V

Флора Перу соответствует его климату: кое-какие серые растения и тощий кустарник—в глинистых и каменистых землях береговой полосы; растительность, ещё редкая, но уже более обильная и более зеленая,—на высоких скатах западного склона, где сухой туман нижних равнин сменяется влажным туманом, даже дождями; большое разнообразие прозябаемых в между-андских областях, но с постепенным уменьшением в числе и в размерах по мере увеличения высоты; наконец, в монтанье,—баснословная плодовитость природы, проявляющаяся тысячами и тысячами видов, которые ещё далеко не все известны ботаникам. Климаты распределены последовательными поясами, как и в других андских странах, но с некоторыми пересечениями линий, происходящими от местных контрастов, свойства почвы, различия растительности. Между туземными растениями всего лучше представлены сложноцветные, особенно подсолнечники, характеристическое племя Нового Света; иногда горы издали кажутся окрашенными в золотисто-желтый цвет, что происходит от множества маргариток. Pajonales, или поля злаков, называемые также ichales, по имени трав или ichu, занимают обширные пространства на высоких плоскогорьях; смолистые деревца, называемые тола (boccharis), истинный тип общежительных растений, также покрывают огромные площади, а кактус giganton показывается почти до линии снегов. В этих областях тола составляет почти единственное растительное топливо, и его употребляют преимущественно для топки печей, тогда как в кухонном очаге горит такиа, высушенный кал ламы. По словам Вольфа, верхний предел лесов и кустарника понизился в исторические времена, вследствие пожаров, зажигаемых пастухами.

Кока (erythroxylon соса), которую часто описывали, как растение специально перуанское, принадлежит также к флоре Колумбии, хотя под другим именем; но это в Перу и в Боливии она впервые привлекла внимание ученых своими чудесными свойствами, и её собирают главным образом в монтанье Гуануко и Куско, на первых амазонских скатах: сбор производится через каждые два месяца. Быв долгое время предметом насмешек для европейцев, которые скептически относились к рассказам туземцев, кока,—хоха по-аймарски, «куст» по преимуществу,—в конце концов вошла в современную фармакопею, где она занимает почетное место. Жевание листа коки действительно заглушает голод и жажду на некоторое время; оно поддерживает рудокопа в его тяжелой работе под землей и помогает путешественнику, пустившемуся по горным проходам, противостоять гибельному действию горной болезни, soroche или veta; кроме того, кока представляет превосходное местное анестезирующее средство. При переходе через Анды, индейские носильщики всегда считают свои этапы кокадами (acullicos) или шариками коки, подобно тому, как в некоторых других странах измеряют время числом выкуренных трубок. На привычных тропах, места роздыха, где будет принята новая жвачка, известны наперед: по прибытии на привал, все поспешно сбрасывают свою ношу, и после короткого отдыха, приняв новую кокаду, снова энергически пускаются в путь. Действие каждого положенного за щеку шарика коки ощутительно, в среднем, около сорока минут, и считают, что добрый день пути с ношей весом в четыре арробы или 46 килограммов (около 3 пудов), требует от шести до восьми кокад. Индейцы кампа, на амазонской покатости, в случае сильной усталости, жуют кору одной лианы, называемой chumayo: они примешивают её к листьям коки, которую тоже ценят, но думают, что, для восстановления сил, им легче было бы обойтись без коки, чем без чумайо. Индейцы употребляют против легочных болезней одно снежное растение, гуаманрипу (cryptochacte andicola), ещё очень мало известное европейским врачам.

Подобно тому, как относительно коки, и о коре хинного дерева часто говорят, будто она была собираема специально в Перу, хотя первая cascarilla вывезена из Лохи, в Экуадоре, и хотя производство Боливии далеко превосходило производство Перу, пока плантации, разведенные непосредственно в различных странах мира, после путешествия Маркгама, в 1860 году, не переместили торговлю этим драгоценным продуктом. Долго думали, что хина—кора перуанского бальзамного дерева (myzoxylon peruiferum). Перуанский каучук, другой продукт девственных лесов, отличается от бразильского. Его добывают из syphcampylus, дерева высотой около 15 метров, которое содержит в изобилии молочный сок. Жидкость, получаемая посредством надрезов, сгущается от прикосновения лианы, называемой sachacamote, и дает тесто сероватого цвета, чернеющее на поверхности. Одно дерево в полной силе доставляет от 14 до 15 килограммов каучука,—количество, добывание которого обходится в лесу около 1 франка, и за которое на рынке Квито выручают от 50 до 60 франков. Деревья, подвергаемые этой операции выпускания сока, всегда высасываются на смерть, и говорят, что правильная культура и эксплоатация были бы невозможны, так как черви нападают на дерево при малейшем надрезе, и оно быстро загнивает. Отпрыски срубленных дерев можно эксплоатировать не ранее как через пятнадцать лет. Таким образом промысел перуанских caucheros (собирателей каучука)—существенно бродячий: они должны обходить леса в поисках новых дерев, тогда как бразильские seringuiiros, эксплоатируя одни и те же стволы дерева серинга лет двадцать подряд, представляют из себя оседлых промышленников. Между замечательными деревьями амазонских сельвасов указывают также tamai caspi (pithecolobium samam, Ernst), или «дерево дождя», которое ростет в окрестностях Мойобамба и достигает 18 метров в вышину. Оно поглощает влажность воздуха, особенно в сухую погоду, в таком большом количестве, что с листьев его постоянно капает вода, и земля вокруг дерева превращается в грязь.

Перуанская фауна, как и флора, повинуется климатическим условиям: очень богатая на покатости монтаньи, она бедна на океанской покатости и представляет наиболее оригинальный характер в между-андских областях, где виды, ограниченные в тесных пределах площадей обитания, ясно различаются между собой особенностями, определяемыми средой; Чуди перечисляет всего только 26 видов млекопитающих в области перуанских берегов. Из всех семейств четвероногих самое замечательное—это семья «американских верблюдов» (auchenia), к которой принадлежат лама, гуанако, альпака и вигонь. Самый знаменитый из этих carneros de la sierra, или «горных баранов»,—лама (точнее льяма), которую квичуане одомашнили со времен глубокой древности, так что теперь нигде не встречаются представители этой породы в диком состоянии: все они—товарищи человека. Их утилизируют почти единственно как вьючных животных; однако, на древних глиняных сосудах изображены индейцы, сидящие верхом на ламе. Самец, которого одного только и употребляют в качестве вьючного животного, несет, в среднем, кладь весом от 20 до 35 килограммов, и делает в дневной переход от 20 до 30 километров. Самки остаются исключительно в распоряжении женщин. Шерсть ламы служит для приготовления грубых материй, а кал её употребляется в виде топлива. Как ни скудна и редка трава мойтаньи, она достаточна для пропитания ламы. Индеец любит свою скотину, заботливо ухаживает за ней, часто даже оказывает ей большую привязанность, чем к членам своей семьи, жене или детям. Уллоа, всегда готовый умалить достоинства туземца, делает ему упрек за такое хорошее, «совершенно безразудное», как он выражается, обращение с этими домашними животными. Когда лама достигает возраста, в котором она может быть употребляема на работу, в честь её справляют праздник: её вводят в жилище семьи, наряжают в материи ярких цветов, украшают бахромой из шерсти, привязывают на голову хохлы из перьев, затем пляшут вокруг неё, с радостными восклицаниями. Впоследствии индеец никогда не ударит скотину, он правит ею только посвистыванием и соразмеряет свой шаг с её ходом: если бы животное испытало малейшее неудовольствие, оно легло бы на дороге, и ни просьбы, ни удары не заставили бы его подняться. В момент восхода солнца все ламы поворачиваются к показавшемуся на горизонте дневному светилу и приветствуют его появление коротким блеянием—«род поклонения, которое, может-быть, было не без влияния на религиозные инстинкты перуанцев». На этих унылых снежных и открытых всем ветрам плоскогорьях, лама, шествующая важной и спокойной поступью, грациозно покачивая свою длинную шею и с любопытством озирая местность своими большими черными глазами, кажется «единственным истинно счастливым существом». В низменностях, она тяготится, чахнет и умирает.

Вигонь, гуанако и альпака (пако у старинных писателей) живут ещё в диком состоянии, хотя удавалось их приручать совершенно. Утилизируют их руно, ценность которого бывает весьма различна, смотря по размерам стрижки, тонкости и цвету волоса. Гуанаковые меха очень ценятся, а из шерсти альпака выделывают материи необычайной легкости и замечательного блеска, которые европейские мануфактуристы имитируют, употребляя волокна различного происхождения. Инкам особенно нравилась шерсть вигони, и они считали этих животных своей исключительной собственностью. Охота производилась не иначе, как под их руководством. В известные эпохи, определявшиеся в зависимости от обилия дичи, королевские офицеры устраивали облавы, в которых принимало участие всё население округа, до пятидесяти или шестидесяти тысяч человек. Вооруженная рогатинами, толпа располагалась так, чтобы образовать цепь загонщиков, окружая местность, где должна была происходить охота. По данному сигналу, повторенному эхом от горы до горы, все шли к общему центру, за который выбиралась долина в форме котловины, и цепь, постепенно суживавшаяся, затем удвоенная и утроенная, запирала, наконец, всю дичь в непереходимую стену. Тогда делалась сортировка между тысячами и тысячами оцепленных зверей. Часть их убивали, косуль и гуанако, преимущественно самцов, и мясо и шкуры раздавали участникам облавы, но вигоней щадили: их только стригли, и после стрижки, ряды загонщиков расступались, и животным позволяли убегать.

В эпоху завоевания, вигони, защищаемые обычаем, бродили в нагорных областях несметными стадами; но испанцы так же мало щадили дичь, как и охотников, и пастбища скоро опустели: лам убивали тысячами, единственно ради удовольствия съесть их мозги. Однако, облавы доныне делаются ещё по старым обычаям там, где население состоит из первобытных индейцев. Только круги теперь теснее, и надо прибегать к хитрости, чтобы заставить животных войти в намеченную ограду, замыкая выходные ущелья веревочками, на которых качаются пучки шерсти. Но нынче уже не ограничиваются стрижкой изловленных вигоней: обыкновенно взрослых особей убивают и отпускают на волю только молодых, которых, впрочем, очень легко приручить: чрезвычайно кроткая домашняя вигонь следует за хозяином, как собака; но она мстительна и отвечает тем, кто её мучит, либо ляганьем, либо, всего чаще, выхаркиванием своей пережеванной пищи. Очевидно, единственное средство спасти различные породы семейства американских верблюдов—это сделать их, подобно ламе, товарищами человека: иначе охотники скоро истребят их окончательно.

Другие пушные звери живут в соседстве фирновых полей и даже выше предела вечных снегов, в углублениях скал: это грызуны, чинчилья (шиншилла) и вискача, из которых первая гораздо выше ценится меховщиками; вторая, немного крупнее, покрыта очень густой и очень мягкой, шелковистой шерстью; однако, за этого зверка платят слишком низкую цену, чтобы охотники особенно старались разыскивать его. К тому же поймать его не легко. Днем вискачи скрываются в своих норах; они выходят только с закатом солнца, чтобы усесться на корточках на верхушке скалы, подняв уши и поводя усами.

Фауна монтаньи, соответствующая бесконечному разнообразию растительности, заключает в себе почти все виды бразильской области, в её громадном протяжении, ограничиваемом на севере р. Ориноко, на юге—течением рио-де-ла-Плата. Мир птиц, который может свободно развиваться в этой области озер, болот, рек, pajonales и лесов, представлен сотнями видов, которые все находят себе подходящую среду и пищу: тенистое подлесье имеет свою особую пернатую фауну, отличающуюся скромностью наряда, тогда как верхния ветви, распускающие пышные цветы в ярком свете, дают убежище миллионам птиц с блестящим оперением. На покатости, обращенной к Тихому океану, другой контраст. Бесплодные склоны бедны пернатыми, и лазающие птицы, как, например, попугаи, приспособляя свой образ жизни к среде, столь отличной от восточных сельвасов, обитают в углублениях скал; даже один вид (conuras rupicola), живущий в ущельях, около Лимы,—исключительно пещерный. На пляжах, особенно в Гуачо, ловят раков миллионами; их можно бы ловить миллиардами. Вокруг скал и островков, выступающих из океана, в соседстве берега, рыбы кишмя-кишат, так что поверхность воды разбивается об них, как о подводные камни, и благодаря этому богатству океанской жизни воздушные птицы также кружатся мириадами: пингвины, буревестники, морские ласточки, чайки, пеликаны поднимаются подвижными тучами над островками и отлагают те кучи помета, которые рудокопы разрабатывают в виде каменоломни, чтобы нагружать корабли этим драгоценным удобрением.