V
Влияние почвы и климата проявляется в флоре. В то время, как в большей части стран растительность увеличивается в своем разнообразии и блеске по направлению от полюсов к экватору, в Чили наблюдается совершенно противоположное; так как здесь температура нормально уменьшается с севера на юг, то влажность в том же направлении увеличивается, и действие её с избытком компенсирует уменьшение жары. Красота лесов и разнообразие растительных форм прогрессируют до 39 и до 40 градусов широты; здесь, можно сказать, флора достигает апогея своего величия: чилийские леса представляются во всём своем великолепии, поражая разнообразием своих лиан и паразитных форм; но к югу от этой области флора начинает оскудевать: действие холодов, наконец, пересиливает. Тем не менее, древесная растительность, отсутствующая в северных областях Чили, держится на юге до самого мыса Горн. Почти все деревья чилийской флоры сохраняют и зимою свою листву: контраст времен года здесь не отмечается обнажением ветвей, как в умеренной зоне северного полушария, где одни только хвойные деревья остаются зелеными. Другое отличие состоит в том, что в Чили нет, как в Западной Европе, обширных лесных пространств, заключающих в себе какую-нибудь одну древесную породу, как, наприм., сосновые леса во французских ландах, или буковые в Нормандии.
На террасах и пустынных плато боливийского Чили и в солончаковых равнинах Атакамы не растет ни былинки: не увидишь там не только дерева, но даже и травы; несчастные мулы, привязанные у домов, грызут с отчаяния палисадники, выкрашенные зеленой краскою, представляя, вероятно, в своем воображении горные пастбища. Южнее этой проклятой земли, растительность проявляется прежде всего в кактусах; первыми деревьями, которые хоть несколько нарушают унылое однообразие склонов, покрытых индейскими смоковницами или quiscos, являются кустарники с редкой листвой, колючие, смолистые, представляющие на воздухе очень малую площадь испарения. У Копиапо, где начинается древовидная растительность, междуандская равнина остается ещё совершенно голою; деревья растут только на обеих Кордильерах—на береговой и на Андской; с одной стороны—росы и туманы, с другой—дожди, грозы и тающие снега доставляют влагу, в количестве, необходимом для произростания древесных форм, которые перемешиваются здесь с кактусами и бромелиями. Спускаясь ещё южнее, видишь, как постепенно расширяется зона редких деревьев, и затем вступаешь в область рощ: даже на равнине уже попадаются отдельные деревья; ещё ниже, на юг от реки Аконкагуа, служащей климатическою границей обеих половин Чили, открывается зона самородных лесов, которые растут всюду, где ещё плуг не коснулся почвы. Наиболее характерным деревом равнин можно считать пеумо (cryptocarya peumus)—вечно-зеленое дерево с густою листвою, непроницаемой для лучей солнца, дающее мелкие красные плоды с смолистым вкусом. В Сант-Яго показывают пеумо, под которым, по преданию, Педро де-Валдивиа имел совещание с индейскими предводителями, до основания города. В этой прибрежной области, на пространстве почти 350 километров, между 32 и 35 градусами широты, некогда в изобилии произростал один вид пальмы, единственный во всём Чили; но эта пальма, богатая содержанием сахара, скоро останется только в садах и насажденных парках, на-ряду с экзотическими формами, так как земледельцы срубают её, не насаждая вновь. Бамбук не растет в Чили: его заменяют здесь однородные формы растительности.
На юг от Качапоала, бук и «кипарис», отличный от европейского рода, начинают появляться в лесах; дальше, в Араукании, на скалах гор, попадается пиньон (arancaria imbricata), одно из немногих фруктовых деревьев, которыми обладал Чили до прибытия европейцев. Антарктическая область начинается деревом fitzroya patagonica, ошибочно называемым лиственницей (alerce), которая появляется только южнее, в лесах Валдивии, и не выходит из пределов континентального Чили, так что на архипелагах она совсем не встречается. Напротив, чилойский капарис (libocedrus tetragona) распространился на островах Гуайтека; но это дерево представляет слишком большую ценность, как строевой материал, и потому бродячие дровосеки беспощадно истребляют его. Леса Магеллановых архипелагов состоят из roble или «дуба» (fagus dombeyi) и разных других видов бука, составляющих значительную часть шестидесяти девяти пород, насчитываемых в Чили; затем следуют ароматическое дерево (drimys winteri), листья которого походят на лавровые, и ещё некоторые другие разновидности; древовидные фуксии (fuchsia macrostemma), в три и четыре метра высоты, и цикадеи попадаются до самых берегов пролива. Но в этих холодных и сырых областях деревья и кустарники не покрывают сплошь растительную почву: обширные пространства заняты торфяниками и болотами. Озерная область континентального Чили, к северу от залива Релонкави, даже на скатах представляла собою ещё в середине ХIХ-го века непроницаемую чащу quilas (chusquea)—ветвистого камыша, целыми массами покрывающего саванны и болота и забирающагося даже в леса, где он заполняет все промежутки между стволами деревьев. Эта квила Южного Чили соответствует квиско Северного Чили, а в промежуточной зоне растут индейские смоковницы на склоне, обращенном к солнцу, а на теневом скате—камыши. В 1851 г. все эти quilanto, или тростниковые поросли, на протяжении почти 80 километров, были сожжены пожаром, и колонисты воспользовались работою огня, чтобы завладеть землею и занять её под культуру.
Во всём Чили наиболее девственный, дикий вид имеет Араукания; леса, поражающие разнообразием своих растительных форм, чередуются здесь с открытыми равнинами и саваннами; но нигде Анды не имеют таких чудных лугов, какие украшают швейцарские Альпы; деревья растут по склонам гор до самой линии снегов, разнообразясь только по видам и меняя характер; они питаются главным образом своими огромными корнями, которые стелются на громадных пространствах, крутясь по земле; стволы и перевившиеся между собою ветви имеют ту же извилистую форму перекоробившихся корней; листва, с твердою, жесткою поверхностью, развертывается на самом конце ветвей густою массою, которая, расстилаясь сплошною завесою, защищает растения от действия непогоды. На андских плоскогорьях Северного Чили соседство постоянных снегов обнаруживается присутствием льяреты, древесного растения из семейства зонтичных, конический корень которого глубоко внедряется между обломками скал, а самый зонтик распускается, плотно приростая к камню и покрывая его таким образом как бы плесенью. Льяреты попадаются ещё на высоте 5.000 метров: путешественники, проходящие по этим бесплодным областям, не имеют другого топлива, кроме подземных стеблей этого растения.
Обезлесение успело уже изменить вид местностей. Во многих местах почва, прежде покрытая густыми деревьями, утратила свое растительное украшение. Соседство моря, а, в южных областях, судоходные реки, затем постройки дорог, как колесных, так и железных, вызвали промышленную эксплоатацию строевого леса, хвойных и чашконосных деревьев, так что некоторые ценные породы близки к искоренению, что, например, произошло с сахарною пальмою. С другой стороны, вокруг городов производится новое насаждение дерев, и большая часть европейских видов отлично натурализировались: дубы, ввезенные сначала в качестве декоративных растений, всё более и более прививаются, благодаря быстроте их роста, здесь более сильного, чем в Европе; из них образуются целые леса, особенно в провинциях Сант-Яго и Колчагуа. К экзотической флоре принадлежат тополи, излюбленные бульварные растения, айланты, эвкалипты, каштановые деревья и ивы, ввезенные в различное время в течение этого столетия; первый чилийский тополь, выросший из отростка, привезенного из Мендозы, находится в саду одного монастыря в Сант-Яго. Яблони, обратившиеся в Араукании в дикое состояние, дают такие обильные урожаи, что упавшие яблоки, уносимые течением реки Биобио и собираемые на берегах, иногда бывали достаточны для снабжения жителей поморья большими запасами сидра. В провинциях, ближайших к экватору, акклиматизировали также различные виды тропической зоны, но только в орошаемых садах. Что касается пищевых растений, то состоявшийся обмен коснулся самых драгоценных видов; наиболее дорогие сорта доставлены променом: Европа дала пшеницу и виноград; Чили отплатил картофелем. В южной области и на острове Чилоэ встречается ещё в диком состоянии papa, но этот клубень, много уступающий корнеплоду, развитому культурой, не выростает до крупной величины, и вся сила его роста уходит в стебли и листья. Одна разновидность, распространенная на острове, представляет ряд концентрических слоев, белых в перемежку с фиолетовыми.
Острова группы Жуан-Фернандец получили большую часть культурных растений, которые ввезли колонисты, ссыльные или свободные, а вместе с пищевыми растениями континента появились «сорные травы» и многие другие растения, которые нашли себе на острове климат, подходящий к чилийскому. Но до прибытия человека в Мас-а-Тиерра местная флора существенно отличалась от южно-американской и скорее даже приближалась к флоре Новой Зеландии: большинство видов существовали исключительно на этой океанической земле; особенного внимания заслуживает одна пальма, не встречающаяся нигде в других местах; её называют просто chonta, как и все пальмы на языке квичуа. Почти все древовидные породы этого острова принадлежат к ароматическим видам. Сандальное дерево, которое считали исчезнувшим с архипелага, существует здесь и до сих пор в уединенных местах, трудно доступных для дровосеков.
Относительно небогатая фауна Чили заключает в себе весьма ограниченное число млекопитающих: там нет ни обезьян, ни даже ягуаров; вигонь встречается редко, если не считать недавно присоединенных северных провинций; но гуанако бродят в южных областях целыми бандами. Гуемул (cervus chilensis), которого изображают на чилийском щите, как единорога на британском гербе, свойствен не одному только Чили: он попадается также в Перуанских Андах, но уже под названием cervus antinensis, которое ему дали натуралисты. Область распространения этого животного разделялась промежуточной зоной Атакамы; но в собственном Чили этот олень очень редок и водится во множестве только в Магеллановых землях; другая самая маленькая порода оленей, пуду, живет тоже преимущественно в южных провинциях. Шиншилла, несмотря на свой роскошный мех, боится стужи; этот маленький грызун не отваживается заходить в области высоких Андов, а на юг дальше 32° широты: его встречают лишь в береговой цепи и в промежуточной зоне на Андских предгорьях. В Чили водится также вид, соответствующий северо-американскому бобру, именно коипу, или болотный бобр (myopotamus coypus), живущий по берегам озер и рек.
Фауна птиц гораздо богаче, чем фауна млекопитающих, и отличается большой оригинальностью; многие породы совсем не встречаются в других странах, даже в Аргентине, хотя эта последняя отделена от Чили одною Андскою кордильерою. Кондор, который в экваториальных Андах парит лишь над высокими землями, в Чили спускается в низкие часта Андского склона и долетает на юг до Патагонии. Три или четыре вида колибри порхают вокруг цветов в садах Южного Чили. В лесах можно видеть также попугаев, область распространения которых доходит вплоть до Магелланова пролива: Сармиенто видел их уже в 1580 г. Эти птицы, блестящее оперение которых служит, повидимому, отражением яркаго тропического света, отлично выносят густые туманы, дожди и серое небо Патагонских Анд; но в своей совокупности птичья фауна сырых архипелагов не отличается разнообразием пород, если не считать морских птиц. Пресмыкающиеся, здесь довольно многочисленные, представляют резкие переходы между видами сухих областей и сырых: в то время, как в Атакамской пустыне и в областях Копиапо и Коквимбо преобладают ящерицы, сырые и болотистые южные страны изобилуют лягушками и жабами. В Чили совсем нет черепах, хотя они водятся в Аргентине, по другую сторону Андского порога. Здесь вовсе не приходится бояться ни ядовитых животных, ни змей, ни насекомых, разве лишь одного паука, который живет в хлебах; его укол крайне опасен в жаркое время жатвы. На южных сырых островах пресмыкающихся совсем нет. На юге, в Магеллановом архипелаге и в Огненной земле, фауна насекомых представляет замечательное сходство с фауной Северной Европы: даже соответствующие виды, которые встречаются на северной оконечности Нового Света, более удаляются от форм крайнего юга, чем заатлантические.
Реки Чили крайне бедны рыбою, а андские озера и совсем лишены её, но моря изобилуют животными организмами. Ракушковые (mytilus chorus) окружают острова Чонос обширными мелями. Фукусы (macrocystis pyrifera) в 100 и 120 метров длиною, растущие на 50-метровой глубине у Магеллановых берегов, вокруг мысов и рифов, составляют особый мир, кишащий мириадами серпул, раковин, микроскопических и разных паразитных животных различной величины, а также миллионами рыб, прячущихся между их длинными нитями. Целые луга этих фукусов, разстилающиеся впереди скал, могут задержать судно, идущее полным ходом, которое без всякого, впрочем, вреда для себя врезывается в этот густой ковер эластичных трав.
Архипелаг Жуан Фернандец, имеющий свою собственную эндемическую флору, не лишен также и своей фауны: там ловится один вид бакалао, отличающийся от нью-фаундлендской трески, и лангустa (palinurus frontalis) огромных размеров, которую рыбаки продают на рынках Вальпарайзо. Окрестные морские пространства изобилуют сивучами, нерпами и морскими львами. На главном острове живут два вида колибри, из которых один свойствен исключительно этому архипелагу, а другой встречается и в Чили. На островке Мас-а-Фуера попадается ещё третья разновидность, не встречающаяся ни на континенте, ни на большом острове. Эти три вида колибри принадлежат к роду eustephanus, поражающему натуралистов своими многочисленными разновидностями.