Гвиана - Общий очерк

Глава I Гвиана

I. Общий очерк.

Географическое значение слова «Гвиана» подвергалось различным изменениям в течение трех последних веков. Первые путешественники, посетившие берега Ориноко,—испанцы, англичане, голландцы,—встретились там с индейцами guayanos, guayanas или guayanazes, и обозначили этим именем вообще всю территорию, занятую к югу от великой реки. При том, в разных местностях континента слово это повторяется в различных формах, обозначая то туземные племена, то реки: индейцы уараун или гуараунос в дельте Ориноко, вероятно—те же гваянос; племя рукуйенцев прежде называло себя уаяна, и так же называлось одно большое дерево, считавшееся священным покровителем этого племени. Наконец, верхнее течение Рио-Негро, начиная от спуска с отрогов Андов, известно под именем Гвайниа (Guainia); это индейское слово тожественно слову Гвиана. На морском берегу, между рекой Эссекибо и дельтой Ориноко, один из притоков также называются Ваини или Гваиниа.

В своем первоначальном значении название Гвиана совсем не относилось к тем частям Атлантического побережья, которые в настоящее время собственно и называется этим именем.

Соответствуя местности, известной теперь под именем Венецуэльской Гвианы (Guayana Venezolana), тогдашняя Гвиана не простиралась за пределы обширного полукруга, образуемого течением верхнего Ориноко. Но мало-по-малу название это получило более обширное значение в географической терминологии;—сначала оно распространилось на бразильские земли, идущие с юга вдоль Рио-Негро и реки Амазонки; потом захватило восточные склоны гор, некогда известных под общим названием Серра-де-Парима и обозначившихся на картах под именем Caribane, т.е. «страна караибов». В этих пределах Гвиана представляет резко ограниченную часть Южной Америки: именно, всё овальное пространство, отделенное от остального материка течениями Ориноко, Кассикиаре, Рио-Негро и нижней Амазонки; оно занимает площадь приблизительно в два миллиона квадратных километров. Эту большую южно-американскую область назвали островом; однако, здесь подразумевается не настоящий остров, вокруг которого корабли могут обойти в несколько правильных переходов. Вероятно, современем так и будет, благодаря искусственно вырытым каналам; но в настоящее время знаменитые пороги Айтурес и Майпурес на Ориноко, пороги Кассикиаре и верхнего течения Рио-Негро вынуждают судовладельцев разгружать свои товары, и скромное торговое движение в области водоразделов совершается при помощи носильщиков. В настоящее время путешественник, пользуясь самыми быстрыми средствами передвижения, в лучшем случае употребляет от трех до четырех месяцев на плавание вокруг Гвианы. С геологической точки зрения, Гвиана тоже является островом,—отдельной массой гранита и других вулканических пород, выдвинувшейся из моря после триасовой эпохи.

Овальный остров этот естественно подразделяется на четыре почти равные части двумя линиями, пересекающимися под прямым углом,—линией гребней гор, почти параллельных экватору и идущих от водораздела у Кассикиаре к северному рукаву устья Амазонки, и поперечной низменностью, где текут с одной стороны река Эссекибо, с другой—река Рио-Бранко. Но державы, завоевывавшие американский материк, не могли придерживаться такого естественного подразделения территории, потому что только морское побережье и берега больших рек представляли легкий доступ для европейских колонистов. Уже на расстоянии нескольких километров от берегов Гвианские земли оставались неизвестными. Авантюристы проникали в глубь лесов и саванн, но не приносили оттуда точных сведений. А относительно гористых местностей центра страны рассказывали лишь мифы. Там, как и во многих других местах Америки, предполагались владения «Золотого» короля, El Dorado, который купается в золоте и живет в дворце из изумрудов и рубинов. Много раз делались попытки розыскать короля Эльдорадо, чтобы завладеть его сокровищами; но только в настоящем столетии начались серьезные путешествия. Итак, раздел страны происходил от окружности вглубь. Испания, наследницей которой явилась республика Венецуэла, завладела всей Северной и Западной Гвианой, вдоль излучины, образуемой течением реки Ориноко; Португалия, которой наследовала Бразилия, присвоила себе часть Гвианы, расположенную на склоне к реке Амазонке. Для остальных европейских держав оставалось только морское побережье между двумя областями устьев,—между дельтой Ориноко и Амазонским устьем. Англичане, голландцы и французы, объявившие себя завоевателями и хозяевами этого побережья, к своим береговым поселениям присоединили все бассейны рек, устьями которых завладели, до неизвестных горных хребтов. Эти три колониальных владения и составляют собственно так называемую Гвиану.

Однако, границы её до сих пор не определены ещё точно. На юге, высоты водораздела не были исследованы по всей их длине и во всей их сложности. Кроме того, произведенные здесь путешествия никогда не совершались под руководством посредников (арбитров), которым было бы поручено точное разграничение земель между сопредельными государствами. На западе и востоке, неопределенность границ зависит от другой причины: там значительные пространства до сих пор являются ещё предметом спора. Великобритания предъявляет притязания не только на весь бассейн реки Эссекибо, но и на часть верхнего бассейна Рио-Бранко; на него же претендует Бразилия.

По отношению к Венецуэле Великобритания является более требовательной. Продвинув границы своей колонии уже до южного берега одного из больших рукавов устья Ориноко, по протоку Амакуру, она равным образом завладела очень богатой золотыми россыпями частью долины реки Куюни. Вся совокупность спорной территории, иногда обагрявшейся кровавыми столкновениями заинтересованных держав, занимает площадь большую площади бесспорных владений Англии.

(* По решению третейского суда об этой спорной территории, состоявшемуся 3 октября 1899 г., пограничная линия начинается от морского берега у Пунта-Плайя, вместо пункта при устье Амакуру, так что низовье реки Барима отходит к Венецуэле; золотоносные земли по реке Куюни также предоставлены Венецуэле *).

На другом конце Гвианы Франция оспаривает у Бразилии область, по площади равную половине территории самой Франции—именно, длинную полосу приатлантического склона по течению Амазонки, между Арагвари и Рио-Бранко. Спорные территории на западе, востоке и юге образуют в совокупности гвианского острова столько же отдельных политических областей.

Площадь различных Гвиан имеет следующие размеры:

Гвиана, составляющая предмет спора между Венецуэлой и Великобританией,—130.000 кв. килом.; Английская Гвиана, включая область, оспариваемую у Бразилии,—120.000 кв. килом.; Голландская Гвиана—120.000 квад. километ.; Французская Гвиана—81.000 кв. килом.; Гвиана, составляющая предмет спора между Бразилией и Францией,—260.000 кв. килом.; всего (по Г. Кудро)—711.000 кв. килом.

Различные Гвианы очень похожи между собой относительно свойства и наслоения торных пород, относительно направления и качеств рек, очертаний морского побережья, направления морских течений, а также по климату, по распределению растений и животных и по группировке туземных племен. Главные различия между отдельными колониальными владениями обязаны своим происхождением воздействию человека—влиянию метрополий с их различными экономическими и общественными условиями. Многочисленные путешественники, добровольные или высланные из отечества, специально изучали ту или другую долину, тот или другой земледельческий или горнопромышленный округ, и связывали свои маршруты с маршрутами исследователей, прошедших страну от одного бассейна до другого или от берегов Ориноко до берегов Амазонки. Благодаря этим совместным работам, в настоящее время уже можно набросать общую картину Гвианы.

Первое знакомство с этим побережьем было приобретено в начале шестнадцатого века, в 1500 году, испанским мореплавателем Висенте-Яньес-Пинсоном (Vicente Yanez Pinzon), спутником Христофора Колумба во время открытия Нового Света. Пристав к берегам Бразилии на восток от Амазонки, Пинсон пересек «пресноводное море» её устья и прошел вдоль низких берегов Гвианы до реки Ориноко. Диэго-де-Лепе и другие моряки плавали в тех же водах, но прошло около столетия прежде, чем путешественники или европейские колонисты проникли в глубь стран, с давних пор уже замеченных с моря. Известно, что несколько испанцев высадились на морском берегу близ Ориноко; за ними последовали голландцы, которые с 1581 года старались прочно основаться на берегах Демерары, ради торговли с туземцами. Страсть к приключениям и надежда открыть сокровища Эльдорадо также привлекали европейских путешественников. В 1596 г. англичанин Кимис (Keymis) возобновил экспедицию своего соотечественника Ралея (Raleigh) в «Империю Гуая», т.е. Испанскую Гвиану, и пытался отыскать большое озеро Маноа, на восточном берегу которого, на карте Ралэя, был означен город, «больше всех городов на свете». Но Кимис избрал другой путь: вместо того, чтобы следовать вверх по течению реки Ориноко, он поднялся по реке Ояпок в теперешнюю французскую Гвиану. В 1688 г. Ламот Эгрон (la Motte Aigron) поднимался по реке Ояпоку «на пятьдесят миль» от моря, в тщетной надежде достигнуть берегов Амазонки и по дороге, может быть, найти знаменитую золотую страну. Затем в 1739 году Николай Хортсман, следуя другим путем, именно по реке Эссекибо, проник очень далеко внутрь страны, привлекаемый миражем города с золотыми крышами. Но зачатки колонизации были положены торговлей. Утвердившись на гвианском берегу, торговцы разных наций начали оспаривать друг у друга захваченные владения. Европейские державы вмешались в эти ссоры, посылая военные и грабительские экспедиции. Мало-по-малу сделались известны некоторые особенно удобные места побережья. Постепенно выяснились географические очертания морских берегов, устьев и течения рек до их первых порогов, и получились смутные сведения о внутренних странах, благодаря сношениям с индейцами и беглыми неграми. Исследованию страны способствовали отчасти и миссионеры: иезуиты предшествовали французским купцам, а в голландских колониях работали моравские братья.

В 1672 году в Кайенне было сделано великое открытие относительно формы земного шара: Ришэ доказал здесь сжатие нашей планеты у полюсов, посредством наблюдений над качаниями маятника, который пришлось укоротить на ¹/₃₅₂, чтобы он отбивал секунды, как в Париже. Двумя годами позже, иезуиты Грилье и Бешамель были посланы в Кайенну для географического изучения страны; они проникли к индейцам нурагес и акока, но скоро погибли от тягостей путешествия внутри страны, и серьезное исследование Гвианы началось только в следующем веке, в 1743 и 1744 годах, с путешествия Ла-Кондамина, вернувшагося из достопамятной экспедиции в Экваториальные Анды, и с приездом доктора Баррера. Двадцать лет спустя в Кайенне высадился Симон Мантель. Он прожил здесь тридцать шесть лет, в самых тяжелых условиях, и, в качестве инженера, объехал всё прибрежье французской Гвианы. Если бы его советов слушали, то скольких роковых предприятий можно бы было избежать! Ботаник Фюзе Облэ (Fusee Aublet), автор классического сочинения «les Plantes de Guyane», исследовал страну с 1762 по 1764 г. В 1769 г., другой ботаник, Патри, поднимался по р. Ояпоку и её притоку Камопи. Натуралист Леблон, человек великого ума и инициативы, прошел почти тем же путем в 1787 году и вернулся по р. Синнамари. Впродолжении многих лет он исследовал значительную часть страны, изучая все полезные растения, в особенности разыскивая хинное дерево, которого, однако, не нашел, и наблюдая индейцев и составляя проекты колонизации внутренней страны. Инженер Гизан выкопал многочисленные осушительные и судоходные каналы в голландской и французской Гвианах и воспользовался этими работами для изучения почвы, климата и местных произведений. Англичанин Стэдман, служивший капитаном в нидерландской армии, провел пять лет, с 1772 по 1777 год, во внутренних частях Суринамской колонии и написал книгу о своих путешествиях и наблюдениях над страной. Позже, транспорты ссыльных, прибывавшие одни за другими во французскую Гвиану, помогли ознакомлению с этим краем, но в то же время создали ему ужасную славу страны заразы и смерти. Среди интеллигентных людей, избежавших смертоносных эпидемий, ни один не мог или не сумел употребить годы изгнания на составление солидного сочинения, посвященного изучению страны ссылки.

После войн революции и империи, первыми исследователями Гвианы явились братья Шомбурк, совершившие в 1835—1839 годах путешествие по образцу знаменитых путешествий по Америке Гумбольдта и Бонплана. Они не только изучили английскую Гвиану почти на всём её протяжении, но, перейдя через горы, связали свои маршруты с маршрутами Гумбольдта и других путешественников в бассейне Ориноко. Во французской Гвиане Адам-де-Бов уже в 1830 году перешел через вершину водораздела между рр. Ояпок, Яри и Арагвари. Леприер прошел по тем же странам и спустился по Яри на протяжении «более пятидесяти миль». Гатье рекогносцировал течение р. Мана до самых истоков. С 1849 по 1868 год, в течение двадцати лет, Аппун (Appun), живший в обществе лесных индейцев, изучал растения и животных роскошной тропической природы в английской и венецуэльской Гвианах. Геологи Броун и Саукинс (Sawkins) продолжали на материке до гор Пакараима исследования, начатые на острове Тринидад. Иденбург занимался климатологией и нозографией (описанием болезней) голландской Гвианы. Крево в 1876 г. и Кудро в 1883 г. возобновили работы Шомбурков в других местах, более близких к. Амазонке, чтобы связать маршруты побережья с маршрутами бразильских склонов внутренних областей, в бассейнах рек Рио-Бранко и Рио-Негро. Наконец, в 1883 г. Эверар-им-Турн (Everard im Thurn) начал точные картографические работы в спорной северо-западной области, которую присвоила себе Великобритания. Для окончательных карт ещё не хватает триангуляций, но уже имеются необходимые данные для почти точного нанесения на карту речных разветвлений и рельефа страны, связывая их с более точными съемками морского берега и речных устьев. Сверх того, имеется много работ по географии Гвианы, касающихся специально её населения, нравов, администрации, политических отношений, как, напр., труды Каплера (Карpler), Антони Тролопа, Джифорда Пэльгрэва (Gifford Palgrave).

Между Венецуэлой и английской Гвианой главным горным узлом, естественной границей этих двух областей, является могучий Рораима (Roraima, 2.286 метров высоты), четыреугольный массив розового мела, с которого ниспадают каскады, разбиваемые ветром в водяную пыль. Вся совокупность возвышенностей, известная под именем гор Пакараима, представляет наибольшие высоты на западе и юго-западе, в верхнем бассейне Рио-Бранко. На востоке, в английской Гвиане, террасы и отдельные вершины только в немногих местах достигают высоты в 1.000 метров. Тем не менее, эти горы представляют грандиозный вид, благодаря меловым обрывам, вертикально поднимающимся на многие сотни метров и резко отличающимся своей белизной и обнаженностью от лесов, покрывающих скаты у их подножий. Горы Рораима продолжаются на северо-восток к р. Масаруни рядом других четыреугольных массивов, подобных цитаделям, воздвигнутым рукой человека. Правильность их вершин, столь же горизонтальных, как поверхность моря, некогда отложившего их, напоминает эпоху, когда эта страна, столь сильно изрытая теперь текущими водами, простиралась в виде обширной гладкой равнины. Реки разрезают горы Пакараима на отдельные короткие кряжи, идущие большею частью с северо-запада на юго-восток. Они состоят из наслоений мела (без окаменелостей), кое-где пронизанных диоритовыми массами. Горы эти, называемые также «Monts des Corbeilles», направляются, постепенно суживаясь, к востоку и оканчиваются на берегах р. Эссекибо мысом Камути, высоким диоритовым столбом, имеющим форму индейского меха для воды (camuti), откуда и происходит его имя. Иногда в лесу раздается грозный грохот, вроде продолжительного раската грома—он происходит, вероятно, от обвала меловой стены.

К югу от этих гор, самых высоких на всём Гвианском склоне, другие, менее высокие, массивы поднимаются среди саванн, составлявших, повидимому, обширное внутреннее море, параллельное океану. Эти группы вершин, в среднем в 600 метров высоты,—горы Кануку, Кумукуму, Коратамунг,—были некогда островами, из кристаллических сланцев и гнейса, расположенными в том же направлении, как горы Пакараима. Южнее, между одним из крупных притоков Рио-Бранко—рекой Такуту,—и рекою Эссекибо тянутся с запада на восток другие возвышенности той же формации и подобным же образом углубляясь своими основаниями в аллювиальные земли, которые некогда были покрыты озерными водами. Водораздел между атлантическими водами и амазонским скатом во многих местах совсем не представляет заметных возвышений: по Броуну, высота верхнего плато водораздела равняется всего 106—107 метрам над уровнем моря. На самом водоразделе лежит маленькое озеро Амуку, между рекой Пирара, второстепенным притоком реки Такуту, и рекою Рупунуни, притоком Эссекибо. Таким образом в этой области саванн переход с одного склона на другой очень легок, и индейские племена во время своих странствований, всегда следовали этой исторической дорогой. Отсутствие естественных границ между бассейнами Эссекибо и Амазонки объясняет притязания Великобритании на бразильские земли но Рио-Бранко. С вершины гор, окаймляющих верхний бассейн, отлично видны «ворота вторжения» между отрогами Каиррита и отрогами Рораимы. Иногда весь водораздел вообще называют тем же именем, как и реку,—Пирара; это слово принадлежит языку макузи и, по Шомбурку, означает свойство почвы, состоящей из железистого конгломерата. На верхнем плато водораздела поднимается столб из траппа—природная колонна, считаемая священной у индейцев макузи.

Несколько других отдельных горных массивов, в виде островов, идут цепью к югу до истоков Эссекибо, находящихся на высоте 250 метров, среди гор, не смыкающихся в сплошные амфитеатры. Эти горы редко бывают видны с берегов реки, сквозь густые деревья девственного леса. Горные хребты носят ясный характер Кордильер; будучи отчетливо разделены поперечными ущельями на отдельные горы, они состоят из огромных отдельных горных масс (из которых иные имеют до 50 километров в длину), возвышающихся над невысокими плато. По Кудро, самая высокая гора в этих областях—Каиррит или Каиррид Декёу, «Гора Луны», у истоков реки Такуту: она достигает высоты в 1.500 метров. Цепь, над которой доминирует этот пик, имеет в среднем, около 1.000 метров высоты, и тянется, в виде обширной дуги, сначала на юг, потом на восток до Аурриауа, где берет начало река Эссекибо. Далее, на горизонте вырисовываются высоты Курукури, которые Кудро видел мельком. Здесь линия водораздела точно совпадает с горным хребтом: по одну сторону текут воды, впадающие в Эссекибо, по другую воды амазонского бассейна—притоки реки Тромбетас.

Горы понижаются по направлению к востоку, где они составляют естественную границу между голландской Гвианой и Бразилией; по Броуну, самые высокие точки их не достигают и сотни метров высоты над уровнем истоков Корентины,—речки, отделяющей английскую Гвиану от голландской. Дальше горы снова возвышаются и образуют цепь Тумук-Умак (Tumuc-Humac); название это принадлежит неизвестному языку. Здесь берет начало Марони, главная река французской Гвианы. Из вершин выше всех (по Кудро)—Тимотакем, находящаяся в западной части Тумук-Умака; она достигает 800 метров. Немногие путешественники, проходившие по этой горной стране, точно нанося на карту свои маршруты. Только Кудро дал единственную карту, где хребет Тумук-Умак нанесен не наугад. Форму и направление его тем более трудно исследовать, что и горы, и промежуточные долины покрыты сплошным лесом. Вершины не поднимаются выше полосы тропической растительности: они покрыты теми же видами растений, что и низкие долины, и заросли на них так же трудно проходимы. В зимнее время туманы, ползающие по высотам, делают наблюдения почти невозможными. Из двух сот отдельных вершин, на которые взбирался Кудро, только три выступают из лесной растительности, позволяя обнять взглядом весь горизонт и проследить линии высот. Из этих обсерваторий лучше всех, повидимому, Митарака, гора в 580 метров, оканчивающаяся гранитным конусом; взлесть на него очень трудно, так как на нём нет ни клочка травы, за который можно бы ухватиться а поскользнувшись, можно подвергнуться большой опасности. Но за то подобное восхождение и несравненный вид с вершины, по словам Кудро, «стоят поездки из Парижа в Гвиану».

В общем, горы Тумук-Умак идут на восток-юго-восток, параллельно морскому берегу, между устьями реки Марони и рекой Ояпок. В западной своей части эти горы представляют две цепи, удаленные одна от другой на 40 километров. Именно в северной цепи и возвышается гора-бельведер Митарака, а в южной поднимаются самые гордые вершины—горы Тимотакем и Темомаирем. На востоке обе цепи соединяются посредством отрогов, и от них идут на север разветвления, ограничивающие бассейн реки Марони и отделяющие его от бассейна реки Ояпок. Далее, восточный Тумук-Умак продолжается на восток, но не образуя непрерывного водораздела. Крайние отроги его расходятся веерообразно на северо-восток, восток и юго-восток, являясь в виде отчетливых возвышений лишь над болотами. У истоков реки Ояпок, среди гор, водоразделы так неопределенны, что в период дождей течения рек Ояпок, Качипур, Арагвари и Яри (притока Амазонки) связываются непрерывными водными линиями, благодаря разливающимся промежуточным прудам и озеркам; впрочем, эти водяные пути непроходимы даже для индейских пирог.

В той части Гвианы, которая заключена между южными горами и морским берегом, совсем нет гор или холмов, образующих длинные цепи. Возвышенности, разделенные речными долинами, являются в виде коротких выступов; главные из них: «Французская гора» (la montagne Francaise), на правом берегу Марони; Магнитная гора (la montagne Magnetique, 218 метров высоты), на юго-востоке, между реками Инини и Мана; гранитная гора Леблон (Leblond), в 406 метров высоты, у истоков реки Синнамари.

Близ морского берега возвышенности состоят большею частью из отдельных островообразных масс гнейса, сланцев или мелу, и достигают различной высоты, от 100 до 200 метров. Их окружают аллювиальные земли, как некогда окружали морские волны: один пласт осаждался за другим вдоль берегов, заключая древние острова и архипелаги во внутренность материка. Только во французской Гвиане несколько утесов выступают на самом морском берегу или недалеко от него. К северо-западу от Кайенны, отдельные небольшие горы (mornes) поднимаются у рек Мана, Иракубо, Синнамари, Куру; к юго-востоку от главного города колонии виднеются горы Ко (Caux); французская орфография прошлого столетия в этом названии была переделана на английский лад (Kaw). Одна из вершин этой прибрежной цепи—высшая точка прибрежья—достигает 225 метров: это гора Матури, в «le Tour de l’ile», к югу от Каенны. Серебряная гора (montagne d’Argent), служащая морякам маяком у устья реки Ояпок, не более, как холм в 90 метров высоты.

Местность, неправильно называемая «ile de Cayenne» (потому, что она отделяется от материка лишь болотистыми протоками), также усеяна несколькими холмами (pitons), древними островками, соединенными между собой отложениями ила; таковы Кабассу, возвышающийся над городом Кайенной, и на востоке «горы» Ремир (Remire); их некогда величали «вулканами»—впадины, откуда вытекают источники, питающие Кайенну, прежде считались бывшими «кратерами». Несколько скалистых островов усеивают море впереди берега: на западе—острова Du Salut, представляющие важнейший архипелаг, благодаря своему глубокому рейду; на востоке—остров l’Enfant Perdu и параллельная берегу цепь островов: du Malingre, du Pere, de la Mere, des Mamelles; наконец, в открытом море, против Аппруага, два острова Коннетабль,—выступившие на поверхность вершины подводного плоскогорья.

Самая большая река Гвианы, Эссекибо или Эссекебо (Essequibo ou Essequebo), целиком течет по английской территории. Но благодаря одному из притоков, Куюни, её бассейн отчасти принадлежит Венецуэле. Её имя, как имена всех остальных гвианских рек, повидимому, индейского происхождения, по крайней мере по окончанию бо (bо), которое на языках галиби означает направление: так, Essequibo значит «к Ессеки». Однако, Шомбурк приводит легенду, приписывающую происхождение этого имени одному из спутников Диэго-Колумба, дону Хуану-Эссекибель или Хаискибель (Jaizquibel); таким образом, гвианская река, будто бы, носит одно имя с бискайской горой. Эта большая река прежде различно называлась прибрежными жителями: в приморской местности, где она образует широкое устье, её называли Аранаума; индейцы племени ваписиана и их соседи называют главный рукав устья—Чип-Уа, т.е. «речка» Чип. Долина Апини, имеющая падение в обе стороны, соединяет реку Эссекибо с верховьями реки Тромбетас, притока Амазонки. Будучи в действительности короче, чем на английских картах Шомбурка и Броуна, Эссекибо берет начало у горы Аварива (Aouarioua) и течет сначала на северо-восток, сквозь леса, населенные несколькими семьями индейцев чириу и тарума, потом соединяется с рекой Яоре, текущей с запада чрез совершенную пустыню, по соседству с саваннами. Около одного каскада на реке Яоре есть высеченная в камне человеческая фигура. По словам индейских лодочников, это—портрет Шомбурка, высеченный им самим. Но рисунок слишком груб, чтобы можно было допустить эту легенду.

Ниже впадения реки Яоре, Эссекибо постепенно поворачивает на север, её русло здесь ещё не урегулировалось—река, пересекаемая каменистыми порогами, спускается с одного плоскогорья на другое рядом водопадов. Один из них, носящий имя King William’s the Fourth Fall («Водопад короля Вильгельма IV»), неизвестное туземцам, долго был преградой для торговцев, поднимавшихся по реке; его переходили только охотники за рабами, во время экспедиций для ловли индейцев, которых потом продавали плантаторам морского побережья. По левому берегу Эссекибо следуют один за другим многочисленные притоки, ибо река проходит близко к восточным границам своего бассейна, и с этой стороны в неё впадают только незначительные ручьи. Река Куювини приносит ей воды западных саванн; потом следует река Рупунуни, сама принимающая большой приток Рева: её беловатые воды, смешивающиеся с темной водой Эссекибо, представляют судоходный путь к западу; им пользуются лодочники для прохода в бассейн Амазонки через озера Амуку и Пирара. На этом пути есть только один перерыв—волок, сокращающийся до 800 метров в период дождей: в это время воды разливаются даже направо и налево, с одной стороны по склону к Рупунуни, с другой—по склону к Рио-Бранко. Занимающие значительную часть страны саванны, вероятно, представляют остатки озера, некогда очень обширного. Повидимому, оно было внутренним морем, тем легендарным озером Парима, где жил король Эльдорадо: туземцы рассказывают, что в маленьком озере, или скорей болоте, Амуку «всё дно вымощено золотом».

Ещё ниже, в реку Эссекибо впадают речки Бурробурро и Потаро, сбегающие с отрогов гор Пакараима и образующие многочисленные каскады, благодаря большой разнице в уровне истоков и низовья. Водопад Каетер, на половине течения Потаро,—один из самых красивых в Гвиане и даже во всём свете. Между тем, ещё недавно он был совершенно неизвестен европейцам. Путешественник Броун, увидавший его впервые в 1868 году, совершенно не ожидал той восхитительной картины, которая вдруг появилась перед ним, окаймленная громадным темным лесом, простирающим над водой свои длинные ветви, увешанные лианами. Река, шириной до 100 метров и несущая в период дождей 500 кубич. метров воды в секунду, падает сразу с высоты 226 метров, между двумя отвесными стенами из серых и красных скал; потом вырвавшись из громадного кипящего омута, несется в виде молочно-белого потока через порог, с падением в 25 метр. на 155. Ниже река Потаро опять спускается, словно по ступеням лестницы, целым рядом каскадов. Прежде главный водопад находился на 25 километров ниже теперешнего и падал с высоты 300 метров с лишним. Но непрерывно роя песчаниковое плоскогорье, откуда он низвергается в равнину, водопад постепенно отступил назад и уменьшился в высоту. Карниз утесов, с которого обрушивается водяная масса, состоит из твердого конгломерата, лежащего на более хрупком песчанике. Кипящие волны омута под водопадом постоянно подмывают пласты песчаника, открывают куски его и выкапывают пещеру под нависшим карнизом. Позади завесы падающей воды взор теряется в темноте этой пещеры. По вечерам из соседних лесов прилетают мириады ласточек, которые стрелой носятся над пропастью, спускаются с головокружительной быстротой в туман водопада, потом взлетают к пещере. Полет их так быстр, что невольно увлекает зрителя, осторожно отходящего назад, чтобы не последовать за ласточками в глубину пропасти.

Река Мазаруни (Mazaruni), сливающаяся с рекою Куюни в 15 километрах выше общего впадания в реку Эссекибо, приносит массу воды, почти равную главной реке. Начинаясь в самых высоких местах гор Пакараима, потому что её главный рукав принимает водопады, ниспадающие с горы Рораима, река Мазаруни больше всех гвианских рек преграждена водопадами, которые особенно часты в нижней части её течения. Поэтому она почти совсем недоступна для плавания. У водопадов Чичи (т.е. «Солнца», на наречии макузи), высота речного дна над уровнем моря понижается с 420 метров до 150 на расстоянии 13 километров. Последние пороги заграждают течение в 24 километрах выше слияния Мазаруни с Куюни, в теснине, называемой Monkey jump, т.е. «Прыжок обезьяны». Ниже, река Эссекибо расширяется в лиман и при впадении в море достигает ширины в 24 километра; но острова, удлинненные по направлению приливов и отливов, разделяют сплошную водную поверхность на три главных фарватера. Масса пресной воды, приносимой рекою Эссекибо, так велика, что заметна в открытом море в двадцати километрах от устья; такая многоводность объясняется обширностью бассейна, обилием дождей и водонепроницаемостью почвы. В зимний сезон речные воды, задерживаемые преградами из скал, во многих местах разливаются по сторонам, восстановляя цепь прежних озер, некогда существовавших в бассейне Эссекибо.

Река Демерара (иначе Демерари, а в старину—Лемдраре) течет к востоку от реки Эссекибо, совершенно ей параллельно. Можно подумать, что это древний боковой поток, по которому некогда текли разлившиеся воды какой-нибудь реки, размеров Амазонки. Река Демерара, начинаясь в предгорьях водораздела, проходит по тем же местностям, как и Эссекибо, прорезывая сначала гранитные массы, потом пласты песчаника с прожилками диорита; наконец, приближаясь к морскому берегу, течет по плоским наносным землям, где местами возвышаются дюны, от 15 до 20 метров высотой. Протоки с почти стоячей водой разветвляются к востоку и связывают реку Демерару с рекой того же вида, но меньшей величины,—Мааика (Mahaica).

Ещё далее к востоку, текут реки Бербисе и Корентина, представляющие столь же строгий параллелизм, как Демерара и Эссекибо: у них те же излучины, те же крупные повороты, сопровождаемые каскадами, при прорыве сквозь скалистые преграды, граниты, диориты или песчаники. Но они различаются длиной: Бербисе начинается на большом расстоянии от гор водораздела, между тем как Корентина вытекает из гор Курукури и является уже могучей рекой при прохождении сквозь те скалистые возвышенности, где находятся источники её западного товарища, Бербисе. В этом месте две значительные реки, составляющие Корентину, соединяются в лабиринт рукавов и спускаются с ряда уступов величественными водопадами. Роберт Шомбурк назвал их «Водопадами короля Фридриха-Вильгельма IV-го» (King Frederick William the Fourth’Falls), как и водопад на Эссекибо, лежащий под той же широтой и представляющий в общем подобные же картины среди своих гранитных скал. Река Корентина образует ещё другие грандиозные водопады у скал Вонотобо, также состоящих из кристаллических пород. Здесь река падает с отвесного уступа, около 30 метров высоты, тремя или четырьмя рукавами, подразделяющимися ещё на второстепенные русла; внизу находится озеро, в 1.500 метров шириной, откуда река выбегает в виде одного потока, около 300 метров ширины и 27 метров глубины. Ниже, река Корентина, ещё 275 километров не доходя до моря, уже не имеет ни одного порога. Но её широкое устье, усеянное островами, островками и мелями, представляет только один труднодоступный фарватер для судов с осадкой не более 3 метров.

Река Никери, впадающая с востока в устье Корентины, является типом прибрежных рек голландской Гвианы, представляя извилистый, но непрерывный судоходный путь с запада на восток страны. Реки, начинающиеся внутри страны, на передовых уступах водораздела, спускаясь к Атлантическому океану и встречая по пути эти прибрежные речки, увеличивают их и отбрасывают направо или налево, смотря по объему водяной массы и уклону почвы. Так, реки, Никери и Коппенам, текущие параллельно одна другой в своих верховьях, после впадения в прибрежный проток расходятся своими устьями в разные стороны, тогда как между ними извивается байю, воды которого направляются попеременно то в ту, то в другую сторону, в зависимости от увлекающего их верхового течения. Реки Козевин (Coesewijne по-голландски) и Сарамакка не сливаются прямо с рекою Коппенам и её рукавами, но впадают в тот же лиман. Нижнее течение реки Сарамакка, направляющейся с востока на запад, отчетливо ограничивает полосу морского побережья, часть которой занята болотами. Старинный проток, превращенный голландскими инженерами в правильный канал, совершенно отделяет эту полосу с востока до устья реки Суринам. Через бар этой реки при отливе могут проходить суда с осадкой до 5 метров. К востоку от неё, прибрежная область лесов и болот представляет со стороны моря—длинный низкий песчаный берег, с едва заметным изгибом, а со стороны материка—сеть рек и протоков с переменным течением, кое-где превращенных трудом человека в правильные судоходные каналы для лодок плантаторов. Таковы Коммевин, Коттика, Кермерибо (Кормонтибо) и Уана или Wane creck, следующие одна за другой с запада на восток между реками Суринам и Марони.

Все реки этой части Гвианы изгибаются параллельно морскому берегу и отделены от него отложениями жирных наносных пластов. Это нельзя объяснить только действием речных разливов: в подобном образовании берегов главная роль принадлежит океану. Реки Амазонка и Токантин приносят массу воды в «пресноводное море» залива; здесь воды их не успевают освободиться от всех несомых ими осадков; увлекаемые береговым течением, они направляются вдоль берегов Гвианы до Ориноко, потом отчасти вливаются в море Париа через «Змеиное Устье». Замедляемый по близости берегов, поток амазонских вод отлагает у них свои наносы, образуя последовательно отмель за отмелью вокруг очертаний берегов материка. Большая часть этих прибрежных полос наносов сливаются между собой, но остающиеся кое-где промежуточные протоки указывают на их постепенное и правильное образование. Реки, встречаясь с противным морским течением, постоянно уклоняются к западу и текут параллельно этому течению; при этом наносы образуют полуострова, вытягивающиеся на большие расстояния, пока буря или сильный разлив не прорвет вдруг наносную косу в каком-нибудь слабом месте. Всё прибрежье голландской Гвианы образовалось так и представляет явственные двойные берега от Корентины до Марони. Но ещё более отчетливо обрисовываются подобные океанические земли в той части спорной прежде территории, которая лежит непосредственно к востоку от устьев Ориноко. Здесь реки Померун (оканчивающаяся у мыса Нассау), Ваини или Гваиниа, Барима и Амакуру отрезывают каждая по полосе побережья, образовавшейся впереди древнего неправильного берега материка.

Река Марони (по-голландски Moroweijn) занимает первое место среди второстепенных гвианских рек, от Ориноко до Амазонки. Сеть её верхних ветвей занимает полосу около 300 километров шириной, на северном склоне гор Тумук-Умак, между бассейнами Корентины на западе и Ояпока на востоке. В настоящее время большая половина верхнего бассейна Марони принадлежит Голландии, так как вся полоса между реками Ава (Aoua или Lawa) и Тапанаони была присуждена голландской Гвиане третейским судом России в 1891 году. Река Ава,—восточный рукав Марони,—служит теперь границей между колониальными владениями.

Она считается богаче водой, чем Тапанаони, но зимой эта последняя бывает многоводнее. Крево и Кудро поднимались в лодках по реке Ава на 500 слишком километров от устья. Кудро проник в реку Итани, служащую международной границей и образующую реку Ава через слияние с рекою Маруини, текущей более к востоку. В том месте, где Кудро остановился, ширина русла Итани ещё превышала 20 метров; сейчас же дальше начинались возвышенности и уступы гор Тумук-Умак. Здесь, на столь большом расстоянии от моря, уровень русла реки всего на 200 метров превышает уровень океана. Поэтому река, опускаясь постепенно, не прерывается высокими каскадами. Кое-где русло её загораживают утесы, задерживая воду почти неподвижно, как в запруде; но река прорыла их, образовав природные шлюзы, сквозь которые несется в виде пенистых потоков, каскадиков и невысоких водопадов. Последний порог на Марони, называющийся «Эрмина», «Арамина», или «Гимнот» и отстоящий на 80 километров от моря, представляет общее падение от 4 до 5 метров на протяжении 800 метров. Ниже, река становится доступной для пароходов и расширяется до 1.000 и 1.500 метров между лесистыми берегами; затем вливается в Атлантический океан через бар, на котором во время отлива глубина равняется 5 метрам.

Реки французской Гвианы, текущие восточнее Марони, берут начало не на Амазонском водоразделе, но на полпути от него, в нескольких отдельных возвышенностях. Главнейшие из этих рек—Мана, Синнамари, Аппруаг, имеющие в длину около 300 километров, и протекающие мимо редких поселений вблизи пристаней (называемых degrads). Все они текут перпендикулярно к морскому берегу, изгибающемуся с запада на юго-восток. Потом следует река Ояпок; это имя принадлежит и множеству других рек, происходя от индейских слов «уя пуку», т.е. длинная река; оно больше подходило бы к Амазонке, чем ко всем другим южно-американским рекам. Ояпок, под именем Суанрэ, начинается, подобно реке Марони, в горах Тумук-Умак, у вершины Утаньямпа, и составляет восточную границу бесспорной французской территории; западную границу образует река Марони. Обе реки сближаются в своих верховьях посредством впадающих в них горных ручьев (называемых во французской Гвиане criques). Обе реки мало различаются между собой. Ояпок, чаще всего служивший путешественникам дорогой в бразильскую Гвиану, также спускается от запруды до запруды рядом порогов и водопадов, более многочисленных и высоких, чем на Марони. Кудро упоминает о двух, с вертикальным падением в 20 метров. Водопад Trois Sauts, вероятно,—самый красивый во всей французской Гвиане. Последний водопад на Ояпоке, Le Saut Robinson, находится в 80 километрах от моря.

К востоку от мыса Оранж,—длинной косы, образованной наносами Ояпока,—всё треугольное пространство между этой рекой и рекою Арагвари принадлежит к тому же бассейну. Ояпок и Арагвари одинаково берут начало в болотистых долинах Тумук-Умака; там же начинается река Качипур, течение которой имеет форму дуги; наконец, все другие местные реки—Кунани, Карсевен, Мапа-Гранде (по-бразильски Амапа), Фречаль, Тартаругаль—расходятся веерообразно от общего водораздела. Устье Арагвари служит границей гвианских берегов: непосредственно дальше начинаются воды и острова амазонского устья. Арагвари, последняя гвианская река, своим величественным течением и широким устьем представляет достойную границу этой северо-восточной части южноамериканского материка, столь богатой реками, благодаря продолжительным ливням и мало проницаемой почве.

Как и на другом склоне водораздела, т.е. в венецуэльской и бразильской Гвианах, реки различаются по цвету своей воды: одни, в особенности реки саванн, отличаются мутной и беловатой водой; в других, выходящих из лесистых местностей, вода кажется черной или черноватой, будучи в то же время прозрачной. В бассейне Эссекибо цвет подобных черных рек объясняют окрашиванием воды погруженными в неё корнями и ветвями дерева уаллаба. Хотя большинство гвианских рек течет от гор до моря по сплошному лесу, они далеко не так часто бывают загромождены упавшими деревьями, как многие другие тропические реки. Это объясняется большим удельным весом почти всех древесных пород, растущих по берегам гвианских рек: когда деревья падают в воду, вырванные бурей или вследствие обвала берега, они не плывут, а погружаются на дно и сгнивают на месте. Но в узких и мелких верховьях рек препятствием для судоходства являются перепутанные ветки деревьев и сеть лиан, так что лодочники бывают вынуждены прорубать себе дорогу; кроме того, иногда встречаются заторы из деревьев, называемые индейцами реки Эссекибо «такуба», а бразильскими выходцами в спорной территории—«барранкас». Водяные растения также представляют препятствия для пирог, часто вынуждаемых останавливаться перед их зарослями, как перед порогами и водопадами. Почти во всех реках камни, выступающие из воды и состоящие из песчаника, гранита или диорита, покрыты налетом из окисей железа и марганца, точно слоем дегтя. Как и на реке Ориноко, чем тверже горная порода, тем черней на ней этот налет, выделяющий во время дождей зловонные испарения.

Ниже устьев и порогов, реки становятся широки и глубоки; взбаломучиваемые приливами, они несут желтоватую воду, часто сплошь покрытую плавающими растениями, и теряются в лабиринте прибрежных болот, озер и прудов. Во французской Гвиане колонисты называют эти воды prispis. В английской и голландской частях побережья, уже хорошо возделанных, направление и сток излишних вод регулированы плотинами и каналами: шлюзы не допускают прилив затоплять плантации, а сточные канавы (kokers) отводят во время отлива просочившуюся воду. В открытом море пресная вода гвианских рек течет поверх соленой на большом расстоянии от берегов, от 10 до 12 километров.

Благодаря равномерному склону поверхности Гвианы произошло осушение почти всех древних озер, усеивавших её. Об очертании многих из них ещё можно судить по очертаниям саванн. Лучше всего сохранились озера в спорной французско-бразильской территории, между реками Мапа-Гранде и Арагвари. Со стороны моря эта страна озер заслоняется низкими мысами, образующими полуостров Gap de Nord и столь же низменным островом Марака. В сравнительно недавнюю эпоху эта полоса пресных вод простиралась гораздо далее на север, до реки Ояпок, и тогда можно было проплыть более 300 километров между Амазонкой и французской Гвианой всё время по озерам, рекам и протокам. По словам офицеров французского форта Мапа (Мара), существовавшего с 1836 до 1841 года, ещё в середине ХIХ-го столетия этим путем проходили суда до 40 тонн вместимости. Первое озеро к югу от реки Мапа-Гранде представляет только остатки прежней, гораздо более значительной водной площади; здесь на одном из островов находился небольшой французский форт, очищенный в 1841 году, а в 1890 г. восстановленный в свою пользу бразильцами. Другие озера тянутся к югу и юго-востоку по полуострову Сар de Nord. Одно из них, озеро Жак (Jac), недалеко от пролива Карапапорис (между материком и островом Марака), ещё имеет форму широкой бухты; будучи открыто для бурь с моря, это озеро мало доступно для пирог. Самое южное в этом ряду озер—озеро Лаго Ново (Lago Novo), лежащее близко к р. Арагвари; оно также походит на морскую бухту, потому что дает убежище морским коровам (lamentin, Manatus australis), питающимся его зарослями водяных растений. Но лодки всё-таки решаются проникать в него, благодаря группам островов, образующим поперечные волнорезы. Вследствие своей глубины от 10 до 12 метров, озеро Лаго Ново могло бы служить великолепным портом-убежищем для целых флотов, если бы углубить выходной канал до реки Арагвари на протяжении нескольких километров, и если бы очистить драгами лиман, заносимый илом и в некоторых местах представляющий глубину всего в 1 метр.

В следующей таблице помещены цифровые данные относительно главнейших гвианских рек между Ориноко и Амазонкой.

	Длина течения в километр.	Площадь бассейна в квадр. километрах	Средний дебит, кубич. метров в секунду	Длина судоходного течения в километр.
Эссекибо	1.000	170.000	2.000?	65
Демерара	280	8 000	150?	149
Бербисе	560	35.000	500?	265
Корентина	725	60.000	1.000?	410
Суринам	480	35.000	500?	150
Марони	625	60.000	1.000?	75
Аппруаг	310	10.000	180?	60
Ояпок	485	40.000	750?	75
Качипур	520?	20.000?	400?	80
Кунани	280?	10.000?	150?	70
Арагвари	500?	25.000?	400?	200

Уменьшение озер и совершенное высыхание их происходят, повидимому, очень быстро. Летом увядают тростники и другие растения, и остатки их образуют плавучий слой перегноя, на котором развиваются растения и даже деревца. Иногда бури разрывают подобные плавучие земные ковры и уносят их к противоположным берегам; там они скоро возобновляют свое нарушенное строение, утолщаются, крепнут, и озеро постепенно заполняется ими, или превращается в зыбкий луг, сверху плотный, а внизу состоящий из жидкой грязи. Тогда от бывшего пруда остается только судоходный проток, игарапэ (т.е. дорога пирог). Кудро даже решается высказать гипотезу, что озера эти высыхают вследствие качательного движения морского побережья: на дне многих озер находят множество огромных древесных стволов; происхождение их нельзя себе объяснить иначе, как допустив, что некогда тут была суша, погрузившаяся затем вследствие провала или какого-нибудь быстрого изменения уровня. Но форма и направление морского побережья подсказывают другое объяснение этого явления. У рек Аппруаг, Ояпок и Качипур образованные их наносами мысы вытянулись к северу; нижнее течение этих рек уклоняется туда же, очевидно, под влиянием берегового течения, отлагающего по бокам свои илистые осадки. Не следует ли предположить, что под влиянием этого течения река Арагвари также уклонилась к северу и что ряд озер, идущих в этом направлении, представляет остатки её древнего русла? Пролив Марака или губа Карапапорис,—морской проток между островом Марака и материком, так резко отличающийся своей глубиной от всех окружающих его мелких вод,—в таком случае представлял бы древнее устье Арагвари, почти не изменившееся с тех пор, как река повернула на восток. Если это так, то не удивительно, что могучая река, несущая деревья, подобно Амазонке, отложила их в своих затонах, превратившихся теперь в озера, соединенные извилистыми протоками. С своей стороны, береговое течение приносит древесные стволы, которые погружаются в тину на дне русла реки и потом заносятся позднейшими осадками. Скопления древесных стволов находили на глубине в 23 метра. Как бы то ни было, в современную нам эпоху совершаются большие изменения в очертании берегов моря. Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что побережье спорной французско-бразильской территории значительно отличается от берега, идущего с востока на запад, между Кайенной и рекой Корентиной. Эта последняя часть берега имеет очертание правильной выпуклой дуги, что указывает на нормальное отложение наносов, тогда как южные низменные берега были сильно размыты волнами, часть древнего морского берега была унесена, и остатками его являются мыс Gap de Nord и остров Марака. На всём протяжении голландского побережья, к востоку и западу от Парамарибо, наблюдается существование древних отлогих берегов, обозначенных прибрежными полосами древесных стволов, некогда принесенных морем.

Такой же контраст замечается в свойствах прибрежных вод. В море, у берегов голландской Гвианы, дно покрыто мягким илом. Под давлением высоких волн он колеблется подобно мягкому ковру и этим уменьшает волнение. Чем ближе к берегу, тем волны становятся ниже, и поверхность моря сглаживается. Поэтому часто случается, что суда становятся на якорь вблизи берегов, внутри берегового течения, и остаются в спокойной воде, в то время как вдали буря беспорядочно вздымает волны. Напротив того, у отлогих берегов полуострова Сар de Nord и острова Марака волны прилива бросаются на берег с необычайной яростью. Нигде, даже в устье Амазонки, поророка или маскарет не вздымает своих последовательных волн более неожиданно и на большую высоту. Уже в 1743 году Ла-Кондамин указывал на воды у устья реки Арагвари, как на самые опасные для мореплавателей. Прилив, стесняемый в узком заливе постепенно повышающимся дном, в несколько минут вздувается на треть своей полной высоты: случалось видеть, как он вдруг поднимался на 4 и даже на 8 метров над уровнем моря при отливе. Наводнение далеко разливается по прибрежным низменностям, а во время новолуний и полнолуний, когда прилив поднимается на 12—13 метров, волнами иногда отрываются целые берега, образованные перепутавшимися мангрововыми зарослями (paletuvier, rhisophora). Подобные плавучие зеленые острова уносятся течением и прибиваются к берегу дальше на севере, у устьев рек Качипур и Ояпок. Даже во время низких приливов разница уровней прилива и отлива в этой местности равняется приблизительно трем метрам. В открытом море, в расстоянии 25—80 километров от берегов, проходит большое береговое течение, идущее от мыса св. Рока (Sao Roque) к острову Тринидаду. Ось течения в среднем отстоит на 220 километров от материка, а общая ширина движущейся массы воды может быть определена в 380—400 километров. Скорость течения изменяется в зависимости от ветров: иногда она превосходит 150 километров в сутки; в другое время, замедляемое пассатами, течение делает лишь от одного до двух километров в час и распространяется в стороны, образуя обратные течения и водовороты; в это время задержанпая в своем движении вода поднимается в портах, как река выше запруды.

Гвиана всецело находится в области северо-восточных пассатов. Однако, она лежит достаточно близко к экватору, чтобы известную часть года в ней чувствовалось влияние юго-восточных ветров. В Кайенне, принимаемой за середину гвианских берегов, преобладающий ветер начинает регулярно дуть с первых чисел декабря и достигает наибольшей силы в январе и феврале; среднее направление его восток-северо-восток. В мартовское равноденствие пассат немного ослабевает; потом наступает период затишья, нарушаемого шквалами; а в июле начинают всё чаще дуть юго-восточные бризы, указывая на общее передвижение системы ветров к северному полушарию. Впрочем, эти юго-восточные или чаще восток-юго-восточные ветры не дуют непрерывно: в течение ночи они обыкновенно стихают, заменяясь бризой, дующей с берега. Циклоны никогда не проносятся над гвианскими берегами.

Время года, когда дует северо-восточный пассат, соответствует зиме. Дожди обыкновенно начинают идти, как только на берегах установится преобладающее воздушное течение. Они продолжаются до периода неправильных ветров и сухих юго-восточных ветров. В зимний сезон всего менее выпадает дождей в марте: отсюда происходит название «мартовское лето» (ete de mars), даваемое во французской Гвиане этому периоду сухости воздуха. В мае облака изливают воду водопадами; эти ливни называются «Pluies de lа Poussiniere».

За год на Гвианское побережье выпадает в среднем 2,5 метра атмосферных осадков, а в иные годы даже свыше четырех метров. Случалось наблюдать выпадение 33 сантиметров за двенадцать часов. По годам дожди распределяются крайне неравномерно: в Джорджтауне они иногда вдвое превышают норму, колеблясь от 1,60 метра в 1885 году до 3 метров в 1890 году. Температура в зимний период немного ниже, чем летом; но она никогда не уклоняется на большое число градусов от средней, равной приблизительно +27°С. Во внутренних частях страны температура мало изменяется, потому что только в горах Пакараима имеются значительные высоты; но наблюдаются огромные колебания в относительном обилии осадков: в то время, как стесненные у вершин гор облака разражаются ливнями, в других местах они беспрепятственно проходят над равнинами, осаждая лишь незначительную часть влаги. Воздух почти всегда содержит много водяных паров. По вечерам туманы расстилаются над лесами, словно громадный полог, откуда кое-где выступают вершины больших деревьев, словно утесы среди моря.

Поля, мысы,—всё одето этим влажным покровом, к которому примешиваются почвенные миазмы. В горах Тумук-Умак, где Кудро провел более пяти месяцев и произвел более полуторы тысячи наблюдений, сырость меньше, чем на побережье: «туманы там суше», и температура по ночам понижается до 16°С.

Метеорологические условия Гвианского побережья видны из следующей таблицы:

	Средняя температура	Максимальная температура	Минимальная температура	Число дождливых дней	Количество атмосферн. осадков (в метрах)
Джорджтаун	27,°2	32,°2	23,°9	170	2,^м93
Парамарибо	26,1	35,5	21,1	177	3,^м6
Кайенна	27,04	33,5	22	160	3,^м32

Поразительные различия, представляемые Гвианской флорой, вообще объясняются неравномерным распределением дождей. Вся страна подразделяется на две резко различающиеся области: саванны (по-бразильски campos) и девственные леса. Однако, следует также принимать в рассчет бедность некоторых песчаных почв, совершенно лишенных перегноя, и сырость других, где сплошной тростник не дает расти древовидным растениям. Безлесные местности расстилаются по большей части книзу от холмов и гор, верховые (т.е. противоположные) склоны которых заливаются дождями. Так, в английской Гвиане верхний бассейн реки Такуту целиком принадлежит к области саванн, будучи защищен от сырых ветров восточными отрогами гор Пакараима. Но в непосредственном соседстве с берегами Атлантического океана те равнины, которые по географическому положению и отсутствию рельефа совершенно походят на другие лесистые равнины, тем не менее совершенно лишены древесной растительности. Таким образом в спорной Французско-Бразильской территории саванны тянутся параллельно морскому берегу, от мыса Оранж до Амазонки, прерываемые только узкими зарослями деревьев по берегам рек, и низменная долина реки Арагвари почти вся целиком представляет обширное campo.

В английской и голландской Гвианах саванны образуют узкую полосу прогалин от берегов Демерары до берегов Суринама. Существование подобных безлесных местностей между приморскими мангрововыми зарослями (rhizophora) и лесами внутри страны объясняется местными отклонениями ветров, приносящих дожди, и свойствами почвы, некогда составлявшей дно озер.

Подобно льяносам Венецуэлы, гвианские саванны представляют целый ряд переходов от леса к травяной равнине. В некоторых местах граница между ними так же резка, как граница суши и океана у обрыва утесов: выйдя из девственного леса, перепутанного лианами и разными растительными паразитами, вдруг попадаешь в море травы, где взор свободно охватывает огромный горизонт до отдаленных очертаний гор. В других местах лес представляет опушку; по мере приближения к ней, всё чаще попадаются прогалины, деревья становятся реже и ниже; наконец, за опушкой среди саванны от леса отходит несколько отдельных островков деревьев. Точно также и саванны бывают разные; одни из них, именно вблизи водораздела между бразильской и английской Гвианами, совершенно лишены древесной растительности; бразильцы называют их campos limpos, т.е. чистые саванны. Но в большей части Гвианских саванн встречаются кое-какие деревья, разбросанные или растущие рядами. Каждая извивающаяся речка окаймлена полоской леса; каждый ручей, каждый овраг отенен завесой из пальм мауриций (mauritia flexuosa)—правильных колонн, «увенчанных капителью из десяти или двенадцати веерообразных поникших листьев», где живут целые стаи попугаев.

Там, где реки разбиваются на множество протоков, и саванны подразделяются на столько же отдельных луговин, разделенных завесами из пальм и других деревьев, как в долине Луары, где луга разделяются рядами тополей.

Общий вид саванн и их растительность изменяются в зависимости от сырости или сухости почвы. В соседстве морского берега и его байю некоторые болота (prispris) уже напоминают саванны; летом они высыхают и покрываются редкой травой, продолжая таким образом к морю сухие луга внутренней страны. Большая часть подобных болот окаймлена по берегам пальмами эвтерпа (euterpe edulis), по-французски pinot, и оттого называется pinotieres. По мере возвышения поверхности саванн от моря внутрь страны, они покрываются различными злаками и бобовыми, аналогичными растениям европейских лугов. Но в общем эти растения, невысокие и жидкие, состоящие из грубых видов, растут в этих жарких странах далеко не так равномерно, как в умеренном поясе. Будучи зимой бледно-зеленого цвета, а летом рыжего или желтоватого, саванна очень бедна цветами: нигде не испещряется она яркими красками и не выделяет ароматов, как луга Западной Европы. Ей не хватает содействия человека в подборе кормовых растений. По немногим прогалинам, где был приложен труд земледельца в виде посева и орошения хозяйственных растений, можно судить, как неимоверно богата могла бы быть производительность этих гвианских областей.

За редкими исключениями, местные жители влияют на изменение растительности саванн лишь косвенным образом, именно выжигая летом сухую траву. Целью их является надежда собрать на выжженном месте несколько черепах; улучшением же пастбищ они совсем не интересуются. Кроме того, в возвышенных саваннах, лишенных наносной почвы и покрытых жидкой травой, огонь часто пожирает растение и корни до самого песка. В результате кое-где уже образовались своего рода дюны, в виде голых горок, где в подземных галлереях живут крупные ящерицы. Огонь, гонимый ветром, иногда распространяется с большой быстротой; но обыкновенно он идет гораздо тише, чем в прериях северо-американского Дальнего Запада или в алжирском кустарнике: растения, содержа больше влаги, не представляют столь же легко воспламеняющагося горючего вещества. Пожар останавливается у опушки больших лесов, обуглив несколько передовых деревьев; даже среди саванны он щадит зеленеющие островки вокруг источников, где во время летних жаров находят убежище животные.

Гвианские леса, покрывающие на её восточном склоне наибольшую часть поверхности, принадлежат к растительному миру Амазонской области. В них встречаются почти все породы сельвасов, хотя Гвиана занимает относительно ничтожную часть южно-американского материка. Вместо монотонных лесов Европы или Северной Америки, состоящих из одной или немногих древесных пород, вроде сосновых или еловых лесов, или дубовых и буковых рощ, Гвиана обладает растительностью, изумительной по разнообразию видов. В одной только французской территории насчитывается не менее 200 видов деревьев, т.е. в десять раз более, чем в самой Франции. Береговое течение, омывающее берега Гвианы, пройдя сначала вдоль берегов Бразилии от мыса св. Рока, несомненно способствует сближению флоры этих стран, принося семена, плоды и ветки. Но мы даже приблизительно не знаем всех богатств флоры Гвианы, некоторые части которой ещё не изследованы; однако, маршруты ботаников уже образуют внутри страны очень густую сеть. В 1872 году, Гризебах насчитывал 3.500 уже описанных гвианских видов. Преобладающими семействами являются бобовые (leguminosae), к которым относится приблизительно девятая часть местных растений, потом папоротники и орхидеи. Пальмы, которых насчитывают около тридцати видов в одной французской Гвиане, составляют почти сотую часть всей флоры; но на первый взгляд кажется, что они занимают гораздо более важное место среди прочих растений, так как издали бросаются в глаза своим величественным видом. В Гвиане недостает некоторых семейств венецуэльской и колумбийской зоны,—именно, горных растений, живущих в Андах, на высотах, больших высоты вершин Пакараима и Каиррита. На склонах гор растет по крайней мере до 200 видов древовидных папоротников, не спускаясь ниже 900 метров. Ричард Шомбург в несколько дней открыл 93 вида этого семейства в массиве Рораима, этом Эльдорадо ботаников; тут малейшая разница в рельефе, в положении относительно стран света, в свойствах почвы обозначаются новыми видами растений. Бефария, или «андская роза» и один вид, родственный хинному дереву, также имеют своих представителей на крутых скатах Рораимы. На берегах Эссекибо индейцы пользуются стрелами из венецуэльского бамбука, производящего такое же действие, как кураре.

Великолепные цветы victoria regia, открытые в 1837 г. в гвианской реке Бербисе, и впоследствии найденные во многих других реках Амазонской области, являются образцом восхитительной красоты, которой могут достигнуть цветочные формы под влиянием климата экваториальной Америки. В иных местах вода озер почти исчезает под ковром огромных листьев и пучками белых лепестков, перемешанных с другими цветами, голубыми, розовыми, желтыми, и с дрожащими злаками. Благодаря особенным атмосферным условиям, цветы одной кувшинки (сем. Nymhaeaceae), живущей в этих пресных водах, светятся спокойным светом, как ночник, менее ярко, чем суринамская светоноска (fulgore porte-lanterne) и другие светящиеся насекомые, но гораздо светлей гнилушки.

Что касается до питательных растений, то в Гвиане, как и в соседних странах, имеются: какаовое дерево (Theobroma Сасао L.); различные виды пассифлоровых; дикие ананасы; некоторые виды пальм со съедобными плодами и соком, идущим на приготовление питей; марантовые, дающие аррорут; двенадцать разновидностей маниока; особый вид молочая, из которого приготовляют кассаву, коак и особый напиток, называемый паюраи; плоды вроде слив averrhoa carambole; тука (bertholetia excelsa), плоды которой похожи на пушечные ядра, заключают в себе отличный бразильский «миндаль» или «каштаны». Мадагаскарский пизанг, или «дерево путешественников», представлен в Гвиане деревом revenala guianensis. В приморской полосе имеются масляничные, лекарственные, смолистые и ароматические растения Амазонской области; здесь могли бы быть с успехом разведены все подобные же растения экваториальной Африки. Из одной гвианской пальмы, авара (attalea speciosa), добывается масло, не уступающее африканскому пальмовому маслу из Elais guineensis, которая, впрочем, введена в Гвиане с 1806 года. Кроме того, дерево Caropa guyanensis содержит до 70% масла в своих плодах; vilora sabifera дает древесный воск; уапа, (tamarindus indica) отличается негниючей древесиной. Все эти сырые продукты почти не утилизируются промышленностью, равно как и большинство из полутораста видов лекарственных растений. Из растения балата (achras или mimusops balata) добывается вещество, подобное гуттаперче, эластичное и в то же время тягучее. Подобно Аравии, Гвиана обладает собственным ладонным деревом (icica heptaphylla), дающим ладон для церквей поморья.

Туземцы познакомили европейцев со множеством красильных растений, как, например, руку и генипа, или богатых танином; они умели изготовлять разнообразнейшие ткани для всевозможного употребления из волокон нескольких сот растений, от пальмы до ананаса. Гвиана скрывает в себе громадное богатство сырых продуктов, могущих найти применение в промышленности.

Гвиана также изобилует строевым лесом и дорогими породами дерева, но можно опасаться появления варваров-промышленников, опустошивших уже столько стран. Дерево мора (mora excelsa), принадлежащее к бобовым, возвышается над всеми другими деревьями леса, достигая 40 метров высоты. Древесина его превосходит упругостью и прочностью дуб и даже тек; для постройки корпуса судов не может быть лучшего материала. Ему не уступает nectandra Rodiaei, называемая по французски l’ebene vert. Превосходящие твердостью дуб породы насчитываются десятками, но удельный вес большей части их равен или даже превосходит удельный вес воды. В прошлом столетии некоторые из этих тяжелых дерев употреблялись для приготовления мортир и пушечных лафетов. Породы, пригодные для художественных столярных работ, замечательны яркостью цветов древесины—черной, серой, желтой, зеленой, порпуровой, и рисунками её, разводами и пятнами. Одно дерево, имеющее в разрезе прекрасный пятнистый коричневый цвет, названо «тигровым деревом»; другое (brosimum Aubletii) называется письменным, потому что на его темном фоне рисуются черные фигуры, похожия на иероглифы.

По своей фауне, как и по флоре, Гвиана представляет переход от области Амазонки к области венецуэльского побережья и Антильских островов. Ни один вид млекопитающих, ящеричных или пресмыкающихся не принадлежит ей исключительно; если-же какой-нибудь вид птиц, насекомых или низших животных был найден натуралистами только в Гвиане, то есть полное основание предполагать, что эти виды встречаются и в смежных областях, где такая же почва, растительность и одинаковый климат. Обыкновенно называют специально гвианскими видами те, которые здесь впервые наблюдались натуралистами, напр. болотный олень (labiche des paletuviers, cervus palustris), бродящий среди болот; крабоед (cangrophagus major), питающийся крабами и устраивающий свои гнезда в обрывистых берегах морских протоков; пепельный журавль (grus ferrivora), по прожорливости не уступающий страусу и почти такого же роста. Водяной птицы множество всевозможных пород—утки, фламинго, цапли, ибисы; там зачастую можно видеть летящие стаи в несколько тысяч пернатых. Самой обыкновенной птицей является tyrannus sulphureus, крик которого слышится почти с каждого дерева, и которому по созвучию с этим криком дали смешное название «qu’est-ce qu’il dit», сокращенное в кискади. В лесах часто раздается, подобно колоколу, голос кампанеро, звонаря (chasmarhynchus carunculatus). Большой кайман водится только в некоторых реках английской Гвианы, в верховьях реки Эссекибо и в верховьях реки Бербисе. Его нет в р.р. Куюни, Масаруни и Демераре, а также ни в одной из рек голландской и французской Гвиан; но он снова появляется в спорной французско-бразильской территории. В водах голландской и французской Гвиан живет только два мелких вида ящеричных. Почти все тамошние виды змеи безвредны для человека. Ядовитых очень мало, и всех их в Кайенне обозначают именем grages; они часто пребывают в состоянии какого-то оцепенения. Боа достигают громадных размеров, особенно водяные (eunctes murinus): по словам Каплера, в верховьях р. Суринам убили одного удава более тринадцати метров длиной. В р. Эссекибо водится очень вкусная рыба, называемая ло-ло (lau-lau), из породы сомов; она бывает больше 3 метров длины и весит сотню килограммов. Рыба пираи (pirai), укусов которой основательно боятся люди, нападает даже на аллигатора, чтобы вырвать у него кусок мяса. Она с одной хватки откусывает лапы уткам и хвосты игуанам. Другая рыба издает музыкальный жалобный звук.

Гвианские индейцы отличаются редкою способностью воспитывать диких животных,—кур, агами (psophia crepitans), журавлей, гокко (crax alector), попугаев, яркоцветных ара, собак, обезьян, двуутробок, диких коз и даже ягуаров. Если вблизи индейской хижины внезапно появляется чужестранец, то его сейчас же атакует группа, подобных ручных животных, и если для их усмирения не являются хозяева, то ему бывает очень трудно благополучно проникнуть в жилище. В английской Гвиане водится два вида диких собак; один из них, называемый туземцами майканг, сильно опустошает плантации. По ночам эти хищники проникают туда целыми бандами и уничтожают цыплят, попугаев и других домашних животных, соблюдая величайшую тишину; об их посещении обыкновенно узнают лишь утром, при виде наделанных опустошений. Помесь майканга с обыкновенной собакой дает отличную породу для охоты; любители в Джорджтауне очень дорого платят за подобных собак.

Англичане всех гвианских индейцев безразлично называют презрительным именем bucks (козлы), а голландцы—bocks. Это прозвище приравнивает их к лесным зверям, не взирая на услуги, оказанные ими колонизаторам. В первые времена европейцы, не зная языка и обычаев туземцев, легко принимали разные племена за различные народцы: Баррер в 1743 г. называет более 40 народностей в одной только французской Гвиане, не пытаясь группировать их по степеням родства. Но мало-по-малу выяснилось сходство этнических элементов, и, благодаря трудам миссионеров и лингвистов, удалось распределить первобытных жителей Гвианы на три семейства,—араваков, караибов и тупи. Впрочем, они очень схожи между собой по наружности, по физиономии и по обычаям, но значительно различаются по языку.

037 Жилище племени индейцев галиби не берегу Марони

Древнейшими племенами, составляющими группу аборигенов по преимуществу, являются, повидимому, араваки (araouaques, araouages),—имя, которое по этимологии, впрочем, мало правдоподобной, перевели на язык тупи словом мучники. Все туземцы, равно как и креолы, питаются маниоком; значит, относительно пищи араваки ничем не отличаются от других племен. В приморских округах английской Гвианы они называются араваками, а во внутренних округах многими другими именами. Обыкновенно сами себя они называют локоно или луккуну, т.е. «люди». К этим первобытным народностям принадлежат племена ваписиана (wapisiana или ouapichianes), тарума (иначе taroumans), атораи (или atorradi), живущие в верховьях рр. Эссекибо и Такуту, и паликуры в спорной Гвиане. Во время Шомбурка единственной представительницей племени амарипа, некогда соседнего с ваписиана, оставалась одна шестидесятилетняя старуха. Араваки побережья, живя посреди более цивилизованных людей белой, черной и желтой расы, говорящих обыкновенно на более или менее испорченном английском языке, сами все англизировались и понемногу сливаются с разноплеменными рабочими плантаций. Во времена голландского владычества араваки были свободны от рабства, которому «по закону» подлежали все другие индейцы. На берегах р. Морука, к северу от устья Эссекибо, араваки представляют далеко не чистокровную породу. Во время венецуэльской войны за независимость индейцы с Ориноко, принадлежавшие неизвестно к какому племени, но уже сильно объиспанившиеся по своим обычаям, бежали в английскую Гвиану, уходя от реквизиций и резни. Им назначили для жительства холмистую местность у истоков р. Морука. Здесь они поселились, занялись земледелием и, женясь на женщинах из племени аравак, вернулись к индейскому типу. С этими индейцами уже столь мешанной крови слились ещё иммигрировавшие португальцы, а открытие золота привело их к соприкосновению с космополитическим населением золотых приисков. Араваки, населяющие берега р. Арука, западного притока р. Барима, до последнего времени жили совершенно отдельно от европейцев; изо всех туземцев они одни не понимают по-английски. У них, как и у караибов Антильских островов, замечаются некоторые следы двух языков,—языка мужчин и языка женщин, что можно объяснить только скрещиванием рас после завоевания. У араваков сохранилось много старинных обычаев, между прочим, испытание терпеливости, при чём состязающиеся до крови полосуют себе икры кнутами, в то же время неизменно сохраняя веселое настроение духа. Араваки, повидимому, значительно превосходили по своей культуре остальные гвианские племена, потому что у них имеются сосуды очень разнообразной формы, с выпуклыми орнаментами и грубыми фигурами людей и животных. Вообще же гвианские гончарные изделия очень просты и украшаются только незамысловатыми линейными рисунками. Не аравакам ли принадлежат «выдолбленные камни» (pierres a ecuelles), попадающиеся во многих местах Гвианы, круг из каменных столбов, виденный Броуном в горах Пакараима, и камни с письменами (timehri) на рр. Бербисе, Корентине и Марони, покрытые фигурами людей и животных, в особенности лягушек, и другими странно перепутанными гиероглифами?

Ваписиана и атораи, живущие в области водоразделов и здесь редко посещаемые английскими и другими путешественниками, ещё сохранили свой первоначальный тип. От скрещивания атораи с другими расами тип их, может-быть, изменится к худшему, потому что женщины этого племени отличаются благородными чертами лица и замечательно совершенными формами. У всех у них профиль отличается от европейского, а цвет лица почти белый; по словам Анри Кудро, многие атораи не смуглее андалузцев, сицилианцев или крестьян Южной Франции. Ваписиана смуглее, чем атараи, черты лица у них не так правильны, и сложение не так изящно. У тех и других бороды и усов нет, а на верхней губе и подбородке растут только редкие, жесткие, и короткие волоса, но шевелюра очень богатая. Мужчины и женщины ваписиана всегда пропускают себе через нижнюю губу по крайней мере две булавки и прокалывают носовую перегородку шпилькой, к которой подвешивают кусок металла. Повидимому, прежде это составляло отличительный признак племени. Прежде ваписианские девушки были также обязаны вырывать себе два верхних резца, но этот обычай не удержался. Единственную одежду описываемых туземцев составляет повязка калембэ; но они страстно любят наряжаться и украшаться монетами и жемчужинами, какие только могут достать. Маис возделывается только ради приготовления качири, напитка вроде пива, производящего веселое опьянение. Во время таких попоек обыкновенно похищают девушек, потому, что у атораи и ваписиана браки совершаются умыканием. У ваписиана, равно как у большинства гвианских племен, существует обычай кувады.

Во всех местностях водораздела между реками Такуту и Эссекибо, язык ваписиана сделался общим языком, языком цивилизации и торговым для различных племен, даже караибского происхождения. Атораи, по крайней мере мужчины, почти совершенно оставили свое старинное наречие, заменив его наречием ваписиана, звучным и мягким, богатым гласными и очень удобным для красноречия.

К первобытным племенам, родственным аравакам, быть-может, нужно причислить гварани (Guaraunos, Warrau), живущих в английской территории в лесах низменных северо-восточных округов и отчасти принявших христианство. Не отличаясь в сущности от обитающих в дельте Ориноко, эти индейцы живут в хижинах, построенных исключительно из дерева, листьев и волокон пальмы мавриции, из которой приготовляется и вся домашняя мебель; это же дерево дает им одежду, пищу и питье. В противоположность большинству других индейцев, гварани никогда не моются. Когда среди нескольких семейств возникает спор, они назначают общую сходку на каком-нибудь песчаном берегу. Там мужчины всякаго возраста, вооружившись щитами из листовых жил мавриции, строятся в две шеренги друг против друга; затем, возбудив себя плясками и криками, сталкиваются и напирают стена на стену изо всей силы. Опрокинувшие противников выигрывают спор. Все женщины гварани, по словам Ричарда Шомбурка, отличаются «глубоко-грустными и бесконечно кроткими лицами».

Группа караибов имеет представителей во всех частях Гвианы и даже в английских владениях; некоторые племена их называются общим именем всего семейства. Одно небольшое племя караибов живет у Варрамури, к западу от устья реки Морука, подле громадного скопления раковин и других кухонных остатков, свидетельствующих о пребывании здесь людей в течение многих столетий. Эверард-им-Турн называет этих туземцев «настоящими караибами», предполагая, что они высадились здесь, приплыв с Антильских островов, считаемых их родиной. Легенды действительно рассказывают о прибытии их с севера, между тем как сами караибы рассказывают, что «сошли с неба через дыру». Большая часть американских этнографов считают вероятными очагами караибских переселений центральные области Бразилии, а в таком случае племена, живущие внутри Гвианы, заслуживают название «настоящих караибов» больше племен побережья. Во французской Гвиане, в полосе побережья к западу от Кайенны, по крайней мере два с половиной столетия живут галиби, также принадлежащие к чистой караибской расе и носящие то же название, едва отличающееся большей мягкостью выговора. В 1652 году считалось около двадцати деревень галиби; теперь их поселения встречаются на реке Синнамари, на реке Иракубо и особенно на левом берегу Марони. Другое караибское племя, калина, остаток некогда большого народа, сохранилось на берегах реки Суринам. Знаменитые рукуйенцы внутренней Гвианы также принадлежат к караибам; их называют рукуйенцами креолы, потому, что они раскрашивают себе тело растением руку; сами же они называют себя уаяна, откуда, может-быть, и произошло слово «Гвиана». К караибскому же корню принадлежат, во-первых, красавцы акавои (Akawoi, Waika или Kapohn), живущие в горных округах английской Гвианы, по течению реки Масаруни; далее—партамоны, на реке Потаро; грозные арекуны, живущие в высоких долинах вокруг горы Рораима; уаеуэ (ouayeoue), на верховьях Эссекибо; таиры, во французской Гвиане; наконец, макузи верхнего бассейна Рио-Бранко. Все они говорят на родственных языках, или скорей на разных наречиях того же языка. Подобно языку ваписиана в водораздельных областях между Эссекибо и Рио-Бранко, язык галиби сделался своего рода общим языком для всех племен побережья. Французский язык также обогатился многими словами, заимствованными из этого языка, например, caiman, toucan, pirogue, hamac.

В общем, гвианские караибы не так красивы; как араваки, особенно если представителями последних взять атораи. Галиби малы ростом и тщедушны; круглое лицо, с мягкими очертаниями, лишенное растительности, придает им женственный вид. У макузи лица более волосисты; но телосложение у них грубей и массивней. Рукуйенцы, подобно большинству индейцев, кажутся выше, чем на самом деле, благодаря длине и ширине туловища, составляющего противоположность со слабо развитыми конечностями. Живот их кажется очень большим, вследствие намотанных на него нескольких поясов, носимых из гигиенических видов. Пальцы на руках очень коротки, а ступни ног широки и плоски. Глаза прорезаны слегка косо, как у китайцев. Рукуйенцы имеют привычку вырывать себе ресницы, «чтобы лучше видеть», как они объясняют; но тут, вероятно, дело идет о жертвоприношении солнцу. Некоторые племена галиби придерживаются также ваписианской моды—прокалывать нижнюю губу костью или булавкой, которую они постоянно шевелят языком, и утолщают себе икры, туго стягивая ноги ниже колена широкими подвязками, отчего икры опухают.

Третью гвианскую народность составляют тупи, собственно бразильского происхождения; к ним принадлежат сотни племен между реками Марони и Рио-де-ла-Плата. В Гвиане два главных племени тупи—оямпи в горах Тумук-Умак, на верховьях реки Ояпок, и эмерильоны, живущие западнее, между рекой Аппруаг и притоками реки Марони. Будучи отличными земледельцами, они доставляют маниок рабочим на золотых приисках и начинают креолизироваться по костюму и языку. Но среди племен внутренних областей есть ещё много таких, язык которых неизвестен и которых ещё нельзя отнести к какой-либо народности. Таковы оярикулеты (oyaricoulets), живущие в долине реки Итани, притока реки Ауа, впадающей в Марони. Никто из путешественников лично их не наблюдал, и о них рассказывают только по слухам; легенды же приписывают им белую кожу, голубые глаза и русые бороды, вследствие чего склонны были видеть в них европейцев, решивших держаться особняком от своих братьев, вновь прибывших из Европы. Однако рукуйенцы сообщили Кудро, что это индейцы «такие же, как и все другие». В английской Гвиане также рассказывают о живущих там баснословных диди, волосатых людях, которых боятся все индейцы, никогда их не видав. Впрочем, когда дикарь боится увидеть какое-нибудь страшное существо, или даже утес странной формы, принимаемый за враждебного демона, он натирает себе глаза перцем: переставая видеть, он воображает, что и его не видно.

Все гвианские индейцы очень похожи между собой по обычаям, к каким бы народностям ни принадлежали. Если бы требовалось распределить племена по их образу жизни, то пришлось бы соединить многие племена, различающиеся по языку. Так, относительно кувады, галиби стали бы рядом с ваписиана, оямпи и эмерильонами. Народности сблизились вследствие аналогии среды и экономических условий. Ни в одном племени власть не устанавливалась прочно, по образцу, принесенному европейскими колонистами. Если то или другое лицо облечено более или менее почетным званием, оно отнюдь не является из-за этого настоящим «вождем». Его личные достоинства могут обеспечить ему большое влияние, но он отнюдь не присвоивает себе права давать приказания. Каждый человек остается совершенно свободным. Даже дети пользуются известными правами: их никогда не наказывают. «Бьют только собак»,—говорит пословица на языке макузи. Несмотря на это, испытания возмужалости некогда были ужасны; например, мать секла своих дочерей во время сна отца и братьев, и горе им, если их крики будили спавших. У рукуйенцев принятие в среду взрослых празднуется тем, что парней и девушек подвергают ужалениям ос или муравьев; несчастные изнемогают от боли, но не издают ни малейшего стона.

Что касается колдунов-знахарей, пиаи (piai, puyai. peartzan, peariman, испанцы и бразильцы называют их пиаче или пагэ), то их лечебные и сверхъестественные знания дают им больший нравственный авторитет, чем авторитет вождей, но и они не позволяют себе повелевать другими. Может-быть, преклонение перед знахарями происходило прежде главным образом от трудности испытаний, которым подвергались знахари прежде, чем быть признанными достойными вступить в эту ученую корпорацию. Не один кандидат погибал среди испытаний, налагаемых в тяжкие годы ученья, но в настоящее время достижение степени знахаря стало гораздо легче. Главным священным инструментом является марака, маленький сосуд из тыквы, величиной с кулак, в который положено несколько звонких камешков. «Марака служит для изгнания дьявола, а в случае надобности и для вызова его», особенно когда требуется вызвать мстителя за пролитую кровь, так называемого кенайма. Человек, обрекший себя на роль убийцы, обуреваемый жаждой крови, не признает больше никого: для него нет ни племени, ни семьи; он убегает в леса и снова появляется в людском обществе, только убив, отравив или даже замучив до смерти свою жертву. Болезни обыкновенно приписываются чарам какого-нибудь кенайма, и зачастую для устранения их загораживают их предполагаемую дорогу засеками из деревьев.

У некоторых племен, между прочим, у рукуйенцев, ещё иногда сжигают трупы умерших, бросая на костер все принадлежавшие им вещи. По единогласному свидетельству путешественников, людоедство прежде существовало; но исчезли главные племена, придерживавшиеся этого ужасного обычая, именно нураги (nouragues), на берегах реки Аппруаг, и акока, в горах Тумук-Умак. К потомкам каннибалов причисляют племена таира и оямпи. Они ещё в 1830 году распевали песни, прославляющие их старинные обычаи: «прежде мы были мужчины, мы пожирали наших врагов; мы не питались маниоком, как бабы». Самое имя оямпи будто бы значит «людоеды». Но можно утверждать, что с конца восемнадцатого столетия, каннибализм совершенно исчез среди известных нам племен. Караибы сжигали сердце побежденного врага и примешивали его пепел к своему питью. Постепенное уменьшение туземного населения особенно отразилось на воинственных племенах, которые наименее смешивались с посторонними элементами. Исчезло более половины племен, упоминаемых старинными писателями, но всё-таки число остающихся туземцев значительно превосходит в действительности предполагаемую обыкновенно цифру; путешественники, поднимаясь по рекам, часто ничего не узнают об общинах, живущих в глубине лесов. Индейское население приморских Гвиан, не считая амазонского склона, ещё достигает, вероятно, 8.000 душ.

Негроторговля ввела в Гвиану, главным образом, через Антильские острова, африканскую расу, которая, вместе с людьми смешанного происхождения, значительно превосходит число коренных туземцев. Будучи сначала рассеяны по прибрежным плантациям, потом появившись в городах в качестве прислуги своих прежних хозяев, ставших рантьерами или чиновниками, негры мало-по-малу заменили собой, во всей прибрежной области, туземцев, оттесненных постепенными успехами культуры в глубь больших лесов. Ввоз черных работников на гвианские берега прекратился с уничтожением рабства, впервые провозглашенным во французской Гвиане в 1794 году, потом окончательно осуществленным в 1838 году в английской Гвиане и затем постепенно в других колониях. Но в то же время избыток африканского населения на острове Барбадосе отчасти перешел в Гвиану, продолжая таким образом поддерживать иммиграцию негров новыми элементами. Также тысячи негров кру, свободно прибывших из Либерии, работают на лесопильных заводах, служат матросами на каботажных судах, и потом, заработав упорным трудом сумму, достаточную для покупки нескольких жен, возвращаются на родину.

Гвианские негры естественно подразделяются на две группы: на потомков рабов, которые, смешавшись с мирными переселенцами, оставались в непрерывном соприкосновении с европейцами побережья, и на независимых негров, живущих во внутренних областях. Потомки негров-марронов, превратившиеся теперь в мирных граждан, примирившихся с потомками своих прежних хозяев, известны по всей Гвиане под общим названием буш-негров, т.е. лесных негров (по-английски Bush-negroes, по-голландски Bosch Negers, на креоло-французском—Negres Boch, Negres des Bois). Однако, они не бродят в лесах, подобно диким зверям: будучи мирными земледельцами, они живут по берегам рек в постоянных деревнях, окруженных возделанными полями. Во всех трех прибрежных Гвианах, английской, голландской и французской, образовались негритянские республики, но самые многочисленные общества поселились в бассейнах рек Суринама и Марони. Первые переселения негров совершились в средине семнадцатого века, в 1663 г., когда португальские евреи на берегах Суринама отослали своих негров в леса, чтобы избежать уплаты за них подушной подати; они надеялись, что после проезда сборщиков податей рабы вернутся, но беглецы, войдя во вкус свободы, остались в лесах. Пятьдесят лет спустя, в 1712 году, когда французские мародеры вторглись в побережные плантации по реке Суринаму и реке Коммевинь, владельцы плантаций укрылись в столице колонии, бросив своих рабов на произвол судьбы. Большая часть их помогала французам грабить брошенные поместья; потом, когда вернулись старые хозяева, рабы бежали в соседние леса и начали против белых непрерывную партизанскую войну. Число грабителей возрастало с каждым годом, и вдруг в 1730 году вспыхнуло грозное восстание на казенных плантациях в верховьях Суринама.

Борьба тянулась около двадцати лет, с переменным успехом, и в конце концов за взбунтовавшимися неграми пришлось признать права свободных людей и воюющей стороны, потом, заключить мир и уважать границы независимой территории. В 1757 г. произошли новые восстания: один вождь, вероятно магометанского происхождения, по имени Араби, в свою очередь, унизил голландских плантаторов и в 1761 г. вынудил у них Ауканский договор, от которого получила свое имя главная негритянская республика, названная республикой «ауканских негров» (Аука, Дьюка, Юка). В следующем году другая община, именно беглые негры на р. Сарамакка, также завоевала себе право независимой нации. Позже основались другие независимые общины, напр. полигуду (Poligoudoux или Poregoedoc), владеющие даже захваченными в боях пушками, и парамакка, на верховьях Марони, также коффи, бекёс, матроканы или месинга. В 1772 г., Бони, легендарный герой негров-марронов, дошел со своими бандами до Парамарибо. Против него пришлось вести правильную войну, призвав из Европы армию в 1.200 человек, один из старших офицеров которой, Стэдман, известен своим сочинением о Гвиане. Война тянулась много лет и стоила жизни почти всем участникам экспедиции: из них вернулось совершенно здоровыми не больше двадцати человек. Наконец, Бони был отброшен к подножию гор Тумук-Умак, благодаря союзу голландцев с ауканцами. Вообще можно сказать, что негры внутренних областей успешно добивались своей независимости, тогда как по соседству с Парамарибо и приморскими фортами восстания рабов были подавлены регулярными войсками. Негры-марроны на Антильских островах, даже на большом острове Ямайке, не могли восторжествовать над войсками, методично приступавшими к общей оккупации края, строя форты и стратегические дороги; но буш-негры имели на своей стороне обширность театра войны: всегда имея возможность отступать в глубь страны, они истомили своих бывших повелителей.

Эти негры прежде были совершенно независимы, но мало-по-малу подпали влиянию администрации колониальных столиц; число их оценивается различно, от восьми до двадцати тысяч. Благодаря смешению рас вследствие рабства, переселений и войн, исчезло всякое воспоминание о первоначальных народностях: известно только почти чистокровное африканское происхождение буш-негров, что, впрочем, очевидно. Из этих негров всех красивее и цивилизованнее ауканцы; наиболее низко опустились вследствие бедности и уединенной жизни, матроканы. Но, по Джиффорду Пальгрэву, и те, и другие ещё представляют совершенно африканский тип, с очень черной кожей, с курчавыми волосами и чертами лица, ни в чём не напоминающими американских уроженцев; в их лицах не заметно ни малейшей ассимиляции с туземным типом. Впрочем, Поль Лэви, живший среди них в золотоносных округах, и Карл Аппун, долго пробывший в английской Гвиане, утверждают, что эти изменения заметны: кожа стала не так черна, волоса длинней и не так шерстисты. Из людей одного оттенка те здоровее, у кого черный цвет кожи более блестящ. Карбугры (Carbougres. Karboegers), на р. Коппенам, произошли от негров-отцов и матерей-индианок. В языке марронов (беглых негров), говорят, сохранилось несколько слов негритянских диалектов или языка банту; но главным образом язык этот состоит из английских слов, с примесью множества португальских, потом голландских и французских: всё это связывается самой простой грамматикой и смягчается ласкающим ухо креольским произношением. Но мало-по-малу этот первобытный жаргон заменяется культурными языками, английским, голландским, французским, португальским.

Будучи потомками черных бунтовщиков, завоевавших свою свободу при общем для всех рабов кличе: «земля и воля!», буш-негры остались земледельцами. Они собирают достаточно продуктов для собственного прокормления и сверх того производят рис, которым снабжают приморские города и плантации. Но главный доход они извлекают из рубки леса: они рубят большие деревья в лесах для построек и художественной столярной работы и сплавляют их в Парамарибо по рекам и каналам. Они монопольно владеют этим промыслом и не рискуют лишиться его, благодаря своей воздержности; в этом отношении они представляют счастливое отличие от индейцев. Однако, и их начала захватывать деморализация, вызываемая разработкой золотых россыпей. Будучи незаменимы в качестве лодочников в верховьях рек, они выказывают удивительную ловкость в управлении своими кориаль или куриарэ (corials или couriare) и пирогами, которые называются англичанами wood-skins, т.е. «деревянными кожами»: это простые лодки, сделанные из коры copaifera publiflora или humaenea courbaril, подобно тому как пироги гуронов делаются из бересты.

С 1739 года посреди буш-негров были основаны миссии гернгуттеров (моравских братьев), но без особого успеха, кроме как в общине месинга. Исповедуя, по смутным воспоминаниям о проповеди миссионеров во времена рабства, что существует добрый Бог, создавший людей, обезьян и маниок, жену которого зовут Марией, а сына Жест Кисти, большинство буш-негров сохранили, однако, культ обожания природы и «верят в то, во что верили их матери»; но религиозность, повидимому, значительно ослабела среди них: в соседстве с европейцами исчезли фетиши, истуканы благодетельных животных или году [godou]. Объектом публичного поклонения является сеиба, роскошное дерево, с выступающими корнями, прямым и гладким стволом, с широкой кроной, одиноко возвышающееся подле деревень, как таинственный их покровитель. Его поливают возлияниями, землю под ним усеивают плодами, маниоком и другими приношениями. Иногда совершают также умилостивительные жертвы вокруг iapu (hiari), дерева с ядовитым соком, в котором будто бы живет демон. Буш-негры внутренних областей увешивают себя амулетами (овиа) из кости, перьев или раковин; они навешивают их даже на шею своим собакам, чтобы на охоте придать им больше чутья. Если буш-негр умирает в дороге, его спутники приносят домой его волоса и с честью хоронят их.

Различные общины живут между собой в мире, не оспаривая друг у друга власти из-за соперничающего честолюбия. Пользуясь равным достатком, все буш-негры обладают равными правами. Впрочем, в каждом селении есть свой почетный начальник, почти всегда выбираемый из одного и того же семейства и отличающийся от своих сограждан не властью, а правом парадировать по торжественных дням в мундире, размахивая тростью с золоченым набалдашником. Настоящие вожди, у ауканцев и сарамакцев, называются грамман, от английского слова Grand man, т.е. великий человек. Звание это переходит по наследству не от отца к сыну, а по женской линии, в семейство Grand mama; эти традиции матриархата сохранились ещё со времен, предшествовавших рабству. «Великий человек» признается даже нидерландским правительством за своего рода президента негритянских республик, но голландцы позаботились назначить к нему надзирателя, posthouder, который некогда был просто делегатом европейцев, а в конце концов превратился в главного судью всех племен, для разбора процессов между отдельными лицами и также между селами. Во французской Гвиане грамман негров бони в сущности есть просто чиновник, получающий определенное жалование.

Если не считать переселенцев с островов Тринидада, Барбадоса и Мартиники, то негры, подобно индейцам, постепенно вымирают, хотя гвианский климат, повидимому, отлично подходит для них, будучи столь вредным для европейцев. Скрещивание с другими расами отчасти объясняет уменьшение числа негров; но достоверно известно, что и в общинах, где негры живут обособленно, и в городах побережья с космополитическим населением, число смертей среди них превышает число рождений; исключение составляют только ауканцы. В прошлом столетии думали, что африканцы никогда не могут размножиться в Гвиане, потому что плантаторам редко удавалось воспитать хоть одного негритенка; почти все дети умирали от конвульсий в течение первых девяти дней от рождения. По мнению Пальгрэва, причиной этой большой смертности детей является слепая любовь матерей, закармливающих своих младенцев до смерти; но так как эта причина существует и в других, странах, кроме Гвианы, то данная большая смертность должна иначе объясняться: вероятно, негры ещё не вполне акклиматизировались. Среди них производят также большие опустошения разные болезни,—проказа, элефантиазис, пиан (венерическая болезнь в Америке), индейский нарыв (les boutons indiens), земляничная сыпь, берибери, оспа и сифилис. Живя среди лесов, негры также должны опасаться насекомого, кладущего свои личинки в ноздри и уши человека (lucina hominivora).

После отмены невольничества, большинство бывших рабов бросили плантации, переселившись в города или занявшись собственными садами; поэтому владельцам обширных имений пришлось ввозить других работников. Французская и голландская Гвианы не были достаточно богаты для найма большего числа иностранцев; но английская Гвиана, где площадь обработанных земель гораздо больше, и для которой английское правительство открыло в Индии бюро для найма рабочих, имела возможность нанять свыше 170.000 азиатских кули с 1845 года. Остатки этих наемных переселенцев в настоящее время составляют треть населения английской территории. Из них наиболее ценятся т.н. hill-coolies (горные кули), прибывшие из гористых местностей, лежащих к югу от Ганга. В Калькутте и Мадрасе действуют переселенческие бюро для услуг плантаторам Демерары. Сверх того, эти последние ввезли также несколько тысяч китайцев. Суринамские плантаторы тоже выписали яванских кули; с французами прибыли арабы, аннамиты, сенегальцы; наконец, обратились к европейским работникам, но наиболее привычным к тропическому климату: именно, к уроженцам Мадеры и Азорских островов. Эти переселенцы, вообще называемые «португальцами», представляют европейских колонистов очень смешанного происхождения, обещающих сделаться настоящими гвианцами. Благодаря им совершается заселение страны вне полосы плантаций, с таким трудом отвоеванной у лесов и болот, после двух с половиной веков усилий французов, голландцев и англичан. Даже те европейцы, которые лучше всего ужились в голландской Гвиане, именно евреи, также были по большей части португальского происхождения: главная масса их прибыла в 1663 году и состояла из плантаторов, изгнанных из Бразилии. Благодаря их влиянию, язык негров-марронов содержит столько португальских слов.

Все попытки колонизации при помощи европейских работников, ввозившихся с огромными издержками, окончились катастрофами. Если отдельному человеку возможно акклиматизироваться, осторожно соблюдая все правила гигиены, то устройство целых семей и общественных групп в этой среде, столь отличной от Европы, несомненно представляет гораздо больше риска, чем в Канаде или Северо-Американских Соединенных Штатах, особенно когда люди, избранные для этого опасного опыта, лишены удобств или даже необходимого пропитания. Чахотка почти неизвестна на гвианском побережьи, но болотные лихорадки быстро уносят в могилу вновь прибывших, будучи очень опасными в период высыхания болот от жаров; с 1855 г. желтая лихорадка часто появлялась в Гвиане. Поэтому-то европейцы, будучи хозяевами страны, в качестве чиновников и плантаторов, остаются чужеземцами посреди пестрой толпы, состоящей из стольких народностей и в которой с каждым годом увеличивается число метисов. По приблизительному вычислению Кудро, в 1893 г. население Гвиан выражалось следующими цифрами:

	Английская Гвиана	Голландская Гвиана	Французская Гвиана	Спорная прибрежная обл.	Всего
Цивилизованных индейцев	1.000	200	400	2.000	3.600
Туземцев во внутренних обл.	7.000	2.500	1.000	300	10.800
Буш-негров	200	16.000	1.000	—	17.200
Прочих негров и мулатов	130.000	55.000	21.700	600	207.300
Индусов, китайцев и яванцев	135.000	3.600	4.000	—	142.600
«Португальцев» и бразильцев	14.000	500	300	100	14.900
Европейцев	4.800	750	100	100	5.750
Прочих белых, войск и проч.	1.000	1.450	5.700	—	8.150
Итого	292.200	80.000	34.200	3.100	410.300

За исключением некоторых благоприятных годов, смертность постоянно превышает рождаемость. Вместе с чернокожими и краснокожими метисами, постепенно вытесняют настоящих европейцев на севере островитяне с португальских островов, на юге бразильцы, также говорящие по-португальски, на западе испанцы из Венецуэлы,—все представители латинской цивилизации и языков латинского корня.