VI

Когда испанцы проникли в эту страну, вместе с Альмагро и Валдивией, кичуа, владели северной частью Чили до реки Мауле, но весьма вероятно, что они её не колонизировали; они только управляли ею и старались подчинить народ своим законам. Очень может быть, что до известной степени это им удалось в некоторых округах, так как предание говорит, что владычество их продолжалось в течение целого века и политика их всегда отличалась большою последовательностью.

С другой стороны, они приходили из таких дальних областей, отделенных от Чили высокими горами и негостеприимными пустынями, что их численность всегда должна была быть ограниченною. В стране не осталось ни малейшего памятника их долговременного пребывания, если не считать нескольких глифов, между прочим, глифа Пиетра Пинтада, в Атакаме. Этот «Раскрашенный Камень» свидетельствует о том, что цивилизованные индейцы Севера пришли в Чили не только из долин Аргентинских Андов, но также и прямым путем, направляясь через пустынные прибрежные равнины.

Если в Северном Чили не находим уже прежних властителей, то, по крайней мере, там открыли расу соперничавшего с ними народа—аймара. Народцы атакама, липец, оставившие свои названия в наследие одной части плоскогорья и прибрежной пустыне, принадлежали именно к этому этническому корню. Чунгосы, живущие в окрестностях Кобии и занимающиеся рыболовством посредством поплавка, сделанного из надутой тюленьей кожи,—тоже чистокровные аймара. Но в оазисах пустыни и далее на юг, во всех прибрежных областях, куда земледелие, промышленность и рудные работы привлекали белое население, индейский тип смешался с типом современного объиспанившагося чилийца; калчакви, живущие за горами, составляли прежде, очевидно, довольно значительную часть чилийского населения. В одной из долин, где лучше всего сохранилась индейская раса, именно—в Хуаско, с городами Валленар и Фрейрина, встречается ещё тип, вполне отличный от европейских выходцев: туземные индейцы имеют темную кожу и очень энергические черты лица; в общем, они превосходят других чилийцев красотою своих форм и крепостью мускулов, благородством манер и изяществом походки.

Территория собственно Чили была занята, во время прибытия Альмагро, могущественной нацией молу-че, или «воинственных людей»: они получили от испанцев название арауканцев, которое произведено, повидимому, от одного кичуанского слова, произносимого гортанным звуком: Аукаес, что значит «Мятежники». Сначала они устояли против кичуа, затем, с тою же энергией отстояли свою независимость против белых. Однако, они не составляли единой нации. Разделенные и подразделенные на множество племен, кланов и семейств, все они были сами себе господа и не признавали над собой ничьей власти. Каждая семья имела свою отдельную хижину, на берегу ручейка, под сенью большего дерева. Никакой кацик не мог командовать в мирное время; у них не было ни господ, ни рабов; все считались равными; даже родительская власть была ограничена до последней степени: отец не смел ни наказывать, ни даже бранить своего сына. Законов не существовало вовсе. Преступления не карались никаким наказанием, но потерпевшему предоставлялось лично или через членов своего семейства искать должного возмездия. И, несмотря на полное отсутствие социальной и политической связи, арауканцы сплотились в один сильный народ, когда их независимости стала угрожать опасность. Семьи примкнули к семьям, племена к племенам, и все аруанцы восстали под предводительством toqui или военачальников, которых они, по своему усмотрению, сменяли, если те оказывались недостаточно деятельными в этой ожесточенной борьбе. Они говорили, что их предки взирали на них с неба, шествуя в виде звезд по млечному пути.

Война началась с 1550 г.; испанцы, поставившие целью водвориться в этой стране, принадлежали к числу тех победоносных ветеранов, которые привыкли давить людей под ногами своих лошадей. После первых сюрпризов, происшедших вследствие незнакомства с неприятельскими силами, арауканцы перешли в наступление, разрушали испанские города и крепости, похищали оружие, скот и лошадей, организовав даже при этом отряд конницы, которая рассеивала отдельные банды. Метрополия должна была высылать частые подкрепления, чтобы защищать северные колонии против арауканских вторжений и возвратить себе города, построенные на их территории; арауканская война обошлась Испании гораздо дороже, в смысле человеческих жертв, чем завоевание Мексики и Перу, а между тем вся соединенная армия арауканцев представляла собою войско, гораздо малочисленнее того, которым был окружен Атагуальпа, последний перуанский царь из рода Инков, когда Пизарро взял его в плен и вытащил на позорище на площадь Каямарки. Таким образом испанцы, которые знали цену храбрости, должны были отдать дань уважения своим врагам, и лучшую из поэм эпохи открытий и завоеваний, Araucana, Алонзо де-Эрсилья, один из участников войны, посвятил доблести туземцев.

Борьба эта прошла через три поколения, и после вековой войны победа осталась за индейцами. По договору 1641 г., утвержденному в 1655 году, представители Испании торжественно признали независимость воинственных арауканцев, эти последние, в свою очередь, приняли на себя обязательство не допускать на свою территорию никого из врагов Испании: они оставались верными этому обязательству в силу простого недоверия ко всем вообще иностранцам, и когда английские или голландские пираты появлялись около их берегов, они отказывали им помогать в их нападениях на испанцев. Вначале территория, владение которой было обеспечено за ними, занимала огромное пространство, расстилаясь между морем и Андами, между заливом Арауко и рекой Калле-Калле или Валдивиа, она заключала в себе почти 70.000 квадратных километров, представляя для колонизации самые благоприятные по климату и почве земли, отличающиеся при том живописными пейзажами. Но если насильственное завоевание не возобновлялось, то происходило постепенное мирное вторжение, и арауканцы, свободные по названию, в действительности утратили свою политическую независимость. Они не раз пробовали вернуть её, и один авантюрист, бывший стряпчий одного французского городка, пытался даже образовать королевство и основать династию на арауканской территории; но господство Чили трудно уже было побороть. Чилийские военные суда господствуют по всему побережью и могут высадить во всякое время свои войска в любом из открытых портов; внутри страны воздвигаются один за другим города, соединенные между собою колесными дорогами, прорубленными в лесах; железнодорожная сеть с каждым годом углубляется всё дальше в равнину, разделяющую две кордильеры, Береговую и Андскую, и разрезывает, таким образом, Арауканию на два отдельные звена. Наконец, сами туземцы утратили уже первоначальную чистоту крови. В прежния времена, во время войн, они зачастую похищали испанок, и эти пленницы рождали им сыновей, по типу весьма близких к белым; теперь же чилийцы берут себе жен из арауканок, вследствие чего раса день ото дня всё более и более смешивается.

Прежнее деление арауканцев вовсе не соответствовало родовым или племенным различиям, а указывало в действительности только на место их жительства. Пикун-че были «Жители Севера», место обитания которых ограничивалось с юга рекою Мауле; пехуен-че, более многочисленные, предки нынешних арауканцев, жили в стране pehuen, т.е. араукарий; гуилли-че, или «жители Юга», занимали остальную часть континентального Чили, тогда как пуэль-че, или «жители Востока», т.е. транс-андийцы, населяли земли, принадлежащие теперь Аргентине. На острове Чилоэ также были свои арауканцы, известные под названием кунчосов и пайсов, объиспанившиеся потомки которых получили название хилотесов. Прибрежные жители рек и озер назывались лубу-ке (леву-че), т.е. «жители вод». Архипелаг Чонос напоминает об арауканском народе того же имени, от которого в 1871 г. оставалась всего одна семья, на острове Гуайтека. Мумии, найденные на одном мысе, свидетельствуют о том, что хоносы погребали своих покойников таким же способом, как и кичуа.

Весьма возможно, что прежде число арауканцев доходило до ста тысяч, но с течением времени оно значительно уменьшилось вследствие войн, а ещё более вследствие ассимиляции туземцев в смешанной нации испанского языка: в настоящее время их насчитывают всего около сорока тысяч. Хотя они и живут в полном довольстве, владея землею и скотом, тем не менее вымирание их прогрессирует с угрожающей быстротою. Сила сопротивления эпидемиям у них гораздо меньше, чем у европейцев: особенно оспа и диссентерия похищают много жертв среди них, а спиртные напитки, приготовляемые их соседями колонистами, отравляют их. Отличаясь, в общем, коренастым телосложением, но без выдающихся мускулов, они далеко не такого высокого роста, как родственные им патагонцы; частая верховая езда сделала из них отличных наездников. В молодости лицо у них совершенно круглое, без выдающихся скул, что делает их похожими на женщин, но с годами скулы обнаруживаются всё заметнее; нос, в молодости очень широкий, принимает более правильную форму, и вся физиономия получает выражение благородства и важности, не лишенное известной мягкости и кротости. Цвет лица у них бледно-желтый, не такой темный, как у кичуа. Они говорят на звучном, мерном наречии, которое вполне соответствуют красноречию, свойственному этому воинственному народу. Встречающиеся в их языке слова кичуанского происхождении свидетельствует о том, что аруканцы, хотя и отстояли свою независимость против северных завоевателей, тем не менее заимствовали от них часть цивилизации, между прочим, искусство считать и знание ремесл. Впрочем, арауканцы очень быстро схватывают всё, чему их научают, и почти не уступают чилийцам в земледелии и скотоводстве. Одна из их игр, chuera или linao, почти ничем не разнится от крикета англичан.

Арауканы, живущие в глуши, в долинах Андов, придерживаются многих суеверий: так, например, они питают страх к Quecubu, или злому духу, и прибегают к колдунам, чтобы заговорить себя от гнева или недоброжелательства этого грозного божества. В смерти они не видят окончательного и безвозвратного прекращения жизни, и потому рядом с трупами зарывают также и драгоценности, которыми владел покойный; ещё недавно у них существовал обычай приносить на могилах жертву, закалывая лошадей, но мало-по-малу право наследственности вытесняет этот обычай. Подобно древним кичуа, они погребают своих покойников в сидячем положении и с пригнутыми к груди коленами. С женами они обращаются очень хорошо, как и вообще все первобытные жители, и ни одна замужняя женщина никогда не подвергалась побоям; но очень распространенный обычай полигамии позволяет богатым арауканам покупать себе нескольких жен, вследствие чего бедные молодые люди остаются неженатыми; в этом и лежит одна из главных причин быстрого вымирания арауканов.

Онасы, аонасы, яканы или «большой народ», которых встречают рассеянными в Восточной Магеллании, т.е. на острове, специально называемом «Огненной Землей», суть несомненно патагонцы, как и патагонцы, живущие в Аргентинской республике, но они должны были эмигрировать с континента в очень отдаленную эпоху, ещё гораздо раньше прибытия европейцев, так как у них нет лошадей; на этом основании англичане дали им прозвище «Foot indians», «пешие индейцы». Ещё в недавнее время их насчитывалась тысяча, а по другим источникам—даже две тысячи человек, но сколько их остается в настоящее время,—достоверно не известно. Прирожденные охотники, они преследовали скот белых жителей, как лесную дичь, не будучи в состоянии понять, как могут пять или шесть пастухов нуждаться для себя в стольких же тысячах баранов: они находят совершенно естественным производить дележ. В недалеком будущем они, без сомнения, все погибнут, так как их преследуют вооруженные ружьями наездники, которым за голову индейца выдают, в виде премии, фунт стерлингов; от целого народа в скором времени останутся одни дети да девушки, живущие на фермах, да и те несомненно смешаются со смешанной уже расой аргентинских колонистов. По внешнему виду и по образу жизни онасы имели много общего с тегуель-че, живущими на континенте: подобно этим последним, они питались мясом гуанако, которых убивали из лука. Их язык настолько похож на идиом тегуель-че, что эти два племени отлично понимали друг друга; но наречие онасов настолько резкое, что Бриджс сравнивает его с «звуками, производимыми при полоскании горла».

Единственные фуэгосы, или «огненно-земельцы», заслуживающие это название в смысле «аборигенов»,—это туземцы, обитающие в западной и южной частях Магелланова архипелага: таковы, на западе, алакалуфы, на юге—яхганы, или, как их прежде называли,—текеника; это, по всей вероятности, потомки древне-американской расы, которая некогда населяла половину материка к югу от Амазонской реки. Фуэсосы, малорослые (в среднем, рост их от 1^м,37 до 1^м,38), резко отличаются от анасов, родственных великанам-патагонцам; голова, лицо и нос у них совершенно другой формы. Их относительно большой череп кажется ещё больше от маленького роста; в то время, как у европейцев голова составляет лишь 12 или 13 сотых общего роста, у фуэгоса-яхгана она достигает 14-ти сотых. Лицо выглядит угловатым и имеет нередко косоугольную форму, низкий и узкий лоб возвышается над небольшими, но обыкновенно хорошо открытыми глазами; у некоторых, впрочем, веки лежат косо. Приплюснутый нос, тонкий и сдавленный в переносье, оканчивается очень широкими ноздрями; рот, обыкновенно очень большой, составляет одну из характерных черт лица. Губы—толстые. Прекрасный звучный яхганский язык имеет 44 различных звука; по свидетельству Бриджса, их словарь состоит по крайней мере из тридцати тысяч слов.

Фиц-Рой и Дарвин считали яхганов, составляющих наиболее многочисленную группу фуэгасов, за антропофагов, но это несправедливо: они больше уже не едят ни своих стариков, ни даже врагов. Главная их пища состоит из моллюсков, особенно из ракушек: по близости их жилищ всегда можно видеть огромные кучи раковин. Яхганы совсем не носят одежды: они остались верными первобытному обычаю прикрывать свое тело звериною шкурою, которую они передвигают с одного места на другое, смотря по тому, откуда дует ветер. Исследователи, посетившие их, не добились никаких сведений о происхождении яхганов и о времени переселения их на Огненную Землю: в народе не сохранилось об этом никакого предания; равным образом они не открыли никаких фактов, которые свидетельствовали бы о религиозном культе этого народа; узнали только, что яхганы верят в будущую жизнь, и что неизвестное внушает им суеверный страх, так как они верят, что покойники нападают иногда на живых, чтобы съесть их. Они сжигают своих покойников или закапывают их под кучею раковин; но, сознавая свою скорую гибель, они уже не дорожат своими прежними обычаями: так, например, молодые люди уже не подвергаются жестоким обрядам посвящения, после которых они имели право считать себя настоящими мужчинами. Яхганы не имеют собственных имен и в разговорах называют друг друга или по месту жительства, или по какой-нибудь другой примете. Песни у них существуют, но какие-то односложные: большею частью они мурлычат себе под нос какой-нибудь мотив, повторяя всё время одно и то же слово или какой-нибудь слог, но танцев у них совсем нет: их общество слишком раздроблено для того, чтобы они могли предаваться коллективным манифестациям, в которых такую большую роль играют взаимные симпатии и эстетическое чувство. Со времени прибытия на архипелаг английских миссионеров, смертность туземцев приняла угрожающие размеры: тиф, оспа и чахотка уносили из каждого десятка по человеку, а то и больше. В 1884 г. Бриджс определил число яхганов в 949 человек, шесть же лет спустя, в 1890 г., от них оставалось не более 300. Чахотка, появившаяся в 1881 г., редко щадит свои жертвы; однако, те больные, которые во-время успевают убежать от миссионеров и вернуться к прежнему дикому образу жизни, на холоду и ветру, имеют некоторые шансы спастись от преждевременной смерти.

Алакалуфы ещё малочисленное яхганов, так как Бриджс определяет их численность всего в 150 человек; они занимали прежде гораздо большую территорию на берегах Магелланова пролива; это те самые печераи, которых Бугенвилль, Кинг и Фиц-Рой назвали так по одному слову, постоянно вертящемуся у них на языке. Рыболовы по преимуществу, они строят большие пироги и плавают на них по морю до самых отдаленных островков, ловя тюленей и морских птиц; они питаются главным образом моллюсками и рыбой, хотя знают употребление лука и стрел, которыми и пользуются для охоты за гуанако. Их язык совсем иной, чем у яхганов или ямана, т.е. у «людей»,—самых южных из всех американцев. Но они ведут совершенно такой же образ жизни, как те, и походят на них наружностью, так что их можно считать принадлежащими к одной и той же этнической группе. Этих дикарей часто изображали как существа, не принадлежащие к человечеству, как «приматов», едва возвышающихся над обезьянами, неспособных даже развиваться и учиться, как это делает животное. Однако, попытки воспитания, сделанные Бриджсом и другими ревностными миссионерами, доказали противное. Фуэгосы—тоже люди, и истребление их будет зачтено в число человеческих преступлений, как и искорение белым человеком тасманийцев и многих других рас.

Эти южные племена, онасы, яхганы, алакалуфы, войдут лишь весьма незначительной долей в массу чилийской нации; но арауканы и различные группы молу-че в большой мере способствовали её образованию. Завоеватели страны все поженились на туземных женщинах, так как первая испанка, Иньеса Суарец, приехала туда только в 1541 г. Скорее индейцы, чем европейцы по происхождению, но испанцы по языку, чилийцы резко выделяются среди южно-американских населений. Они обладают большим спокойствием и хладнокровием, чем их соседи Центральных и Северных Анд: у них меньше пылкости; но зато больше выдержки и постоянства; часто они называли себя англичанами Нового Света, сравнивая себя с перуанцами или, точнее, с жителями Лимы, уподобляемыми французам. Они слывут скрытными, суровыми, даже жестокими; в последнюю войну с Перу они обходились с побежденными без всякой пощады. Арауканцы по расе, чилийцы не чистые кастильцы и по языку. Испанская речь подверглась гораздо большим переменам в Чили, чем в Перу и других иберийских колониях Нового Света. Испанец из Европы, приехав в Вальпарайзо, не сразу понимает местных жителей, хотя они и говорят на испанском языке, не только по причине нескольких арауканских слов, вошедших в местный говор, но также вследствие усвоенной чилийцами привычки проглатывать окончания слов.