VI
Преобладающие население Перу в наши дни, как и в эпоху завоевания, составляют квичуа. Это имя, означавшее, быть-может, «умеренный климат», служило вначале для обозначения обитаемых областей плоскогорья, в отличие от пустынной пуны снеговых гор; затем это географическое название было распространено на целую расу людей. По другой этимологии, слово квичуа значит «люди знающие», или «люди хорошо говорящие». Как бы то ни было, язык их господствует ещё между жителями Перу, подразделяясь, однако, на многие, сильно разнящиеся между собою, наречия: квичуа, обитатель Экуадора, не понимает туземца Южного Перу; произношение слов, очень мягкое в северных странах, становится гортанным в областях юга; к коренному языку примешиваются выражения испанские и аймарские. В Куско и окружающих сельских местностях, где туземцы всего дольше сопротивлялись нашествию иноземцев и отстаивали свою независимость, квичуанский язык сохранился в наиболее чистом виде. Перуанский диалект часто называли «языком инков», потому что последние употребляли его; но сами эти короли от кого научились ему, если не от нации, и не должно ли общее имя народа быть именем и его языка? При том же очень вероятно, что инки не только не хотели говорить одним языком с толпой, но, напротив, старались отличаться от неё выбором выражений, быть-может, даже несколько разнящимся сборником слов, ибо во всех странах мира высшие касты стремились отметить расстояние, отделяющее их от других сословий, формою речи. И действительно, старые летописи говорят, что двор в Куско имел свой специальный язык: Клементс Маркгам приводит многие слова, повидимому, соответствующие санскритским терминам, имеющим то же значение, и, кажется, склонен думать, что это совпадение свидетельствует об индуском происхождении прежних властителей Перу. Но, по их собственным словам, они пришли с островов и южных берегов озера Титикака, т.е. аймарской земли; не следует ли предположить, что аймарский диалект и был их природным языком?
Несмотря на все различия наречий и местных говоров, квичуанский язык господствовал некогда в Тагуанти-Суйю,—имя империи инков,—и им говорят ещё во всех наследовавших этому царству провинциях, принадлежащих теперь к республикам Экуадор, Перу, Боливия, Чили и Аргентина. Он был на западе Нового Света lengua general, соответствуя lengoa geral на востоке, тупи-гуарани, которым говорят в Бразилии, в Парагвае и в Корриентесе. Этот «общий языки» андских областей, которым говорят два миллиона людей, удержался во всех странах, где он был введен инками, и вдали от городов, в округах Сиерры, он не отступает перед захватами испанского языка; напротив, испанцы выучиваются квичуанскому диалекту и обыкновенно даже они говорят на нём у домашнего очага, прежде чем употреблять кастильскую речь; многие квичуанские слова, как пампа, лама, кондор, гуано, хина, вошли во всемирный язык цивилизованных народов. Конечно, не может быть сомнения, что язык латинского происхождения в конце концов останется победителем, ибо на его стороне правящие города, книги, газеты, всё движение современной цивилизации; но квичуанский язык энергично борется за сохранение своего существования. Он при том весьма замечателен и может быть рассматриваем как тип агглютинирующих идиомов Южной Америки. Чрезвычайно богатый, благодаря образованию составных слов, он обладает необыкновенной подвижностью, и малейшие оттенки очень легко на нём выражаются не флексиями корня, но различными приставками к словам. Подлежащее и дополнение включаются в глагол, и форма слова, употребленного в разговоре, показывает, кто такие собеседники.
Запас слов этого языка очень богат, как о том свидетельствуют словари, составленные миссионерами и ещё в текущем столетии—лингвистами, Маркгамом, Чуди, Миддендорфом: с 1560 по 1754 год было издано не менее десяти квичуанских грамматик и лексиконов, при чём девять из них—в Лиме. Кроме того, квичуанский язык имеет целую литературу. Различные манускрипты содержат версии старинной драмы Apu Ollantai, которая повествует об одной из феодальных войн империи инков; Маркгам открыл также трагедию, Usea Paucan, или «Любовь Золотого Цветка», которую миссионеры, к сожалению, переписали на испорченном языке, введя туда Пресвятую Деву Марию, ангелов и католические чудеса. Ещё и в наши дни новые сочинения прибавляются к старым. Не считая молитв, катехизисов, книг духовного содержания и сатирических песен, в которых испанский язык перемешан с квичуанским, туземцы часто слагают стихотворения, посвященные трауру, грусти или любви, называемые обыкновенно yaravis, но почти все они принадлежат к классу элегий, характеризуемых крайней меланхолией. Эти песни, которые индейцы поют под аккомпанимент жалобных звуков флейты quena, говорят больше, чем все рассказы историков, об ужасах завоевания и страданиях угнетенных. В какой другой стране, кроме квичуанской земли, матери укачивают своих младенцев, напевая, со слезами на глазах, эти полные отчаяния слова, которые Маркгам слышал в деревнях Аякучо?
«Мать родила меня в дожде и тумане,—чтобы плакать, как дождь, и разрываться как облака.—Ты родилась в колыбели печали,—говорила уже моя мать, давая мне грудь.—Дождь, буря, окутали меня,—когда я шла навстречу своему возлюбленному.—Скитаясь по свету,—я не нашла подобного себе горемыки!—Будь проклят день моего рождения.—Будь проклята ночь моего зачатия.—Проклята, проклята на веки!»
Перуанцы индейского происхождения, квичуа и родственные им племена, походят на ацтеков и других мексиканцев нагорья массивным строением корпуса, размерами грудной клетки, брахикефальной и пирамидальной формой черепа, ещё увеличиваемой прежде искусственным сдавливанием. Указывают на характерную) особенность расы, на присутствие в черепе междутемянной кости (os Incae), гораздо чаще встречающейся у квичуа, чем у европейцев. Цвет кожи у них вообще смуглый, черты лица круглые. Они робки и смирны, с очень развитым семейным чувством; но большинство их легко поддаются страсти к пьянству и проводят целые дни в диком исступлении, в неистовых завываниях и плясках; как все сыны рабов, они лишены сознания собственного достоинства и защищаются лестью, хитростью и ложью; они даже бывают жестоки и свирепы при случае. Дух почитания врожден квичуану: он повинуется безропотно, и если иногда возмущается против невыносимого гнета, то делает это не во имя своей попранной свободы, но из верности прежним властителям. Все индейские войны за освобождение предпринимались с целью восстановления прошлого. Раймонди рассказывает историю одного индейца с берегов рио-Санта, который, задумав отмстить своему приходскому священнику, начал с того, что снял с себя платье «христианина» и нарядился инком, прежде чем убить врага.
Квичуа и другие индейцы андских возвышенностей, несомненно, достигли очень высокой степени цивилизации уже за несколько веков до прихода европейцев. Думают даже, что самые замечательные памятники прибрежной области обязаны своим происхождением населениям, жившим в стране ранее квичуа: нет сомнения, что эти последние не были единственным народом, прогрессировавшим в искусствах, и что некоторые другие народы предшествовали им и соперничали с ними в культуре; но человеческий ум, слишком узкий, чтобы обнять всю совокупность исторических фактов, всегда резюмировал одним именем, именем народа или даже отдельного человека, целый период жизни наций. Перуанцы представляются нам огульно, во всё продолжение их существования, такими, какими они являлись в ту эпоху, когда испанское завоевание внезапно ниспровергло владычество инков. Надо думать, однако, что они находились тогда в полном упадке, так как их политическое состояние было состояние рабства: гений, проявляющийся прежде всего различными изобретениями, не мог развиваться при господстве режима, изгоняющего всякую личную инициативу.
Искусные гончары, квичуа выделывали разнообразные сосуды, воспроизводя в их формах фигуры человека и животных, символические или гротесковые. Они умели также утилизировать свои минеральные богатства: они плавили золото, серебро, медь, добывали ртуть; они спаивали металлы и приготовляли инструменты и оружие, но не пережили ещё медного века, не зная употребления железа. Их бумажные и шерстяные ткани были гораздо прочнее тех, которыми их ныне снабжают европейские мануфактуристы, и они красили их в самые яркие и долговечные цвета. Как инженеры, они созидали грандиозные сооружения. Не только в Сиерре, от Экуадора до Боливии, но также вблизи побережья видны ещё сотнями их постройки huacas, или гробницы, плотины и земляные насыпи, мосты, храмы и крепости. В виде примера этих монументальных зданий, можно указать на Ollantai-tambo, «дом «Ольянтая», прославленный самым драгоценным из литературных памятников Перу. На известковой скале, доминирующей с очень большой высоты над долиной Вилька-майо, к северо-востоку от Куско, высятся неоконченные стены цитадели, над сооружением которой тысячи людей работали впродолжении десяти лет. Огромные плиты гранита образуют выступ над постройками: другие каменные глыбы, слишком тяжелые, были оставлены на дороге от каменоломни, находившейся в десятке километров. Нельзя не удивляться громадности труда, который представляла переноска этих монолитов через реку с бешеным течением и по страшным скатам, изрезанным пропастями. Не меньшее удивление вызывает превосходная шлифовка этих каменных глыб, которых не коснулось железо, и которые нужно было полировать продолжительным трением другими камнями и жесткими травами с кремнистой кожицей.
Дороги и мосты также свидетельствуют о высокой степени цивилизации, до которой поднялись предки квичуа. В этом отношении они не имели равных себе в Новом Свете, кроме разве народа майя, а в Старом—они были превзойдены ещё только римлянами и китайцами. Проложенные по прямой линии, их дороги избегали только самых больших препятствий и пропастей, проходя по насыпям через болота, взбираясь на крутые склоны, врезываясь в толщу живой скалы. Шоссе, укрепленное слоем pilca, или бетона, выдерживало разрушительное действие морозов и дождей; размещенные через определенные расстояния дорожные сторожа должны были смотреть за исправностью пути и починять все повреждения; вдоль дороги были расположены загоны для лам, а на перевалах и трудных подъемах стояли тамбо (tampu), или убежища. Каменные мосты, из которых некоторые, монументального вида, сохранились ещё и поныне, пересекают узкия речки, а через широкие потоки и горные проходы были переброшены оройи, качели, колеблемые ветром. Нет сомнения, что внутри Сиерры Перу, лучше снабженное дорогами, было много доступнее, чем в наши дни: следовательно, за последние четыре столетия в этом отношении произошел регресс, несмотря на приток новой крови; но эти дороги, так хорошо комбинированные, сеть которых разветвлялась по всей древней империи, сделались в конце концов бесполезными для деятельной жизни нации; они были лишь орудием деспотизма, и скороходы, или chasqui, расставленные вдоль пути для того, чтобы поддерживать от Куско до Квито и от гор до моря постоянное почтовое сообщение, более быстрое, чем на коне,—служили только для передачи воли повелителя. Ни один подданный не имел права переселяться без разрешения: все квичуа должны были жить обязательно каждый в своем месте пребывания. Теперь железные дороги, поднимающиеся на высокие равнины, будут способствовать распространению идей; дело их будет несравненно важнее, чем дело прежних скороходов, а пароходы, совершающие рейсы вдоль берегов, будут играть в истории страны гораздо более видную роль, чем первые челны квичуа, однако уже весьма замечательные. Эти большие лодки, которые испанцы называли balsas, или «плотами», могли противустоять ударам морской волны, по свидетельству Руис-де-Эстрада, кормчего Франсиско Пизарро; конструкция их была очень солидная, а оснастка состояла из двойных мачт и широких квадратных парусов; они плавали вдоль берегов и отваживались даже пускаться в открытое море, из Трухильо к гавани Эсмеральдас, на пространстве по крайней мере в тысячу километров, до островов Галапагос.
Наука, в собственном смысле, была довольно развита у квичуа, так как их десятичная система счисления по точности равнялась нашей, и они умели наблюдать затмения и движение солнца по эклиптике; они делили год ровно на 365 суток. Они умели также передавать свои мысли при помощи петроглифов. Эти «писаные камни», изображающие животных, небесные светила, разные символические предметы и, вероятно, также знаки нумерации, встречаются во многих местах Перу, особенно на соседних с побережьем скалах, которые не обмываются дождями и не раскалываются от попеременного действия мороза и оттепели. Но до периода упадка умели ли квичуане писать, как это утверждали некоторые авторы? По словам Монте-Сикоса, которые, быть-может, были отголоском суровых проповедей современных ему инквизиторов, древние квичуа знали искусство письма, но один из властителей Перу, посоветовавшись с верховным божеством, объявил, что письмена были причиной всех пороков, всех национальных несчастий, и повелел, под страхом сожжения на костре, оставить это дьявольское изобретение. Такой внезапный шаг назад, совершившийся по королевскому приказу, был бы одним из самых удивительных событий в истории; поэтому нельзя допустить его, основываясь единственно на свидетельстве писателя, часто плохо осведомленного. Как бы то ни было, квичуа не умели писать в эпоху прибытия испанцев и в помощь своей памяти употребляли кипосы (quippu), т.е. шерстяные шнурки, узелки и цвета которых, красный, синий, белый, коричневый, различно скомбинированные, могли, подобно флагам на кораблях, обозначать события, излагать факты и даже самые простые мысли, давать результаты переписей. Миссионер-иезуит Акоста рассказывает, что старики в его время изображали звуки, раскладывая на земле разноцветные камешки: письмена этого рода воспроизводили молитвы, преподанные священниками, «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся»; индейцам достаточно было посмотреть на эти камни, чтобы припомнить слова. Кажется, что пешие курьеры, на которых перуанским правительством была возложена передача новостей или приказов, не носили при себе подобных шнурков с узелками, но должны были заучивать наизусть депешу, которую повторяли друг другу при сменах, до самого места назначения. И теперь ещё пастухи, рыбаки, работники на плантациях употребляют, для своего счетоводства, эти первобытные узелки, аналогичные счетным табличкам китайцев и биркам русских крестьян.
Квичуа составляли коммунистическую нацию, и, вероятно, их властители, инки, только узаконили эту форму общественной жизни, нисколько не способствовав, с своей стороны, её нарождению. Без сомнения, всякия нововведения обязательно приписывались различным особам королевской династии; но воли государя было недостаточно, чтобы создавать жизнь: он ограничивался тем, что законодательствовал относительно обычаев, чтобы извлекать из них выгоду. Земли были разделены на четыре равные части: одна—для работников и их семей, другая—для немощных, вдов и сирот, и две остальныя—для инки и для Солнца, для правительства политического и правительства духовного. Инка, в одно и то же время император и верховный жрец, был, следовательно, действительным владельцем половины национальной территории. Часть урожая, предназначенная специально для пропитания подданных, складывалась в общественные магазины, и каждый получал долю, соответственно своим потребностям; доля общинников-неработников также распределялась между имеющими на то право, при посредстве чиновников; что касается долей урожая, присвоенных инке и Солнцу, то они частью служили для наполнения житниц изобилия, запасы которых раздавались населению, в случае неурожая. Пахатная земля разделялась подворно, соразмерно числу членов семьи, считая двойное количество земли на каждого члена мужского пола, и полевые работы производились под наблюдением правительственных чиновников. Ленивого или упрямого работника подвергали публично наказанию плетью, но землю у него никогда не отнимали, так как в действительности она ему и не принадлежала. Кроме семян и жизненных припасов в случае голодовки, государство раздавало также каждые два года шерсть и кожу жителям возвышенностей и хлопок жителям жарких областей. Каждая семья должна была сама шить для себя платье и обувь, под наблюдением особых коммиссаров, и должна была добросовестно возвращать в общественные магазины все неизрасходованные остатки. Скот принадлежал всем: другими словами, администрация назначала пастухов и определяла условия убоя и, в известных случаях, раздачу мяса.
Все обычаи, все учреждения квичуа были таким образом преобразованы верховной властью в абсолютные законы, установившие окончательное порабощение нации этой «божественной» фамилии инков, основатель которой, Манко Капак, появился, будто бы, внезапно на одном из островов озера Титикака, если только он не упал с неба, как яйца, золотые, серебряные, медные, из которых вышли начальники, дворяне и простонародье, или если он не родился из океана, как божественный Виракоча (Пена Моря), по имени которого были названы испанские завоеватели, появившиеся, точно боги. После четырех или пяти веков «благодушного деспотизма», которому нация была подчинена, она в конце концов привыкла к навязанному ей режиму, а повиновение сделалось «слепым», как того требовали законы. Виновные в каком-нибудь преступлении или проступке в большинстве случаев приходили сами с повинной головой. Все подданные должны были нести военную службу, и всякое нарушение субординации наказывалось смертью. Национальная религия была обязательна для побежденных. Религиозные и гражданские праздники были урегулированы заранее; малейшее изменение в традиционном церемониале было бы более, чем преступлением. По крайней мере культ, также как общинное землепользование, напоминал времена, предшествовавшие владычеству инков, и относился всегда к астрономическим явлениям, движению небесных светил, временам года, жатвам. Солнце, оживляющее своими лучами угрюмую природу плоскогорий, было по преимуществу богом квичуа, тогда как юнкасы поклонялись в особенности Маме-Коче—«Матери Лагуне»,—волны которой, вздымаемые землетрясением, опустошали иногда их берега. Глава квичуанской религии был царской крови, «сын Солнца», и жрецы, которыми он командовал, мужчины и женщины, должны были оказывать ему безусловное повиновение; даже монастыри жриц были гаремами царя.
Ни в одной стране в мире нация не была разделена более иерархически: каждый человек имел свой номер по порядку; везде жители были пересчитаны и собраны в десятки, которые группировались по пяти, по десяти и по сто; каждая сотня людей имела своего сотника, каждая тысяча—своего капитана или тысяченачальника, и каждый вице-король четырех провинций, Северной, Южной, Восточной и Западной, знал в точности, сколько капитанов состоит у него на службе. Тайная полиция наблюдала за функционированием всей этой громадной машины. Государство определяло род воспитания, приличествующего детям того или другого класса. Только сыновья инков и «жалованные дворяне» должны были учиться наукам и искусствам, математике и астрономии, теологии, истории и праву, политике и военному искусству, музыке и поэзии; что касается детей плебеев, то их можно было обучать—мальчиков только обработке земли, приготовлению одежды, оружия и рабочих инструментов, а девочек—только тканью, стряпне и некоторым полевым работам; за всякое отступление детей от этого правила ответственность падала на отца. Брак был обязателен, и чиновники определяли время его заключения, подобно тому, как определялось время отбывания воинской повинности; они даже назначали брачущихся или, по крайней мере, воспрещали всякий союз вне семейной группы: брак у квичуа был существенно эндогамическим, и сам инка обязан был жениться на своей старшей сестре. Надзор распространялся на все обстоятельства жизни. Обывателю запрещено было запирать дверь своей хижины, дабы полицейский агент мог войти во всякое время. Ему запрещены были также всякия отлучки: если бы он покинул свою деревню или свой город, он очутился бы в положении бродяги, а бродяжество каралось смертью. Всякая покоренная нация немедленно была подчиняема общему режиму постоянного полицейского надзора и, как бы она ни была бедна, должна была платить подати. Каждому из подвластных народов была предписана специальная одежда и особая форма прически; более того,—осмотренные гробницы показывают, что изменения формы черепа представляли несколько постоянных типов для различных племен, и предполагают, что эти деформации были производимы по приказанию правителей. По этой гипотезе, высказанной несколькими старинными авторами, различные формы, которые придавали голове, удлиненная, сплюснутая, пирамидальная, откинутая назад, или сдавленная в поперечном направлении, имели целью изменить решительным образом характер и способности подданных. Если такова была мысль инков, которая многим новейшим физиологам кажется нелишенной основания, то операторы, сдавливавшие ещё мягкия кости ребенка, тем самым наперед определяли его будущую духовную жизнь.
Подобно тому, как некоторые современные ученые думали сделать из гипнотизма средство управлять, так вожди царства инков прибегали, как полагают, к уродованию черепа с целью порабощения целых наций! Это была бы одна из любопытнейших черт этого политического и общественного режима, который нашел среди историков восторженных поборников и который, казалось, предусматривал и заранее устранял всякия опасности, но которому не доставало великого рессурса личной инициативы. Горсть испанцев-разбойников совсем иного закала, чем покорные квичуа, явилась перед армиями Атагуальпы, так хорошо дисциплинированными,—Пизарро, схватив инку за расшитую мантию, стащил его с трона, и—империя разом рухнула!
Частное разрушение нации быстро последовало за падением царственных инков. Избиения, эпидемии, гибель посевов истребляли людей сотнями тысяч, даже миллионами, по словам летописцев; но главной причиной смертности были, конечно, новые экономические условия. Завоеватели полагали, что исполнили свой долг, обратив насильно индейцев в христианство, хотя и сомневались, чтобы у них была душа; они так же насильно заставляли их работать. Не только население обязано было платить подать, как её платили подданные инков: его принудили, кроме того, к отбыванию личной повинности, установив своего рода конскрипцию, mita, которая забирала последовательно всех способных к труду мужчин, с целью употреблять их для разработывания рудников; в первый же год службы половина закрепощенных рабочих изнемогла под тяжестью непосильного труда; вокруг рудных областей образовались пустыни, всё более и более расширявшиеся, и происходившая убыль должна была постоянно пополняться новым набором людей. Кого пощадила мита, тот подвергался неизбежному разорению, благодаря обременительным церковным налогам и repartimientos, т.е. обязательным покупкам предметов потребления: губернаторы, коррехидоры, пользуясь правом продажи и располагая силою, закабаляли потребителей посредством неоплатных долгов.
В первые времена испанской оккупации большое число индейцев искали спасения в бегстве. Летописи и народные предания единогласно говорят, что инки, сопровождаемые тысячами подданных, и унося с собой громадные количества драгоценных металлов, спасались от жестокости завоевателей, перейдя восточные Анды, чтобы искать убежища среди союзных племен в амазонских долинах. По словам легенды, эти беглецы водворились при слиянии рек Уальяги и Мараньона, где возник могущественный город Паитити, называемый также Юрак-Уаси, «Белый Дом», который народное воображение часто смешивало с дворцом Эль-Дорадо, т.е. «Золотого Царя». Возможно, что известная часть цивилизованных перуанцев бежала в восточные леса, чтобы сохранять там более или менее продолжительное время остатки культурного общества; рассказы многих миссионеров содержат некоторые указания на это переживание инков. Так сильна была вера в существование беглой династии прежних царей, что некий Хуан Сантос мог, в 1740 году, принять имя Атагуальпы, собрать вокруг себя чунчосов, т.е. «диких» различных племен, изгнать или перебить миссионеров и восстановить империю Эмин или Паитити, не страшась могущества Испании.
Что касается попыток к возмущению, проявлявшихся непосредственно в междуандских провинциях, то все они были заглушены в крови. Впрочем, одна из них, в 1780 году, угрожала опасностью господству завоевателей. Один потомок инков, Тупак-Амару, т.е. «Блистательный Уж», которому вице-короли пожаловали титул маркиза д’Оропеса, полагал, что наступил момент отвоевать трон своих предков. Не восставая «ни против Бога, ни против короля», он приказал вешать всех коррехидоров, отменил миту, обязательную покупку жизненных припасов, и в течение нескольких месяцев сделался повелителем большей части верхнего Перу; войска его образовали целую армию, возившую за собой даже пушки. Однако, он не мог устоять против регулярных сил, пришедших частью из Лимы, частью из Буэнос-Айреса; он был казнен в Куско, и индейские племена вернулись к повиновению. Тем не менее это восстание косвенно восторжествовало: повелители не осмелились восстановить repartimientos, а мита была значительно смягчена; она была совершенно отменена только во время войны за независимость. Креолы и метисы пытались тогда сблизиться с индейцами, чтобы отторгнуть их от королевской партии, но многие племена, между прочим иквичаносы, горцы, жившие в соседстве с Апуримаком, до конца сражались за испанцев.
В настоящее время квичуанская раса не встречается в чистом состоянии: в округе Уанкавелика она смешалась с уанкасами; в округе Уаманга, пли Аякучо, она поглотила уаманесов; в других местах она слилась с юнкасами и чаркасами; через иквичаносов она соединилась с антисами. Почти повсюду скрещенная с другими индейскими элементами, она имеет в своих жилах также несколько капель крови европейской, африканской, даже китайской. Не переделав её совершенно, испанский режим, однако, видоизменил её. Древний культ Солнца сменился новым, и современные идеи, поднимаясь из городов побережья на плоскогорья, проникают в апатичную по виду массу нации. Даже рыцарские романы, привезенные испанцами, увлекали туземцев, и епископы взывали к гражданским властям о воспрещении этого рода литературы в колониях Нового Света: подвиги Амадиса и Эспландиана вредили библейским рассказам. И другие влияния действуют, в свою очередь, на эти смешанные населения, в которых быстро теряются прежния различия первобытных племен и наций.
Кроме квичуа, населявших большую часть перуанской Сиерры, в некоторых округах обитали индейцы аймара, составляющие основу боливийской нации; вдоль морского берега, в «Жарких долинах», или Юнкас, сходных, по крайней мере, по температуре, с долинами Юнгас на восточной покатости Боливии, жили разные цивилизованные нации, обозначаемые общим именем «юнкас», как и вся страна, но резко отличавшиеся одна от другой и, вероятно, превосходившие квичуа степенью культуры и умственными способностями. Тем не менее, занимая узкий пояс, разделенный на несколько кусков бесплодными и пустынными областями, эти народы не могли устоять против войск, спускавшихся с гор, чтобы атаковать и покорять их одного за другим. Большая часть их древних укрепленных селений, которые и теперь ещё во множестве встречаются на прибрежных высотах, лепились на бесплодных скалах, лишенных источников. Юнкасы предпочитали ходить каждый день за водой вниз, в овраги, чем подвергать свои жилища возможности наводнения, рисковать заболеть лихорадкой в долине или подвергаться ещё более важной, опасности внезапного нападения врагов. Юнкасы оставили многочисленные сооружения, цитадели, храмы и huacas, «святые» некрополи, далеко превосходящие гробницы квичуа размерами, красотою архитектуры, своими богатствами, заключающимися в материях, глиняных сосудах и металлах. Подобно тому, как эти могилы были покрыты новыми сооружениями, возведенными квичуа, так и сами юнкасы, как нация, исчезли в безъимянной массе метисов. На одном из их диалектов, употреблявшемся на берегах Северного Перу, в окрестностях Трухильо, говорили ещё в половине семнадцатого столетия, и испанец Фернандо-де-ла-Каррера издал его грамматику; сто лет спустя этот язык был уже совершенно позабыт. К югу от Пачакамака встречаются ещё потомки других индейцев, яуйосов, малорослых, живых и смышленых: местное наречие содержит слова, которые нельзя объяснить квичуанскими корнями.
На амазонской покатости Перу индейские народцы были защищены от нашествия жарким климатом, сырой почвой, пропастями, обширными лесами и опасными речками. Однако, и они пострадали от прихода белых, особенно вследствие эпидемий, которые последние принесли с собою. Миссии, вокруг которых группировались туземцы, меняя при этом свой образ жизни, свой костюм, свои работы, всегда были центрами распространения болезней; большинство деревень, основанных миссионерами, обезлюднели не вследствие войн, но благодаря заразам. Так исчезло местечко Сан-Франциско-де-Борха, занимавшее очень выгодное положение на Мараньоне, ниже Понго-де-Мансериче: в 1660 г. в этом поселении появилась оспа и распространилась по окрестным миссиям, унеся в могилу 44.000 индейцев. Девять лет спустя этот бич опять погубил 20.000 жертв; эпидемия возвращалась несколько раз, производя громадные опустошения в стране. Всего более пострадали индейцы mansos, «смирные», или «прирученные»; Indios bravos, оставшиеся независимыми и дикими в своих лесах, гораздо лучше сохранили свою численную силу. Те из них, которые жили у восточного основания Карабайских гор, восторжествовали даже над испанцами и разрушили колонии, основавшиеся было на их территории. Собирательное имя этих индейцев, чунчосы, квичуанского происхождения, значит «варвары»; по всей вероятности, они принадлежат к антисскому корню.
Собственно антисы, сообщившие свое имя горам, на которых они обитают, а следовательно, и всем «андским» странам, представляют теперь лишь слабые остатки древней нации. Среднего роста, более стройные, чем квичуа, эти антисы, или кампа, походят на них общим типом, но приближаются более к монгольскому облику легкой скошенностью глаз, приплюснутой формой носа и выдающимися скулами. Даже в молодых годах лицо их покрывается морщинами, которые они стараются скрыть под черной краской из растения генипа, или красной—из орлеана. Вся их одежда состоит из длинного темно-коричневого плаща, обшитого оторочкой из зерен. Они украшают перьями голову и плечи. Эти индейцы обладают изумительным искусством приручать животных, и в лесу, вокруг их хижин, навесов или простых шалашей, путешественник встречает целые зверинцы и птичьи дворы. Они держат не только кур и других птиц, но также пекари, морских свинок, обезьян и даже тапиров. Правда, антисы, более чувствительные, чем цивилизованные люди, не употребляют в пищу вырощенных ими животных; подобный поступок они сочли бы изменой. Бывшие воспитанники францисканских миссионеров, антисы ещё не всё забыли из того, что им преподавали их наставники, и несколько латинских слов проскользнули в их язык. Тем не менее, основы их понятий не изменились со времен завоевания, и вера в колдовство по-прежнему остается общераспространенной: по их мнению, причиной болезни всегда бывает порча, наведенная какой-нибудь женщиной, и когда та или другая примета обнаружила колдунью, они не преминут задушить её, с согласия её родных. Они поют ещё род литании, удивительно напоминающей церковные песнопения, и форма которой, по всей вероятности, была им преподана старыми миссионерами. Но слова этой литании совсем другие, и Оливье Ординер склонен думать, что они относятся к эпохе, когда эти индейцы восстали против испанцев: они уже понимали тогда смысл молитв, которые их заставляли повторять, как верноподданных, и заменили их клятвой братства:
«Если ты голоден, я разделю с тобой мою добычу и улов и плоды моего сада, ибо ты— кампа. Если на тебя нападет враг, я пожертвую жизнью, чтобы тебя защитить, ибо ты—кампа! Если диавол пошлет тебе смерть, твои дети станут моими, ибо ты—кампа, а кампа должны любить друг друга»!
Качибосы, имя которых, по объяснению Кальво, на языке пана значит «вампир», принадлежат к числу племен, сохранивших ещё некоторые остатки антропофагии; в 1865 году, два перуанских офицера и сопровождавшие их солдаты были сожраны ими. Они съедают своих умерших родителей, предварительно прокоптив или изжарив их мясо, и часто даже не ждут естественной смерти стариков; они убивают их из чувства своего рода сыновней любви и по просьбе самих жертв, которые стыдятся жить, не работая. Они убивают также бесплодных женщин и взрослых членов племени, которые почему-либо не могут поддерживать свое существование; но они не едят женского мяса, считая его ядовитым. Рассказывают, что больные новообращенные, чувствуя приближение смерти, плакали горькими слезами при мысли, что они не удостоятся послужить пищей друзьям, и что их тело будет пожрано червями. В торжественные праздники иногда выбирали между многочисленными кандидатами того из молодых людей, которому племя делало честь съесть его. Случалось также,—говорят перуанцы,—что качибосы или другие индейцы-людоеды охотились на человека, смотря на него просто как на дичь, и, с своей стороны, белые колонисты или метисы, на основании этих рассказов, более или менее правдивых, присвоивают себе право третировать качибосов, как диких зверей, и убивать их без малейшего угрызения совести; впрочем, в своих охотничьих экспедициях они даже не дают себе труда удостовериться, в какого именно индейца они целятся,—качибоса или какого другого,—все индейцы безразлично считаются у них людоедами. Что касается детей качибосов, то их сохраняют для обращения в рабство, и те из них, которые переносят потерю своей свободы, высоко ценятся колонистами, по причине их полной покорности. Гнет всеобщей ненависти отнимает у них всякую охоту к сопротивлению: они знают, что в случае борьбы ни у кого не нашли бы милости. Ужасны предания об избиениях людей, сохранившиеся ещё в этих странах. С незапамятных времен индейцы многоженцы с берегов Укаяли, пиросы, конибосы, сипибосы и сетибосы, имели обыкновение подниматься в боковые долины реки, для насильственного захвата женщин. Но в наши дни они уже не для себя занимаются этими correrias, или «травлями»: теперь белые, для наполнения своих невольничьих конур, посылают этих индейцев добывать женщин и детей, пренебрегая мужчинами зрелого возраста, потому что последние лишили бы себя жизни, чтобы не переносить рабства. Поэтому грабители приняли за правило убивать всех взрослых мужчин и предавать огню их хижины.
Однако, влияние белых проявляется не единственно в дурной форме, и в то время, как некоторые племена увлечены на путь разбойничества, другие, благодаря соприкасанию с мирными земледельцами и торговцами, постепенно приближаются к цивилизованной жизни. Пиросы, или чонта-киросы, на Урубамбе и Укаяли, обитающие по течению этих рек на пространстве свыше 500 километров, довольно легко приспособляются к европейской культуре; любознательные и смышленые, они перенимают нравы своих соседей,—белых жителей Перу, и нет сомнения, что в недалеком будущем их племена, более или менее смешанной крови, сольются с массой перуанской нации; многие из них говорят уже по-испански, квичуански и даже по-португальски. Эти туземцы очень искусные ремесленники, как ткачи, строители хижин, оружейные мастера, выделывающие также разные другие инструменты; ловкие гребцы, они без страха пускаются в плавания за сотни, даже до тысячи километров, единственно ради удовольствия. Дикие пиросы чернят себе зубы.
Конибосы и сипибосы, которые следуют за пиросами на берегах Укаяли, ещё более подвинулись в постепенной ассимиляции с населениями европейского происхождения: они носят уже костюм перуанских cholos, заменяют луки, копья, каменные топоры охотничьими ружьями, приобретают инструменты английской или американской фабрикации, пьют заморские вина и говорят по-португальски; они путешествуют даже на пароходах, хотя сами очень ловкие и неутомимые пловцы на лодках. Однако, они сохраняют ещё в своих лесных трущобах многие обычаи, напоминающие древние времена: матери сжимают череп младенцев между дощечками так, чтобы придать ему форму, схожую с полной луной; у них практикуется также обычай обрезания девочек, и говорят, они иногда заживо погребают новорожденных неудалых, уродливых или крикунов. И даже именно для пополнения убыли населения, причиняемой этим варварским истреблением младенцев, конибосы, будто бы, часто делают набеги в леса, где живут амагуаки, или ипитенеры: благодаря превосходству своего оружия, они легко справляются с этими несчастными дикарями, бедными, голыми и не имеющими в своих жилищах, на ветвях деревьев, другой обороны, кроме стрел и метательных копий. После каждой такой экспедиции, конибосы приводят с собой мальчиков, отнятых у исконных врагов, и которым суждено современем сделаться убийцами своих же соплеменников. Несмотря на эти похищения, конибосы не перестают уменьшаться в числе, в особенности благодаря большой смертности детей с деформированными головами, и повидимому, недалек день, когда исчезнет последнее племя этой нации, «родившейся во времена юности мира, когда солнце и луна были ещё маленькими».
Индейцы долин Уальяги и Укаяли, часто называемые именами символических животных, говорят на языках, совершенно отличающихся от наречий квичуа и аймара: южные племена, как пиросы, принадлежат к этнической группе антисов, тогда как амагуаки, конибосы, качибосы, ситцбосы, сетибосы, ремосы, на Укаяли, обращенные в христианство ибитосы, или итибосы, наУальяге, образуют другую группу, вместе с паносами, туземцами, ныне пришедшими в упадок и сильно уменьшившимися в числе, которые некогда составляли большую нацию на нижнем Укаяли и верхней Амазонке. Они выделывали бумагу из древесной коры, похожую на мексиканский папирус из волокон магея, и говорят, что на этой бумаге они отмечали, с помощью различных знаков, знаменательные даты и деления года; они употребляли также кресты и амулеты и испещряли их фигурами, которые должны были оказывать благоприятное влияние на их судьбу. Они вырезывали изображения из дерева и лепили их из глины, наряжали и раскрашивали своих покойников, помещая их в сидячем положении в разрисованные глиняные урны; подобно квичуа, они обожали Солнце и поклонялись огню, который они считали пламенем, вырвавшимся из живого светила. Обращенные в христианство в XVII-м столетии, затем опять впавшие в язычество после избиения миссионеров в 1767 году, паносы были снова приведены в лоно католической церкви к концу испанского режима; после всех этих превратностей, они сведены теперь к небольшому числу чистых туземцев, подразделяющихся на народцы, имеющие столько же разных имен, сколько местопребываний, и различающиеся между собой узорами татуировки лица. По мнению Маркуа, наиболее чистокровными представителями древней нации паносов являются сенси из группы сетибосов, обитающие к востоку от нижнего Укаяли, на плато, окруженном лесами, и выменивающие какао, воск, каучук и другие продукты на инструменты и мелкие стеклянные изделия; они держатся в стороне от белых и метисов, избегают всяких ссор и тяжб и решают полюбовно свои споры; у них нет главарей, они не признают над собой никакого начальства, хотя охотно слушаются советов стариков.
Кокамасы, индейцы-католики на берегах Амазонки, почти совершенно растворились в общей массе прибрежных пролетариев, которые служат купцам в качестве лодочников и грузчиков: утратив свой язык, свой культ, свою характеристическую татуировку, нарядившись в соломенную шляпу, рубаху и панталоны, они перестают быть индейцами и забывают даже, что таковыми были их отцы. Икитосы, пебасы, носящие одежду из листьев, также почти исчезли: о них знают теперь только по местностям, носящим их имена; икитосы, смешавшиеся, с одной стороны, с амагасами, с другой—с тикунасами, не населяют даже деревни, называющейся их именем. Омагасы тоже исчезают: с половины текущего столетия не осталось уже ни одного чистокровного представителя этой расы; но помеси их можно ещё узнать по круглому липу, с мягкими и совершенно плоскими чертами, придающими их физиономии простодушное, иногда глуповатое, выражение. Омагасы, имя которых, быть-может, только повидимому отличается от имени индейцев амагуаков, играли значительную, хотя и пассивную, роль в истории исследования Нового Света: рассказы, распространявшиеся от народца к народцу и доходившие до слуха испанских авантюристов Колумбии и Перу, изображали их как богатейшую нацию, и рисовали их столицу пышным городом, где имел пребывание Эль-Дорадо, «Золотой Король». Снаряжались многочисленные экспедиции на поиски этих груд золота.
Майоруны, становища которых находятся к югу от Амазонки, в прибрежных лесах Укаяли и Явари, также подали повод к многочисленным легендам. Утверждали, что они происходят от испанских солдат, оставшихся в стране в 1560 году, после убийства Педро-де-Урсуа «тираном» Лопесом де-Агуирре, и прибавляли, что они имеют ещё европейские черты лица и очень густую черную бороду. На самом деле ничего этого нет: майоруны совсем не потомки и даже не метисы испанцев, они—чистокровные индейцы, и происхождение этой легенды объясняется смешением слов. Так как пираты, сопровождавшие Агуирре, получили прозвище мараньонов, т.е. «людей Мараньона», то легко было смешать это название с именем майорунов. Но почему это квичуанское имя Mayo-Runa, «люди реки», было дано нации звероловов, живших среди лесов и не имевших ни пирог, ни плотов? Быть-может, они пришли из области истоков «несудоходной реки», например, Майо, на берегах которой испанцы основали город Майобамба? Прибрежные жители Амазонки обвиняют майорунов в людоедстве, но без всяких доказательств; однако, эти индейцы очень опасны для белых, рискующих вступить на их территорию. В 1866 году, одна бразильско-перуанская экспедиция, пустившаяся по реке Явари, должна была вернуться с пути, потеряв свои лодки и оружие. Коммиссия исследователей, посланная в 1874 году, была счастливее; тем не менее, она потеряла из своего состава двадцать семь человек, сделавшихся жертвой лихорадок, утомления и отравленных стрел майорунов. Эти индейцы родственны по расе и языку марагуасам, которые живут далее на восток от правого берега Амазонки, в долине Явари, и большинство которых обращено в католицизм; однако, марагуасы, как и майоруны, сохранили свои украшения и татуировку. Первые из них украшают себе колючками растений губы и подбородок; вторые наклеивают на лицо монеты и втыкают в тело длинные перья.
Ягуасы, обитающие выше бразильской границы, из всех прибрежных жителей великой реки обладают самыми красивыми формами и грациозными манерами; мужчины и женщины походят друг на друга благородной и гордой поступью и, почти нагие, имеют вид живых статуй. Венок из цветов, перья и раскраска орлеаном— их единственные украшения; волосы, всегда коротко остриженные, позволяют видеть круглую форму их черепа. Тикунасы, соседи ягуасов, живущие выше по течению, также красивое племя, умеют одеваться с большим вкусом: они очень эффектно украшают свое платье несимметричными узорами и привязывают себе под мышками росетки из листьев, в которые вставлены большие перья в виде букета; своими длинными кудрями и белыми крыльями они напоминают издали символическую фигуру ангелов. Крайне безобразны, напротив, орехоны, или «вислоухие», рослые и коренастые, которые разрезывают себе нижнюю мочку уха на два лоскута, висящие над плечом. Эти различные народцы состоят по большей части из нескольких сот душ; некоторые только переходят за тысячу.
Испанские иммигранты, послужившие ядром при образовании новых населений, почти все селились в «Городе Королей», основанном Пизарро, или в рудных городах плоскогорий; оттуда креолы испанской и смешанной крови распространялись мало-по-малу в стране, в достаточном количестве, чтобы медленно видоизменять индейскую массу. Но после героического века завоевания, истощенная Испания посылала в Перу только редких искателей приключений, чиновников и незначительные отряды солдат: иммиграции, в собственном смысле, здесь никогда не было. Со времени войны за независимость и разрыва торговых связей, соединявших Новый Свет с Испанией, Перу перестало получать колонистов кастильского языка; нынешние переселенцы, которые расходятся по всему пространству территории, находят здесь испанские нравы и диалект и должны объиспаниваться в свою очередь, по крайней мере по языку. Между этими иностранцами, которые в 1876 году составляли около одной шестой всего населения Лимы, значительно преобладают итальянцы и, в качестве мелких торговцев, лавочников, рестораторов, постепенно создают себе род монополии. Англичане, немцы занимаются по большей части крупной торговлей, тогда как французы, своими различными ремеслами и профессиями, приближаются к итальянцам. Но за исключением редких земледельческих колоний, где европейские переселенцы живут обособленными группами, они не могут рассчитывать успешно устроиться в Перу, чтобы конкурировать в работе с голодающим индейцем.
При испанском господстве африканская раса была довольно сильно представлена на перуанском побережье. Со времени постепенной эмансипации, начавшейся в 1821 году, и окончательной отмены невольничества, последовавшей в 1855 году, при чём рабовладельцы получили вознаграждение в размере 1.500 франков за каждого невольника, ввоз негров, как из других колоний, так и из самой Африки, сделался невозможным, и черный элемент должен был распуститься в массе населения. Каждая новая статистика отмечает уменьшение численности чистокровных негров, совпадающее с параллельным возрастанием числа цветных людей. В половине текущего столетия в Перу насчитывали ещё около пятидесяти тысяч африканцев; теперь их там не более десятой части этого количества; но если в стране не видать более совершенно чистых негров, то и другие расы не являются уже в своей первоначальной обособленности, и если бы многие семьи не имели низости отрекаться от своих предков, краснокожих, то перепись могла бы констатировать, что все перуанцы принадлежат в одно и то же время к трем расам. После оффициальной отмены невольничества новый элемент присоединяется к смеси, составляющей перуанскую нацию. Прибрежные плантаторы, нуждаясь в дешевых рабочих для своих обширных поместий и не имея более возможности рассчитывать на рабочия руки своих бывших рабов, прибегли к ввозу китайских кулиев и океанских островитян. Первые купли их, ибо это были настоящие купли, имели место в 1849 году, и с того времени их ввезено около ста тысяч человек.
Ввоз кулиев, что бы ни говорили заинтересованные, всегда сопровождался несправедливостями и варварством, и следствия, произведенные в разные эпохи, доказывают, что этот торг человеческим мясом совершался в Перу с неменьшею жестокостью, чем на Антильских островах. Часто мнимые добровольцы, которых привозили, в качестве нанятых работников, на плантации побережья или на ужасные острова, покрытые гуано, были несчастные, захваченные на берегах Китая и брошенные на дно трюма; те, которые добровольно подписывали контракт, слишком поздно убеждались в лживости обещаний, которым они поверили. Бывали случаи восстания в открытом море; происходили страшные битвы между пленниками и экипажами; иной корабль приходил к месту назначения лишь с половиной своего живого груза; остальная часть этого груза погибала в пути под пулями или от тифа; рассказывают о судах, которые совсем исчезли, сожженные своими собственными пассажирами, решившимися искать спасения в смерти. Вслед за ужасами перевозки наступали ужасы каторжной работы на плантациях. Работавшие целый день под угрозой кнута, запираемые вечером в сараи, которые охранялись вооруженными караульными, пользовавшиеся всего только тремя днями отпуска в году, получавшие дрянную пищу, поставляемую по ростовщичьим ценам самими плантаторами, без надежды когда-либо обзавестись семьей, так как работорговцы совсем не ввозили женщин,—эти новые невольники, если они не умирали от непосильного труда впродолжение восьми лет рабства, на которые они нанялись, редко успевали освободиться и по истечении назначенного срока: долг, о котором они не знали, штраф, которого они не заслужили, приказ, нарушенный без знания о его существовании, обрекали их на продолжение неволи.
Однако, протесты китайского правительства, частные бунты угнетенных, разорение плантаций и истощение пластов гуано в конце концов привели к улучшению участи наемников: ввоз кулиев прекратился, и те из них, которые остались в Перу, в числе около пятидесяти тысяч, сделались свободными; большинство оставили свой традиционный костюм и не носят более косы. Они распространились повсюду; их можно встретить даже в деревнях амазонской покатости. В городах они содержат гостиницы и рестораны, занимаются торговлей, различными ремеслами или профессиями и успевают во всех своих предприятиях. Оттого они возбуждают сильную зависть, и во время оккупации Лимы чилийскими войсками около трехсот китайских купцов были перебиты, и лавки их разграблены: другое избиение имело место на плантациях провинции Каньете. Прежде часто сравнивали туземцев с китайцами, и в народной речи до сих пор ещё нецивилизованные индейцы называются chinos; утверждали даже, что кулии, сходя на берег в Этене, находили своих братьев по расе и языку между потомками юнкасов. Но каково бы ни было первоначальное происхождение коренных перуанцев, новоприбывшие китайцы резко отличаются от них характером, силой воли и последовательностью в мыслях. Образовалось уже много сино-перуанских семей, и таким образом происходит этническое слияние между расами Старого и Нового Света. Ещё недавно перуанские женщины выказывали отвращение к китайцам, macacos, «обезьянами», или «людям из Макао»; теперь, наоборот, они очень ценят их кротость, справедливость и семейные добродетели. Что касается океанских работников, то почти все они погибли от чахотки: 2.000 канаков с Маркизских островов, привезенные в 1863 году, перемерли почти все в течение полутора года.
В общем, национальное единство, повидимому, несравненно менее упрочено в Перу, чем в других республиках Южной Америки. Сословное различие гораздо более, чем этническое происхождение, разделяет горожан и туземное сельское население, составляющих как бы две отдельные нации. Этот недостаток связи составляет большую опасность и был, во время недавнего столкновения, одною из причин, которые обеспечили победу чилийским войскам, более объединенным чувством национальности.