам, как, привязанный к костру, он подстрекал детей и женщин вырывать у него куски мяса, отрубать ему члены, жечь его на медленном огне, и как, чувствуя наступающую смерть, он затягивал свою военную песнь для того, чтобы и в последнем издыхании его слышался ещё хрип гордости и презрения. Но эти чудовищные сцены пыток давно уже прекратились. В войнах между племенами единственное честолюбие индейцев—содрать кожу с головы врага, мертвого или живого, для того, чтобы украсить свою палатку «шевелюрой побежденнаго»: брать пленников у него не в обычае.

Громадность пространств, по которым приходилось странствовать во время кочевок, вынуждала туземцев жить небольшими группами: их политический мир, слившийся с кругом близких знакомых, был очень узок. Но тем теснее была солидарность между членами клана и племенного союза. С детства они привыкали к мысли, что жизнь их принадлежит братьям, и храбро приносили её в жертву, когда того требовала коллективная честь. В столь тесно сплоченном обществе, где существование и общая безопасность зависели от преданности всех общественному делу, не могло быть монархического неограниченного правления, в роде того, какое выработалось у земледельческих населений, прикрепленных к почве. Слово «король» не переводимо на индейский язык, потому что самое понятие, соответствующее этому слову, совершенно чуждо краснокожим: их главарь или предводитель есть не что иное, как «первый между равными», товарищ, на которого они всего более рассчитывают в случае опасности, либо по причине его личных достоинств и заслуг, либо за чародейскую силу, связанную с его родом или с его именем. Но дух исключительного патриотизма в отношении клана точно также не позволяет им понять идею «республики», как не понимают они идею «монархии». Они гордятся благородством своего имени, своей родовитостью не меньше английского лорда или испанского гранда: гордость клана, обладание отемом, этим своего рода гербом, радость принадлежать к грозному племени дотого опьяняют индейца, что он относится с высокомерным презрением ко всякому иноплеменнику: «Бобр» с пренебрежением смотрит на «Оленя», а этот последний не иначе, как с чувством отвращения, говорит о «Лисице». Символ, выбранный каждой группой, есть в одно и то же время знак единения для её членов и знак ненависти к чужаку.

Отчужденность семей, объединяемых одним и тем же отемом, не способствует сохранению чистоты происхождения. Члены родового союза, будучи братьями и сестрами, не должны вступать в брак между собой; в большинстве племен на подобный союз смотрели как бы на кровосмешение; следовательно, молодой воин должен искать себе жену вне клана, даже в каком-нибудь племени, отличном по происхождению и по языку. С другой стороны, когда группа уменьшается численно, вследствие эпидемии, голода или войны, она может пополняться и обновляться вступлением в большую семью приемных детей, даже пленников. Новоприбывшие члены дают племени ту же восторженную любовь, ту же геройскую преданность, как и его собственные сыны по плоти и крови. Очень редко случается, чтобы возникали споры между членами клана. Все эти гордые люди уважают гордость ближнего; всегда справедливые, они, кроме того, деликатны и скромны; в хижинах или палатках, обитаемых несколькими жильцами, каждый в точности соблюдает желаемые расстояния; вещи, вообще не многочисленные, которые индеец считает «своей собственностью», никто никогда не тронет с места, где они оставлены владельцем. Правила вежливости, очень строгия и сложные, исполняются, тем не менее, с педантической пунктуальностью. Принято, чтобы имущий делился со своими собратьями: однако, последние не имеют права взять что-либо без приглашения, и иной скорей умрет с голода в палатке, наполненной съестными припасами, чем позволит себе дотронуться до них в отсутствие хозяина. И, однако, эти самые люди, отличающиеся такой строгой честностью и такой утонченной вежливостью, обладают вместе с тем веселым характером, любят посмеяться и поболтать: иностранцы, имевшие счастье впервые быть принятыми в качестве братьев теми, которых они видели бесстрастными и непроницаемыми, не надивятся при виде чрезвычайной перемены, происходящей с этими гордыми и суровыми воинами. В то время, как американские пионеры, привыкшие позволять себе всякия несправедливости в отношении туземцев, вызывая тем со стороны последних вероломство и жестокость, повторяют свою поговорку: «индеец хорош только убитый!»—миссионеры, живущие среди них, канадские странствующие торговцы, вступающие с ними даже в родственные связи через браки, являются, напротив, восторженными друзьями и хвалителями краснокожих, которых они называют «добродушнейшими и справедливейшими из людей».

Племена, деморализованные поражением, бегством, последовательными изгнаниями и растлевающим влиянием азартных игр, пьянства, нищенства, мало уже заботятся о своей будущности; но в ту эпоху, когда они ещё сохраняли гордость и надежду, одною из главных забот общины было воспитание детей. Впрочем, воспитание это делалось без труда, благодаря жизни на открытом воздухе и простоте быта. Очень искусные в приручении животных, потому что они знают их привычки и потребности, индейцы не менее искусны в воспитании своих детей, которые должны заменить их, как опоры и защитники племени. Первое физическое воспитание, даваемое матерью, составляет уже прекрасную подготовку к развитию геройских качеств. Может-быть, и родила-то она в лесу, без помощи матроны или подруги, и ей пришлось нести новорожденного в становище издалека, через болота и холмы; может-быть даже, она несла одной рукой свое детище, а другой—вязанку хвороста или корзинку собранных плодов. Но как ни тяжело её собственное существование, она умеет усладить жизнь своему младенцу; из кусков материи, пуха и мха она устраивает ему мягкую и в то же время гигиеническую колыбельку, где ребенок сохраняет нормальное положение членов и чистоту тела, и которую мать может носить привязанною на спине всюду, куда её призывает работа. Кормление грудью продолжается больше года; ребенок уже силен, когда его пускают с другими за ограду селения. Вскоре у него появляется свой колчан и стрелы, он упражняется в попадании в цель, скачет и прыгает, пробует догонять животных на бегу; изучает повадки зверей, подражая им; он подкрадывается как ласка, бегает как волк, выпрямляется как медведь: уже охотник, он принимает участие в маленьких экспедициях, вместе с товарищами-сверстниками.

Но как ни ловок, как ни силен, как ни храбр стал возмужавший юноша, он хорошо знает, что может вступить в собрание мужей и заслужить имя воина не прежде, как показав силу выносливости, к которой он способен. Поэтому он сам просит подвергнуть его испытанию, которое сделает его равным мужчинам, и испытание это ужасно: родители хорошо знают это, но ещё больше, чем другие индейцы, они хотят, чтобы их сын, дитя племени, с честию вступил в свою новую жизнь воина. Нет пытки, которой бы, смотря по различным преданиям и местностям, не подвергали кандидатов на экзамен возмужалости: продолжительный голод, выставление нагого тела жалам насекомых, суровому холоду и солнопеку, глубокие порезы и раны, вытягивание членов большими тяжестями или клещами, подвешивание за волоса или за кожу, наконец, брань и оскорбления—таковы страдания, которые заставляют переносить кандидатов в эти дни искуса, и часто жертвы предпочитают лучше умереть, чем просить пощады. Белые, принятые по дружбе в лоно племени, также должны выдержать испытание, приобрести себе «индейскую плоть». Кушинг, допущенный в среду зуньи, в их орден Лука, сильно рисковал поплатиться жизнью, проводя ночи, почти неодетый, на холоде, ветре и дожде.

Раз юноша признан достойным занять место между мужчинами, в совете или на войне, он становится равным всем, и никто из его братьев по клану не позволит себе бросить ему в лицо укор или обидное слово за какой-нибудь факт его поведения: он доказал, что он мужчина, и все смотрят на него как на такового. Коллективная власть племени могла бы наложить на него кару лишь в исключительно важных обстоятельствах, когда бы поступок его угрожал общественной безопасности. Тогда старики собираются на совет, и приговор их может оказаться тем более строгим, чем реже представляются случаи для его произнесения: в случае осуждения виновный приговаривается к изгнанию или смерти. В прежнее, относительно недавнее, время, пока судебная практика и нравы белых ещё не внесли перемены в их правосознание, индейцы относились с безусловным уважением к решениям судов. Так, не было случая, чтобы крикский воин, обвиняемый в поступке, за который грозила смертная казнь, не явился на суд по первому вызову. Если обвинение подтверждалось, подсудимого приговаривали к смерти, с тем, чтобы казнь была совершена после пяти возвратов солнца, затем его отпускали. Один, без всякой стражи, он возвращался домой, чтобы провести последние дни жизни в кругу своих близких и, когда наступал роковой час, он сам становился у смертного столба. Ни один индеец не унизился бы до такого позора, чтобы осквернить свой отем, уклоняясь от исполнения приговора или самовольно отдаляя срок, назначенный судьями.

Как ни велика их сила духа пред лицом опасности или страданий, индейцы тем не менее остаются детьми во многих отношениях. Так, молодой человек предается всем излишествам своего жизнерадостного настроения, всему кокетству, свойственному его возрасту. Бывали случаи, что воин, обезображенный оспой, лишал себя жизни, чтобы избегнуть стыда своего уродства. Ум туземцев необыкновенно изобретателен по части придумывания новых и резко бросающихся в глаза украшений для костюма и шевелюры; разнообразие цветов, в которые они окрашивают себе лицо, бесконечно: иногда окраска одной стороны физиономии составляет полный контраст с окраской другой: один глаз кажется потухшим, тогда как другой ярко блестит; одна щека сияет, как солнце, другая вся черная, сливается с волосами. Часто они меняют рисунки, подражая фазам луны в её последовательных видах. Обыкновенно загрунтовку составляет ярко-красная краска, цвет радости и силы, цвет, символизирующий расу, и на этот грунт наносятся другие цвета: желтый, синий, с разными оттенками, в форме пятен, звезд, крестов или полос. Впрочем, каждое новое обстоятельство вызывает перемену украшения, более радостную или более мрачную. Европеец, живущий среди индейцев, придерживающихся ещё старой моды, так привыкает к причудливо раскрашенным физиономиям этих людей, что бывает не мало удивлен, когда ему случится увидеть у кого-нибудь из них натуральное лицо: последнее принимает тогда вид привидения, без сомнения, подобный тому, за который европейцы получили обыкновенное у индейцев название «бледнолицых».

Старики и женщины тоже красятся в торжественные праздники, но единственно для соблюдения приличий; только юноши имеют страсть прихорашиваться размалевыванием себя, из желания нравиться молодым девушкам. Но раз женщина завоевана, для обоих супругов начинается серьезная жизнь, и в разделении между ними труда более легкая доля не та, которая достается жене или женам—многоженство не воспрещается нравами. Мужчина взял на себя сопряженную с опасностями часть общих интересов—охоту и войну; он оставил за собою также участие в советах общины: он учится говорить и выражается очень метко и картинно; некоторые примеры его образного красноречия, переданные историками, отличаются замечательным совершенством. Он может, кроме того, заниматься украшением своего оружия, раскрашиванием или вышиванием свой одежды, но все тяжелые работы, всё домашнее хозяйство лежат на женщине: она пашет землю, сеет хлеб и собирает жатву; она принимает продукты охоты и утилизирует все части убитого зверя: мясо—для приготовления пищи, нервы и жилы—для культуры и выделки охотничьих снарядов, кости—для различных надобностей домашнего обихода, кожу—для шитья одежды и обуви, мокассинов. Несмотря на этот тяжелый труд, женщины не забывают уделять часть добычи своим детям, делая для них ожерелья, погремушки и свистульки, тележки, куклы.

Индеец полагает свою гордость в том, чтобы хорошо умереть, не только тогда, когда его постигнет насильственная смерть пред лицом врага, но также и тогда, когда преклонный возраст или болезнь обрекают его на бесславное угасание среди своих близких. Подобно смертельно раненому животному, он ищет какой-нибудь темный уголок, чтобы уснуть на веки. В некоторых племенах, где борьба за существование была исключительно трудна по причине суровости климата или недостатка дичи, у сиуксов, например, старики сами просили смерти, и по чувству сыновней любви их собственные дети умерщвляли их, желая, чтобы они переселились из этой юдоли плача в мир духов, где страдание неизвестно. Для людей, твердо верящих в будущую жизнь, подобное убийство было высшим доказательством родственной привязанности. У индейцев, как у большинства младенческих народов, погребальные церемонии сопровождались беседами с умершим и снабжением его оружием и провизией для дальнего пути. «Змеиные» индейцы даже убивали любимого коня скончавшагося вождя, и даже его жену, для того, чтобы ему не пришлось в одиночестве совершать путь в страну духов. Индианка племени оджибуэ, когда смерть похитит у неё грудного младенца, тотчас же делает куклу, надевает на неё платье умершего ребенка и украшает ей голову любимой маленькой шевелюрой, убранной лентами: кукла эта, которую горюющая мать называет своей «грустью», напоминает ей дорогое существо, которого она лишилась; она кладет её в колыбельку, кропит её каплями своего молока, носит на руках, поручает другим детям прогуливать её; так сохраняет она это чучело несколько месяцев, даже целый год, до тех пор, пока бедный умерший малютка, по её мнению, подростет настолько, что может уже один найти дорогу в рай.

Но смерть—великая тайна; несмотря на свою веру в бессмертие души, переживающие, тем не менее, инстинктивно привязаны к жизни, и когда болезнь постигнет молодого и сохранившего силы человека, они энергично борются с ней, стараясь запугать злого духа, который приходит с того света, чтобы вербовать себе товарищей. Собравшиеся колдуны отчаянно бьют в барабаны и оглашают воздух криками. Если им не удалось прогнать привидение, и оно схватило последний вздох подстерегаемого больного, труп тотчас же уносят, не через дверь, а через дыру, нарочно проделанную в стене, затем самую хижину разрушают до основания и утаптывают землю, где она стояла, чтобы изгладить всякие следы прежнего жилища; в новом жилье очаг зажигается девственной искрой, взятой из очага здоровой семьи, и со всех сторон сбегаются утешители отгонять своими песнями и рассказами страшную мысль о смерти.

Память предков тесно связана с религиозными понятиями индейцев: вполне естественно, что они обращали взоры к своим предшественникам, чтобы узнать от них тайны неведомого мира. Так как идея смерти ускользала от человека, то жизнь должна была продолжаться и за гробом; но чувства ненависти или страха, удивления или любви должны были сохраняться также и у переживших, и таким-то образом мертвые были производимы в добрых или злых гениев, в покровителей или демонов; иногда они становились отемами племени: два мира, естественный и сверх-естественный, беспрестанно перемешивались. Однако, это неизвестное будущей жизни, которое фантазия краснокожих облекала в определенные формы, составляет лишь небольшую часть тайны вещей; они должны были пытаться объяснить также окружающую природу и в своем младенческом неведении могли делать это не иначе, как легендарно: всё принимало жизнь в их глазах, для того, чтобы благоприятствовать или вредить им. Всякое живое существо, всякий незнакомый предмет, всякое непонятное явление были для них, как вообще для всех «первобытных» людей, духом, «целебным средством», т.е. силой, постоянно действующей для добра или для зла.

Живой человек также, как и мертвый, мог сделаться для индейца предметом суеверного культа. Краснокожий почитал меду или колдуна, приписывавшего себе знание тайн природы; он почитал также храбреца, не боявшагося смерти, и этим почитанием храбрости объясняются, между прочим, акты религиозного людоедства, часто упоминаемые путешественниками: ещё недавно один сиукский вождь, знаменитый Sitting Bull, или «Сидящий Бык», вскрывал грудь у федеральных офицеров, геройски павших на поле битвы, и пожирал их сердце, для того, чтобы питать свою храбрость храбростью своих врагов. Индейский охотник оказывает подобное же уважение медведю, которого он одолел. Так, туземцы племени миами запрещали женщинам, ещё не имевшим детей, вкушать этого священного мяса и старательно отгоняли собак, из опасения, чтобы они не лизали кровь убитого зверя или не утащили его кость; останки эти тщательно зарывались в землю или сжигались, а шкуру медведя, с окрашенной в зеленый цвет мордой, вешали на столб, вокруг которого собирались воины, чтобы обеспечить себе покровительство и помощь покойника в болезнях и предприятиях. Кроме того, каждое племя специально чтило животное, служившее ему отемом, и которое оно называло своим отцем; наконец, таинственный змей, ползающий в траве и исчезающий под землей, есть одно из существ, имя которых всего чаще упоминается в песнях и легендах. Пищевые растения также составляют предмет почитания: краснокожие взывают к духам хлеба, бобов, гороха, тыкв. Огонь, варящий пищу и согревающий озябших и недомогающих, тоже получает приношения: охотник бросает в пламя несколько капель жиру, несколько волокон мускула убитого животного. Даже оружие и орудия, долго служившие, считаются как бы одаренными жизнью и становятся домашними гениями.

Но особенно чествуются явления природы—радуга, буря, облака, свет небесных тел. Многие народцы, между прочим, исчезнувшее племя начезов, ставили все акты своей жизни в тесную связь с правильным движением дневного светила: самый ритм их существования был продолжительным поклонением огню. Каждое утро великий жрец приветствовал восходящее солнце от имени своего народа, он протягивал к нему свою трубку и указывал путь, известный наперед, которым оно должно следовать по небу. Главные празднества пуэблосов и других индейцев Новой Мексики и Аризоны совершаются также в честь солнца. У «Плоскоголовых» ему приносились даже кровавые жертвы: самая мужественная женщина племени приносила в жертву кусок своего тела, вырезанный из груди, и сын вождя должен был немедленно последовать её примеру. Пляски, акты религиозные по преимуществу, имеют по большей части астрономический характер; культ солнца проявляется также в тех рисунках, которыми индейские художники украшают свои парадные одежды, кожаные палатки, стволы деревьев и стены скал. Священная трубка мира, окрашенная в голубой цвет и усаженная разноцветными перьями, которую протягивали между сражающимися, чтобы прекратить войну, казалась всем образом чистого неба и солнца. Протянутая поочередно на все четыре стороны горизонта, она осеняла землю большим крестом и располагала её в пользу людских предприятий.

Все эти гении, все эти силы земные и небесные сливались в одном высшем и таинственном существе. Имя Маниту, которое перевели словом «Великий Дух», кажется, гораздо точнее было бы передать словом «Неизвестное». Первые миссионеры, католические или протестантские, посетившие альгонкинские племена на берегах Великих озер или в лесах Новой Англии, изучали этих новых людей с предвзятыми идеями: одни искали в религии туземцев следы иудейства или даже древне-христианского откровения; другие видели в ней дело дьявола, вечного искусителя, и заранее клеймили слова и поступки аборигенов именем богохульства и осквернения святыни: по одной нелепой гипотезе, которая постепенно приобрела почти силу догмата, краснокожие считались исчадиями сатаны от сожительства его с ведьмами. Тем не менее, индейцы не уступали пуританам по серьезности жизни и почитанию сверхъестественного. Благоговение составляет одну из отличительных черт краснокожого: ни в одном из его наречий нет непочтительных выражений по адресу духов маниту; когда он ругается, он заимствует грубые слова из английского или французского языка. В эпоху прибытия европейцев в Северную Америку индейцы-охотники, вероятно, имели храмы, как их имеют поныне пуэблосы Новой Мексики; по крайней мере, они воздвигали священные холмы, и до сих пор ещё существуют святые места, которые индейцы, занятые каким-нибудь мирским делом, каковы охота или рыбная ловля, всегда почтительно обходят. Трудно доступные скалы, островки среди озер, защищенные волнами и бурями, были страшными местами, на которые смотрели как на обиталище духов. Таковы, между прочим, были Большой Манитулин на озере Гурон, Мишиллимакинак и острова Маниту на озере Мичиган.

Так же, как на бассейне св. Лаврентия, самая многочисленная семья племен в нынешней территории Предмиссисипья была та, которой французы дали название «альгонкинов». Первенствующая нация этой альгонкинской семьи, ленни-лепап, или «первобытные люди», обитали по берегам рек Делавар и Шуйлькиль, входящих ныне в состав штатов Пенсильвания и Нью-Джерсей; вокруг главного племени были рассеяны многочисленные народцы, называвшие себя «детьми» или «племянниками» ленни-ленапов; их встречали от Лабрадора до северных лиманов Георгии, от берегов бухты Чизапик до реки Монахов, в штате Иова, на пространстве около трех миллионов квадр. миль; впрочем, эта громадная территория была разделена с племенами других этнических корней. Микмаки и эчемины, или «люди лодок», обитали на северо-востоке, в области фиордов, вместе с абенаками, или «народом утренней зари»; массачузеты, наррагансеты, пекводы, могикане, мангаттане и другие кланы, имена которых сохранились в названиях штатов, округов или городов Новой Англии и Нью-Йорка, господствовали в этой части поморья и на берегах реки Гудсон. К югу от ленни-ленапов жили поугаттаны, аккомаки и памлико, тогда как в области Аллеганских гор по территориям охоты, от Южной Каролины до Кентукки, кочевали преимущественно шаунисы, или «южане». К югу от Великих озер, оттавяне, миамисы и потаватомисы, иллинойсы, с их подплеменами: каскаскиа, какокиа, пеориа, далее «водопадные» индейцы (Saulteux), или оджибуэ на Верхнем озере, меномонисы по берегам Зеленой бухты, маскутины, или «степняки», в Миссисипской долине, киккапусы, соки и «Лисицы» в Висконсине и Замиссисипье—все эти народцы также принадлежали к обширной альгонкинской семье. Язык ленни-ленапов, типический идиом альгонкинского корня, есть один из тех, которые обыкновенно приводят как пример американских полисинтетических диалектов, где слова склеиваются в очень длинные многосложные выражения, при чем каждый слог прежде был особым словом, более или менее видоизмененным при агглютинации, и получают свой окончательный смысл по своему относительному положению. Большинство индейских слов, перешедших в европейские языки, происходят из того или другого наречия альгонкинов; таковы имена: «маниту», применяемое к силам природы, «сагамор» или «сашем», употребляемое для обозначения главарей или предводителей племени.

Большая семья иендатов или вайандотов, представляемая в Канаде гуронами и ирокезами, имела также обширные области кочевки на юге от Великих озер. Когда гуроны были прогнаны своими соплеменниками из «междуморья», сделавшагося ныне провинцией Онтарио, часть их ушла за Верхнее озеро и кочевала в лесах и степях, посещавшихся также индейцами оджибуэ; другие направились на юг, в местности, лежащие на водоразделе между покатостью Великих озер и бассейном реки Огайо: от берегов озера Эри до берегов Миссисипи всюду были рассеяны гуронские роды, впрочем, носившие различные названия. Кланы этого племени существовали даже, может-быть, с отдаленных времен, в приморской полосе Виргинии и в низменных землях Северной Королины: таковы шованы, ноттоваи и знаменитые тускароры, которые впоследствии вернулись на север и примкнули к союзу ирокезов.

Эти последние, игравшие первенствующую роль в новейшей истории Северной Америки, были бесспорными хозяевами в территории, заключающейся между Зелеными горами, озером Эри и областью истоков рек Огайо, Делавара и Сусквеганны; кроме того, страх, который внушало их имя, распространялся далеко за пределы их звероловной территории; многие племена в других расах и в их собственной повиновались их приказаниям; так, они командовали, между прочим, народами Новой Англии, и когда Вильям Пенн проник в землю альгонкинов племени делавар, эти последние уже отказались от права противиться требованиям ирокезов: хотя делаварцы называли себя менгве, т.е. «людьми по преимуществу», однако, они должны были признать, что в сравнении с своими победителями они сделались «женщинами». Но не для одних только своих родичей ирокезы были грозными врагами: «бледнолицые» тоже боялись их, и не без основания. Занимая промежуточное пространство между территориями, колонизованными французами и англичанами, эти индейцы поддерживали равновесие между владениями двух европейских наций и, может-быть, именно выгоде иметь их своими союзниками англичане были обязаны своим окончательным торжеством: договариваясь с Великобританией, как держава с державой, они заставляли строго уважать их границу, обозначенную водораздельной областью Сусквеганны и Огайо. Военная сила ирокезов происходила главным образом от соединения их в союз «наций», независимых в отношении своего внутреннего управления и солидарных для борьбы против общего врага. Американцы хотели видеть в этой лиге образец, который в их собственной конституции дает равные права каждому отдельному гражданину и каждому штату, как коллективным личностям. «Пять наций», потомки которых существуют ещё поныне, обитая в той же стране, где жили их предки, были племена: могавк, онеида, онондага, каюга и сенека, к которым с 1715 г. присоединилась шестая нация—тускарора. Поэтому имена «Пять» или «Шесть наций» применяются одинаково к победоносной лиге ирокезов. Сами туземцы называли этот союз Годеносони, т.е. «Люди Длинной Хижины», намекая тем на свою общую жизнь в большой конфедерации.

Черокезы, или «Любимый народ», отличающиеся от альгонкинов и иендатов, составляли особую этническую группу. Это были горцы, жившие сотнями отдельных кланов в верхних долинах Аппалахских гор, как на восточном склоне, так и на западных скатах и в равнинах Тенесси, до порогов Мускль-Шольс. Обитая в одной из прекраснейших стран Америки, где каждая местность имеет свои разнообразные леса, холмы, скалы, плодородные бассейны, текущие воды, черокезы были одним из наиболее оседлых индейских населений: они имели постоянные хижины и возделанные поля. Когда они должны были покинуть родину, вытесненные белыми за Миссисипи, они не упали духом и сохранили преимущество, которое давала им давняя цивилизация над другими индейцами, и теперь ещё их считают первой из цивилизованных наций между потомками аборигенов.

Почти вся часть Предмиссисипья, не занятая альгонкинами, иендатами и черокезами, принадлежала индейцам мускогского происхождения, разделявшимся на следующие племена: мобили, которые оставили свое имя бухте, находящейся в соседстве Миссисипской дельты; алибамоны, название которых сохранилось в имени большой реки Алабамы; чикасавы, жившие преимущественно в волнистых равнинах верхней Томбигби, но имевшие также становища на береговых утесах Миссисипи; крики или собственно мускоги, населявшие низменные равнины атлантического побережья, от мыса Фир, границы альгонкинов, до крайней оконечности Флориды; ямасси или саванны, о пребывании которых напоминают имена реки и большого города; семинолы, «дикие люди», удалившиеся на внутренние флоридские архипелаги, променяв земледелие на звероловство; наконец, между Алабамой и Миссисипи, чоктавы (чакта), приобревшие известность своими сношениями с французами Луизианы. Земледельцы, как и черокезы, и не промышлявшие охотой, они даже более приближались к состоянию цивилизации, сходному с состоянием современных обществ, так как во многих частях своей территории они жили большими селениями. У них мужчины помогали женщинам в обработке полей.

Что касается начезов (накше), соседей чоктавов и тоже прибрежных жителей Миссисипи, то они составляли особую нацию по языку, хотя очень близкую к алибамонам по образу жизни. Отличные земледельцы, они знали большое число пищевых растений и умели приготовлять из них вкусные яства, высоко ценившиеся всеми их соседями. Начезы были, может-быть, самой цивилизованной нацией на покатости, обращенной к Мексиканскому заливу, но самая эта цивилизация, давая им материальное довольство и даже богатство, облегчала образование аристократических классов, живших на счет народной массы «смердов». Главари начезов величались «королями Солнцами», как Людовик XIV, и когда они умирали, целая свита служителей должна была следовать за ними в могилу. Убивали также жену скончавшагося Солнца: оттого дворянство нации издало закон, воспрещавший девушкам их касты вступление в брак с вождями. Некоторые другие предмиссисипские племена, менее прославившиеся сравнительно с начезами, также были, повидимому, подобно этой последней нации, иного происхождения, чем господствовавшие в стране расы, альгонкины и иендаты, черокезы и мускоги. Таковы индейцы катавбасы и учисы, жившие среди иноязычных населений. Учисы, ныне уже несуществующие, принадлежали, может-быть, к атабасканской расе.

До недавнего времени самыми могущественными из индейских народцев, на западе от Миссисипи, были дакоты, давшие свое имя двум штатам северо-американской республики: это Naudouisses или Naudouissioux, «головорезы», как их называли старинные французские путешественники—название слишком длинное, существующее теперь уже только своей последней частью. Слово «Сиуксы» сделалось генерическим термином, которым обозначали всех краснокожих северной области Соединенных Штатов, между Миссисипи, Миссури и Скалистыми горами. Миссионер Шарль Рэмбо первый упоминает о сиуксах в 1642 г., но только в 1659 г. некоторым канадским странствующим торговцам случилось проживать среди этих туземцев. С того времени племена их часто меняли места обитания, даже прежде, чем напор колонистов оттеснил их к горам и к границам севера. Большинству нации дали название «Семи Советов», но к союзным племенам, известным под этим общим именем, разновременно присоединялись другие народцы того же происхождения. Одна из сиукских наций долго оставалась в стороне, именно виннебагосы, или «озерные», которые жили у озера того же имени, составлявшего прежде продолжение Зеленой бухты озера Мичиган, и которые впоследствии были переведены за реку Миссури, в Небраску.

Между родственными сиуксам нациями, которые со времени прибытия европейцев в Америку, повидимому, всегда обитали в равнинах Замиссисипья, одно из главных мест занимала нация омага или теджига, социальный строй которой, основательно изученный, считается типом индейского племени. Племена: гидатса; минетари, или «толстопузые», на верхнем Миссури; упсарока, или «Вороны», в предгорьях Скалистой цепи, почти постоянно воевавшие со своими сородичами, ассинибойнами на канадской границе; озадж на нижнем Миссури; иова, ото и миссури, канзас и арканзас, имена которых применяются и к рекам их области,—также принадлежали к семье сиуксов. Манданы, которых старинные французские путешественники называли «Mentons», но которые сами себя именуют намакаки, т.е. «людьми», также произошли от сиукского корня. Почти совершенно истребленное, кроме нескольких семей, оспенной эпидемией в 1837 г., племя это некогда было могущественным и одним из наиболее цивилизованных: манданы жили большими деревнями, и тщательно обработанные поля их тянулись далеко вдоль рек. Что касается степных племен пони («Волки»), аррапого и рикари, пользовавшихся очень дурной славой по причине их разбойничьих привычек, то их причисляют к разным расам—к сиуксам, шошонам и атабасканам. Презираемые, как воришки, всеми благородными племенами Запада, «Волки» были единственные туземцы, которых канадские меновые торговцы считали возможным подвергать, в виде наказания, обращению в рабство. Никакая другая нация не потерпела бы такого унижения.

Атабасканские племена, большинство которых, как показывает самое их имя, кочует на севере, в бассейне Атабаски, встречаются также и на юг от канадской границы. Почти все они, посещенные впервые канадскими торговцами, сохранили данные им французские названия: это Tetes-Plates или Flat-Heads («Плоскоголовые»), Pend’Oreilles («Серьгоносцы»), Nez-Perces («Проткнутые Носы»), Coeurs d’Alene («Скороходы»). Совокупность атабасканских племен этой группы обыкновенно обозначается общим именем «Селиш»: оно обнимает большую часть туземцев, живущих на юге от Британской Колумбии, между Каскадной цепью и главным хребтом Скалистых гор в бассейне р. Колумбия. Название «Плоскоголовые», присвоенное главному племени, может быть применено, даже в гораздо большей степени, ко всем другим народцам этой семьи, особенно к шинукам: мало найдется американских наций, которые бы так старались придать красу своей наружности посредством сдавливания черепа и введения украшений в ноздри, уши или губы.

Еще в половине настоящего столетия разноязычные племена были скучены в большом числе на узкой полосе побережья, у основания Каскадных гор, к северу и к югу от реки Колумбии: эта область ущелий, имеющая немало подобных себе горных лабиринтов и в Старом Свете, представляла своего рода западню, куда легко войти долиной Колумбии, но откуда трудно выйти; нигде в других местах Америки не существует подобного хаоса разнородных, чуждых племен. По Моргану, долина Колумбии была главным центром индейских переселений. Между этими разноязычными народцами некоторые атабасканского или тиннехского происхождения. другие примыкают к колумбийцам Ванкувера, иные, наконец, по мнению этнографов, принадлежат к тому же корню, как и шошоны. Индейцы Нисквалли, живущие на берегах залива Пэджет, родственны путкасам и, подобно им, питаются рыбой; племена клаллам, на мысе Флаттери, и кликетам, на горе Олимп, составляют часть той же этнической группы. Кламаты, также прибрежные жители, а прежде обитавшие в долине того же имени (Кламат), к югу от Колумбии, образуют особую группу населения и долгое время относились враждебно к белым,—отсюда и прозвище Rogues, или «Негодяи», данное им первыми англо-американскими колонистами Калифорнии: это тиннехи, также как гупасы, шастасы, модоки. Шинуки, у которых тоже существует обычай сдавливать череп новорожденным, как у их соседей «Плоскоголовых», кочуют в прибрежных долинах нижней Колумбии; они, повидимому, очень смешанной породы, причину чего, без сомнения, следует искать в их частых путешествиях, в качестве носильщиков и торговцев. Кроме своего собственного языка, они употребляли торговый жаргон, состоявший из нескольких сотен слов французского и английского происхождения: этот «франкский язык» долгое время был главным средством понимания для торговых сношений во всей области гор и рек между Аляской и испанскими миссиями. Шинуки и их соседи к своей животной пище, рыбе и дичи, примешивают много плодов, ягод и корней. В Калифорнии в шутку называют «шинукскими оливками» жолуди, которые эти индейцы складывают в яму (силос) и в течение одной зимы подвергают их действию мочи, чтобы придать им более пикантный вкус.

Группа шошонов обнимает племена Великого Бассейна и соседних гор. В эпоху прибытия европейцев восточные народцы обитали в бассейне Миссури, в нынешней области сиуксов, затем общее передвижение населений оттеснило их мало-по-малу к Скалистым горам и даже за главный хребет этой цепи. Собственно шошоны, или индейцы «Змеи» (Snake Indians), живут теперь в высоких равнинах, ограничиваемых на севере рекой Снэк-Ривер, которой они дали свое имя. Так же, как вагинашты, их западные соседи, обитающие в долинах Сиерры-Невады, шошоны ведут очень трудную жизнь на своих бесплодных землях и часто терпят голод. К этнической группе шошонов принадлежит большинство тех рахитических, уродливых и почти чернокожих индейцев равнин Калифорнии, которых называют Diggers, «землекопами», потому что они роют землю, либо для того, чтобы сделать себе логовище, либо для того, чтобы найти корни, служащие им пищей; но, кроме шошонов, и все остальные индейские расы представлены между этими несчастными, рыскающими и голодными, как волки. Наравне с шошонами, диггеры умеют плести корзины дотого плотные, что их можно наполнять водой; в этих же корзинах они кипетят воду, бросая туда накаленные камни.

Утахи (юты, уты), сообщившие свое имя одной из территорий северо-американской республики, также шошоны. Эти индейцы гор Вахсач не имеют той важности вида, которая считается отличительным признаком людей их расы; напротив, физиономия у них по большей части очень подвижная, и говорят они чрезвычайно быстро. Язык их, родственный языку мексиканских сонорцев, как и все другие шошонские диалекты,—один из самых благозвучных между наречиями краснокожих, но он уже сильно испорчен и содержит много слов испанских и английских; даже с соседними южными племенами, навахосами, они не могут объясняться иначе, как при помощи кастильского языка, более или менее правильного. Утахи—одни из самых искусных художников между краснокожими: почти в каждом утахском жилище на стенах нарисованы фигуры людей, животных, палатки и разные предметы, долженствующие изображать битвы или другие памятные события. Пах-утахи (пиуты, пах-уты), живущие южнее, на плоскогорьях и в ущельях, впадающих в долину Колорадо, принадлежат к той же группе, как и утахи; на совершенно бесплодных местностях они влачат такое же жалкое существование, как и диггеры, с которыми более счастливые индейцы смешивают их в одном общем чувстве презрения.

Команчи или паюни, т.е. «соседи», граничат с утахами, с восточной стороны, около истоков Колорадо; но главная масса их нации обитает гораздо южнее, на среднем течении Рио-Гранде и в долине реки Пекос. Команчи сродни шошонам и, также, как эти последние, говорят языком мексиканского типа; но порода их очень смешанного происхождения, так как команчи, подобно апачам, практиковали ремесло воинов и грабителей, делали набеги на их селения и захватывали в плен женщин и детей, т.е. жен и будущих товарищей по оружию. Поэтому между команчами встречается много индивидуумов, ничем не отличающихся от Воронов, Волков, навахосов или рикариев. На востоке команчи граничили с многочисленными техасскими нациями, которых встречали Кабеса-де-Вака, Кавелье-де-ла-Саль и другие путешественники-изследователи, и которые теперь уже исчезли. Каддосы, населявшие берега Красной реки в средней части её течения, вели торговлю, с одной стороны, с команчами, с другой—с начиточами накогдочами, аттакапами, или «людоедами», читимачами, на байю Теш, таэнсами, на Миссисипи, и заречными начезами: язык каддосов служил посредствующим говором для всех этих народцев, как шинукский диалект— для тихоокеанских наций.

Индейцы племени моки, на нижнем Колорадо, носящие уже мексиканский пончо, приближаются своими преданиями и образом жизни к туземным населениям Анагуака. Соседи их на западе и юго-западе в низовьях той же реки, мохавы (Mojaves, Mohaves), составляют особую этническую группу, вместе с юмами и кокопами, живущими по берегам речного лимана, с диегуньосами, жителями окрестностей Сан-Диего, с яки, обитателями Соноры, марикопами, населяющими берега реки Хила, и с гуалапаями, жителями северо-западных гор Аризоны. Мохавы и их сродичи по большей части среднего роста, хорошо сложены, коренасты; жилища их формой напоминают ульи: это деревянные срубы, прикрытые землей и имеющие всего только одно отверстие. Они возделывают аллювиальные земли, обсыхающие после спада воды в Колорадо, и сеют пшеницу, кукурузу, бобы, дыни и тыквы; кроме того, пищей им служат плоды особого вида акации, подвергаемые брожению, затем высушиваемые и растираемые в муку. Еще недавно мохавы испещряли окрестные скалы своими надписями, и г. Пинар утверждает, что они отлично знают смысл этих иероглифов и употребляют их доселе, остерегаясь, однако, объяснять их значение белым людям. Мохавские женщины татуируют себе нижнюю губу и груди.

Другие обитатели границы, пима, или пимосы, и папагосы очень походят на мохавов, хотя совершенно отличаются от них языком: они принадлежат к группе, представленной на мексиканской территории опатами. По большей части малорослые и хорошо сложенные, они имеют выдающийся лоб, тонкий нос, ласковый взор, светлый цвет лица, мягкое тело; однако, и между ними попадаются индейцы типа истого краснокожого, отличающиеся высоким ростом, более темным цветом кожи и орлиным носом. Язык их, очень благозвучный, состоит преимущественно из гласных, и гортанные звуки в нём неизвестны. Цивилизованные с незапамятных времен, пимосы умело обработывают свои земли и заботливо орошают их при помощи ирригационных каналов: гидравлические работы, сделанные их предками, могли бы служить образцом даже нынешним американцам; местами видны оросительные канавы, теперь засорившиеся, которые тянутся верст на двадцать, огибая холмы. Пимосы—народ, пришедший в упадок, и они сами знают это: по одному из их преданий, они были прогнаны из их жилищ каким-то свирепым племенем,—может-быть, апачами,—и должны были искать убежища в горах, но впоследствии вернулись, уже немногочисленные, чтобы увидать свою землю опустошенной и свои дворцы разрушенными: остатки построек, стоящие на холмах, casas grandes, описанные археологами, были жилищами их предков. В их территории, к северо-западу от Туксона, на холме, господствующем над долиной Хила, находится и «Casa Grande de Montezuma» (дворец Монтезумы), о котором упоминал иезуит Кино, в конце семнадцатого столетия, и от которого теперь остались одни стены. Впрочем, это имя «Монтезума» известно было только тем пимосам, которые находились в сношениях с испанцами или американцами. Их национальный герой, Монтезума современных легенд, назывался Сиуанно: во времена этого полубога пимосы, по их преданиям, благоденствовали, были богаты, жили в каменных домах и теснились в равнине, «словно муравьи в муравейнике».

Из всех туземных наций ни одна не была изучаема в это последнее время более тщательно, чем пуэблосы Новой Мексики, получившие это название от девятнадцати селений, по-испански pueblos, в которых они обитали. Форма их жилищ, древности, открытые в стране, легенды о Монтезуме, воспоминание об экспедициях, предпринимавшихся некогда в поисках за «Семью городами Сибола», наконец, социальный быт и религиозные верования и обряды этих туземцев заинтересовали ученых, и теперь мы имеем уже целую богатую литературу об этих обедневших народцах, которых считают этническим переходом между «кургано-строителями» и ацтеками. Пуэблосы живут по большей части вблизи берегов Рио-Гранде; однако, одно из наиболее известных племен, зуньи, обитают вдали от этой реки, около истоков Хилы, а племя моки, причисляемое многими к пуэблосам, живет в соседстве реки Колорадо, в северо-восточной Аризоне. В земле пуэблосов находили, с половины настоящего столетия, любопытные жилища «утесников», Cliffdwellers, которые гнездились на вершине крутых скал, или устраивали себе логовище в пещерах, естественных или искусственных, открывающихся на половине высоты утесов; взбирались они на эти с виду неприступные скалы при помощи длинных дубинок с боковыми зубьями, вонзавшимися в дыры, пробитые через размеренные промежутки на боках отвесной скалы. Самые странные из этих жилищ, в сравнении с которыми вершины самых круглых гор представляются легкодоступными, не имеют более обитателей; но у племени моки и теперь ещё есть деревни, построенные на mesas, или столообразных песчаниковых скалах, одиноко стоящих среди песчаного океана, почти без всякой растительности. Отвесные или представляющия лишь небольшие выступы стены круто вздымаются над равниной: снизу видишь нагнувшихся над пропастью индейцев, с любопытством разглядывающих чужеземца, или детей, играющих с козами на краю обрыва. Благодаря неприступности своего убежища, эти «утесники» всегда были гарантированы от нападений своих соседей грабителей, апачей или навахосов: опасная тропинка, легко обороняемая, есть единственный путь, которым можно добраться до их селения. Подобные жилища были тем более необходимы для моки, что религиозные предания этих туземцев запрещали им материальное сопротивление: им не дозволялось проливать человеческую кровь.

Самое имя «пуэблосы», данное испанцами индейским колониям на Рио-Гранде, доказывает, что в эпоху открытия Америки эти аборигены жили уже не на вершинах утесов, а в равнине, селениями,—в роде тех, в которых обитают их сородичи на полуострове Калифорнии и в северных провинциях Мексики. Эти «casas grandes» тоже представляют из себя настоящие крепости, так как наружные стены их, отвесные или с уступами, не имеют отверстий, и нужно взбираться на них по приставным лестницам, чтобы потом спуститься на крыши, террасы и во внутренние дворы, на которые обращены все кельи клана. Архитектура эта напоминает способ постройки, употребляемый племенем ургамма в Каср-эль-Муденни, в южном Тунисе: аналогичные условия существования естественно должны были привести туземцев к постройке сходных убежищ, служащих в одно и то же время местом пребывания и крепостью; некоторые из этих зданий заперты только с трех сторон строениями с вертикальными стенами, четвертая же сторона защищена небольшой выпуклой стеной. Полагают, что «утесники» Новой Мексики, вследствие постепенно увеличивавшейся сухости климата, вынуждены были сойти со своих скал и построить себе эти искусственные пещеры. Священная пляска ка-ка, практикуемая особенно у зуньи, но лишь в редких случаях, после продолжительных засух, придает некоторое вероятие этой гипотезе. Одни мужчины имеют право принимать участие в этом религиозном акте, но женщины представлены в нем замаскированными молодыми парнями в длинных черных париках. Одежда пляшущих голубого цвета, и главарь племени держит в руке горсть муки, которую понемногу разбрасывает на все четыре стороны, чтобы очаровать почву и вызвать рост посеянного зерна. В каждом здании пуэблосов имеется, около центральной его части, одно или несколько таинственных убежищ, estufas или «бань», в которых совершаются священные таинства, и которые украшены архаическими картинами, изображающими людей, звезды и цветки.

Прежде пуэблосы, подчиненные миссионерам, которые были в одно и то же время их главарями и наставниками, казались обращенными в католичество. Протестанты, пасторы и наставницы, также стараются обратить их в христианство; тем не менее, индейцы эти сохранили свою старую веру, и редкие путешественники белой расы, приобревшие их доверие или даже сделавшиеся их «посвященными братьями», как Кушинг и двое Менделиф, принимали участие в их религиозных обрядах, которые имеют натуралистический характер и относятся к культу змеи, к циклу времен года и возрастов жизни. В 1873 г. члены экспедиции Уилера проникли в эстуфы пуэблосов племени валлатоа, называемых испанцами хемесами, и убедились в языческой древности совершаемых там обрядов; однако, они повторяли, со слов своих испанских информаторов, что этот таинственный культ относится к Монтезуме, и что неугасимый огонь жертвенника горит в честь этого ацтекского государя, неизвестного пуэблосам. Разделение труда, которое английские экономисты всё ещё восхваляют как открытие новейшей индустрии, с незапамятных времен господствовало у индейцев пуэблос. Каждое племя, хотя совершенно независимое, соединено с другими племенами полной солидарностью интересов. Так, хемесы доставляли хлеб, кочити фабриковали глиняную посуду, другие выделывали ткани, а моки, поэты этих наций, слагали песни, военные и любовные.

Рядом с этими мирными индейцами, самыми цивилизованными во всей Америке к северу от Анагуака, жили отчаянные грабители, апачи,—липаны, хикарильясы, мескалеросы и другие,—атабасканцы, забравшиеся далеко от первоначальной родины и вынужденные бесплодием своего нового отечества прокармливаться насчет своих соседей, обитателей долин. Последним притоном этих хищников, до интернирования их по приказу федерального правительства, была сиерра Мецацаль, в центре Аризоны: в верхней долине Рио-Тонто, изрезанной крутыми оврагами, окруженной пещеристыми скалами, краснокожие воины незаметно прокрадывались из грота в грот, неуловимые и недосягаемые для американских солдат, в которых они метили наверняка. Другие атабасканцы, навахосы, происшедшие, по сказанию их легенды, из колоса кукурузы и обитающие на плоскогорьях между Рио-Гранде и Колорадо, сумели лучше апачей приспособиться к среде, чтобы жить не грабежом, а мирным трудом. Полуцивилизованные, они занимаются овцеводством, даже с большим успехом, чем их соседи испанцы, и из собираемой шерсти выделывают одеяла, по прочности и непромокаемости превосходящие все шерстяные ткани европейского производства. Кроме того, одеяла эти выкрашены в подобранные с большим вкусом яркие и прочные цвета, высоко ценимые иностранцами.

Может-быть, в эпоху открытия Новаго Света на нынешней территории Соединенных Штатов жили и другие нации, кроме перечисленных выше, так как с того времени нередко бывали ожесточенные войны между различными народцами, и кровопролитные побоища, изгнания, слияние гонимых племен с другими, принявшими их в свою среду, племенами следовали одно за другим в необъятной области, заключающейся между двумя океанами. Поэтому очень трудно было бы проследить за четыре последние столетия родословную туземцев и их четырехсот народцев, обозначаемых каждый многочисленными синонимами; невозможно также было бы указать с точностью для этих различных наций территорию, которую они занимали. Так, например, «Чернононогие» индейцы, получившие это прозвище от грязи, приставшей к их ногам во время перехода через ручьи и речки, были оттеснены с верховьев Миннесоты до самого Орегона; или другой пример, относящийся к недавнему прошлому: одно племя Продырявленных Носов переселилось, с женами и детьми, с берегов Колумбии на берега Миссури, за 2.500 километров от первоначального места жительства, сражаясь днем и продолжая бегство ночью.