III. Присоединение Америки к миру современной цивилизации

Открытие Нового Света имело на судьбы человечества влияние, далеко превосходящее всё, что можно бы было предсказать теоретически. Без Америки, род человеческий оставался, так сказать, неполным, история тщетно искала своего единства. Умаленная до шестой части своего истинного протяжения, не имевшая морских путей, которые дают человеку вездесущие, сближая самые отдаленные берега, представлявшая род островного тела с смутными очертаниями. Земля должна была казаться бесконечной именно потому, что люди не знали её пределов; но как широко раздвинулось поле человеческого знания, когда Америка, выйдя из мрака, заняла свое место между Европой и Китаем, и когда земная поверхность, наконец, получила точные границы! Пока люди не знали своего положения в пространстве, пока большинство их представляли себе свои владения неизмеримыми, все понятия о природе вещей были ошибочны, и прогресс науки становился невозможным. Чем могла быть астрономия в те времена, когда, несмотря на утверждение немногих ученых, наследников древних египтян и греков, огромное большинство людей воображали землю твердой плоскостью, на которую опирается свод небесный, или центром, вокруг которого тяготеют солнце и звезды. Вместе с астрономией все науки, которые с ней связаны или из неё произошли, не были ли осуждены вращаться в области гипотез, опираться не на математическую достоверность, а на чудеса или фантазии? Средние века ещё надолго продлились бы, вероятным следствием чего была бы умственная и нравственная смерть. Но какой толчек для человеческого ума, какое побуждение к научению природы и к прогрессу всякого рода, когда человек мог удостовериться, на основании решительного свидетельства чувств, что его земля плавает в эфирном пространстве, планета между планетами, одна из молекул, мириадами блуждающих в бесконечности! Влияние, оказанное географическими открытиями Колумбовой эпохи, было велико по тем непосредственным познаниям, которыми ему обязано человечество, но оно было ещё гораздо более велико по своему косвенному действию в смысле умственного освобождения людей.

Даже с матерьяльной точки зрения, как в Новом, так и в Старом Свете произошли значительные перемены с 1493 года. Обезлесение и лесонасаждение, постройка городов и дорог изменили вид почвы, и многие породы растений и животных переселились с одного берега океана на другой. По отделу животных, группа земель, составляющих Европу и Азию, дала новой части света гораздо больше, чем сколько взяла от неё; Америка обогатила европейские фермы только одним домашним животным—индейкой, тогда как сама получила в обмен все виды Старого Света, прирученные человеком, за исключением слона и верблюда; кроме того, представители дикой фауны, лесные птицы, морские, речные и озерные рыбы, насекомые всякого рода были введены, намеренно или ненамеренно, из одного континента в другой. Что касается диких растений, ввозимых нечаянно с сельскохозяйственными продуктами или с тюками товаров, то они доселе не прекращают своего эмиграционного движения, и если большинство из них погибает в чужой среде, то некоторые приспособляются к ней и кончают даже истреблением вокруг себя туземных растений. Так же, как по передаче животных, Старый Свет и в обмене растительными видами был более щедрым: объевропеившаяся по своему населению Америка объевропеилась также в большой мере и по своей флоре. Если в Европе насыпи железных дорог поростают канадским мелколепестником (erigeron), и если многие каналы, в Германии, в Англии, во Франции засориваются «язвой вод» (anacharis alsinastrum), то взамен того Лаплатские области заполнены европейским репейником, а трилистник, отнимая почву у американских растений, покрывает уже половину северного континента, от берегов Мексиканского залива до Скалистых гор; большой подорожник, прозванный за форму его листа «ногой белого человека», окаймляет теперь тропинки, проложенные в прериях краснокожим. Все культурные растения, за редкими исключениями, зависящими от климата или местных привычек, сделались общими Старому и Новому Свету. Америка имеет все европейские плоды и очень многие даже в большем обилии; кофейное дерево Аравии, сахарный тростник Индии там плодоноснее, чем в Старом Свете. Американская флора подарила нам кукурузу (маис) и наиболее распространенный вид табака; она же, наделив нас картофелем, дала возможность обратить на пользу земледелия многие местности, бывшие прежде бесплодными пустырями, и тем способствовала увеличению населения; наконец, между многими другими лекарственными растениями, она доставила драгоценное хинное дерево плантаторам тропических колоний Старого Света, и если «опустошительница» филлоксера (phylloxera devastatrix) пришла к нам из Америки, то оттуда же мы получаем здоровую лозу, при помощи которой восстановляют европейские виноградники.

И коренные населения Америки испытали перемены, аналогичные тем, какие произошли в области флоры и фауны; они тоже были насильственно перемещены и даже, во многих странах, истреблены пришельцами из Старого Света. Но в этом случае не было взаимного обмена: американские туземцы не выслали своих колоний на другую сторону океана; они у себя на родине подверглись нападению более сильных чужеземцев и погибли в этой борьбе или приспособились к новой среде, созданной завоеванием их отечества. Известно, что многие из американских племен исчезли с лица земли: прибытие Колумба на почву Нового Света, это событие, которое с точки зрения всемирной истории представляется замечательнейшим фактом, было для жителей Антильских островов сигналом массового исчезновения. Травимые догами, как дикие звери, затем насильно окрещенные и ставшие таким образом «духовными братьями» испанцев, но осужденные в то же время на все тяжелые работы, барщину по снабжению продовольствием, разработке рудников, возделыванию плантаций, прикрепленные к земле и распределенные по-стадно между завоевателями, наконец, подчиненные инквизиции, эти несчастные вскоре обратились в толпу невольников: Эспаньола, Куба, где туземцы теснились сотнями тысяч, были превращены в безлюдные пустыни; целые племена отказывались от всякой цивилизации и убегали в леса, чтобы снова жить звериной жизнью предков; другие сами налагали на себя руки, чтобы только избавиться от жестокого господства иностранца. Теперь стараются разрешить вопрос—существуют ли ещё на каких-нибудь островах или на материке слабые смешанные остатки прежнего островного населения? Во всяком случае последнее завещало испанскому языку, а через него и всем другим европейским языкам, большое число общеупотребительных слов, которые увековечат его память.

Злодеяния, совершенные на Антильских островах, повторялись во многих других странах Северной и Южной Америки. Известно, как мало ценили человеческую жизнь Кортесы и Пизарро: убийства производились сотнями тысяч; во многих округах все туземное население было истреблено. И не одни только испанцы предавались этой резне: все завоеватели, к какой бы расе они ни принадлежали, принимали участие в поголовном избиении туземцев. Те, которые сравнительно менее проливали кровь, португальцы, например, обязаны этим не своей доброте и справедливости, которых они, впрочем, не выказали в Восточной Индии, а просто своему поселению в крае, где они нашли лишь бродячия племена, убегавшие далеко в глубь лесов. Там, где не было избиения туземцев, происходило постепенное их вытеснение, приводившее к тем же результатам. Индейские народцы Соединенных Штатов теперь представлены на востоке от Миссисипи только отдельными индивидуумами или даже совершенно исчезли. Везде, где сталкиваются непримиримые образы жизни, борьба продолжается к выгоде белого человека: земледелец и ремесленник неизбежно уничтожают зверолова. Эпидемии, занесенные из Европы, особенно оспа, наконец, ядовитые спиртные напитки тоже истребили миллионы людей.

Даже в тех странах, где населения не были совершенно истреблены, их самобытная цивилизация не существует более: из культурных, какими они были, эти человеческие общества снова сделались варварскими, если только не приспособились к чуждому им образу жизни. Экспедиции, битвы, сечи, героями которых были Кортесы и Пизарро, обратили внимание современников на могущественные царства, ниспровергнутые испанскими завоевателями; но в то самое время, когда в Европе удивлялись их культуре, последняя уже не существовала. А между тем мексиканцы, искусные инженеры, построили плотины, шоссе, каналы, водопроводы, сточные трубы; у них были прекрасные дороги, по которым курьеры дополняли почтовую службу, в сравнении с которой аналогичные учреждения Европы были ещё в зачаточном состоянии; они умели обработывать золото, серебро, медь и другие металлы; насколько велики были их астрономические познания, видно из того, что они делили свой год на восемнадцать месяцев по двадцати дней каждый, с пятью добавочными днями, так что в сумме получалось как раз 365 суток; наконец, они писали кистью и резцом свои летописи, употребляли даже иероглифические знаки; на все эти произведения искусства и науки невежественные испанские патеры смотрели как на дело дьявола и предавали их пламени. Цепь истории была таким образом разорвана, и масса нации ввергнута в невежество и рабство. То же самое мы видим и в Перу: что осталось потомкам народов кичуа и аймара от той индустрии, которая научила их строить обширные здания, прокладывать широкия, вымощенные плитой дороги на боках гор, плавить и чеканить металлы? А чибчи Колумбии, майи Юкатана и гватемальцы различных языков—что сохранили они от до-колумбовских цивилизаций? По крайней мере эти нации ещё существуют, хотя и в состоянии упадка, тогда как во многих частях Америки коренные культурные населения совсем исчезли. Грандиознейшие храмы, драгоценнейшие скульптуры Нового Света были открыты в глубине лесов, а в горах Сиерра-Невада-де-Санта-Марта великолепными мощенными дорогами, которые встречаешь иногда в нескольких днях ходьбы от всякого человеческого жилья, теперь пользуются только ягуары, тапиры и пекари.

Несмотря на завоевание, туземная раса сохранилась, защищенная там и сям болотами, лесами, горами или разницей климата, и пробелы снова пополнялись. В настоящее время население, численно преобладающее более чем в половине американской территории, связано чрез своих предков с прежними владельцами страны. По конституциям испано-американских государств, различие происхождения не считается более причиной гражданского неравенства; и туземцы действительно завоевали своей кровью право называть себя равными своим бывшим господам, либо сражаясь против испанцев в рядах восставших республиканцев, либо—что бывало чаще—соединяясь с солдатами кастильской метрополии против креолов, затем принимая участие во всех междоусобных войнах, чтобы выместить на жителях городов накипевшую злобу угнетенной расы. Социальное равенство существует между людьми различной расы только благодаря богатству; но везде бедность создает неравенство, и богатые горожане, более или менее белые, претендуют на благородство крови, сравнивая себя с жителями деревень, происходящими от индейских предков. Каковы бы ни были эти притязания, во всяком случае сомнительно, чтобы в латинской Америке существовала истинно чистая раса, так как первые европейские переселенцы, от Мексики до Чили, почти все поженились на туземках, и с тех пор сменилось около двенадцати поколений, разнообразно видоизменявшихся вследствие браков между метисами всех степеней. Можно приблизительно определить в тридцать миллионов число американцев, которые, вследствие смешения крови, принадлежат одновременно к двум расам, называемым «белой» и «красной», по первоначальному цвету кожи. Этим слиянием двух столь различных этнических элементов, совершившимся в течение последних четырех веков, Испано-Америка выделяется между всеми странами земного шара. Американцы, родившиеся в Новом Свете, любят называть себя «сынами страны», чтобы доказать таким образом свое превосходство над иностранными колонистами, и этот титул действительно принадлежит им, так как они происходят, до некоторой степени, от древних аборигенов.

Но это ещё не всё: слияние совершается ещё с третьей расой. Белые не единственные люди, пришедшие из Старого Света в Америку. Африканцы тоже способствовали заселению Нового Света, но не в качестве добровольных иммигрантов. Их переселило сюда «жестокое милосердие» плантаторов, чтобы заставить работать в больших имениях вместо туземцев, которые, впрочем, уже вымерли во многих местностях от непосильного труда. Общее число чернокожих, изловленных на берегах Африки и проданных на американские плантации, определяют в пятьдесят миллионов, хотя невозможно проверить точность этой цифры. Во всяком случае европейские иммигранты составляли в сравнении с африканскими невольниками лишь незначительное меньшинство; но изнурение от тяжкой работы, жестокое обращение плантаторов, болезни уносили в могилу большинство новоприбывших; семейства их образовались только благодаря последовательному подвозу новых грузов человеческого товара, и теперь негры в Америке гораздо менее многочисленны, чем белые и индейские метисы. Однако, кровь их господствует в жилах двадцати слишком миллионов людей, но, так же, как и краснокожие, они не остались в чистом состоянии: почти все, на Антильских островах, в Бразилии, на Твердом берегу, даже в Соединенных Штатах, обратились, вследствие скрещиваний, в промежуточную расу: это «цветные люди», но не чернокожие. На острове Гаити, единственном месте Нового Света, где африканцы образовали независимое государство, более половины жителей классифицируются как «черные» относительно других граждан более светлого цвета кожи; впрочем, хотя бы даже они остались чистокровными африканцами по скелету и телу, они во всяком случае уже объевропеились, если не но нравам, то по крайней мере по учреждениям и языку. Известно, как мало белые расположены признавать за цветными людьми политическую равноправность и право на участие в социальных выгодах; рабство, в самой грубой его форме прямого порабощения человека человеку, было окончательно отменено в Бразилии только в 1888 году; но можно сказать, что в латинской или романской Америке главная масса населения состоит из трех элементов—белых европейцев, черных африканцев и краснокожих индейцев, разнообразно слившихся в новую расу. Напротив, в Соединенных Штатах и в английской Америке обычай поддерживает между расами, особенно между черной и белой, барьер, который, хотя и понижается постепенно, но, повидимому, ещё долго будет трудно переходимым. Что касается азиатского элемента, китайцев, которые ещё недавно переселялись массами в Калифорнию и в Орегон, то доступ им в эти страны отныне воспрещен, не взирая на существующие трактаты.

Таким образом Новый Свет делится, в отношении прогрессивного слияния рас, на две различные и по размерам неровные части, не совпадающие с естественными делениями. Эти две части обыкновенно обозначают именами англо-саксонской и латинской Америки, по преобладающим элементам белой расы, которые там находятся, или, лучше сказать, по главным языкам, которыми там говорят, на севере—английский, на юге—два «латинских» языка, испанский и португальский. Пространство и население этих двух делений Нового Света выражаются приблизительно следующими цифрами:

Но что касается происхождения жителей, то упомянутые названия не могут иметь действительного значения, ибо если бы было возможно подняться вверх по течению истории, чтобы выяснить истинное происхождение различных этнических элементов, то несомненно обнаружилось бы, что «англо-саксы» составляют меньшинство в обозначаемой их именем стране, а «латиняне», представляемые главным образом испанцами и португальцами, иберийского, кельтского или лигурийского корня, почти совсем исчезают в толпе окружающих их народцев, европейцев всех национальностей, негров и краснокожих. Кроме того, каждая из двух названных областей заключает в себе иноязычные анклавы или провинции. Так, нижняя Канада и многочисленные округи в Северной Америке прерывают единство английской территории, тогда как на юге многие из Антильских островов и британская Гвиана находятся вне испанско-американского мира. Между двумя частями Америки часть англо-саксонская по пространству меньше романской, но много превосходит её числом жителей, промышленной и торговой деятельностью, политическим могуществом; впрочем, с каждым десятилетием между ними все более и более устанавливается равновесие.

Географ Коль давно уже указал на тот факт, что народы Западной Европы разделили между собой в Новом Свете дело открытия и колонизации, следуя по направлению с севера на юг в порядке, аналогичном тому, в котором они распределились в Старом Свете. Так, скандинавы, датчане, исландцы и норвежцы занимают берега Гренландии, и им именно мы обязаны первым знакомством с твердой землей до южного прибрежья реки св. Лаврентия. Англичане и французы долго оспаривали друг у друга Канаду и бассейн Миссисипи; наконец, далее на юг, испанцы и португальцы поделили между собою остальную Америку. Но и народы центральной и даже восточной Европы тоже захотели получить свою долю культурной территории, которая им открывалась за океаном, и из всех цивилизованных земель устремились колонисты в Новый Свет. Почти в каждом американском городе можно встретить представителей всех стран мира: большинство городов имеют больше жителей иностранного происхождения, чем местных уроженцев. Известно, с какой изумительной быстротой совершается заселение плодородных и пользующихся умеренным климатом областей Нового Света: с 1825 года число его жителей утроилось. Новоприбывающие колонисты ежегодно насчитываются сотнями тысяч, и эмиграционное движение приняло у некоторых европейских народов такие размеры, что его можно назвать исходом или великим переселением. Уже некоторые части Америки, почти пустынные два века тому назад или посещавшиеся только бродячими охотниками, теперь имеют население, по плотности равняющееся населению промышленных стран Европы.

Это всеобщее кружение, где иммигранта всякой расы и страны селятся рядом и сливаются в новые нации, регулируется, конечно, климатическими условиями. Трудности пересадки на другую почву, под другое небо, похищают много жертв среди новых пришельцев, и смертность тем сильнее, чем больше разница между климатом места происхождения и климатом нового отечества. Северным людям, скандинавам, англичанам, немцам, даже французам с берегов Средиземного моря не безопасно селиться в тропических странах; их энергия, физическая и нравственная, ослабевает там, и род их мало-по-малу угасает, если убыль не пополняется новыми переселенцами. С другой стороны, африканцы не выживают в холодных странах севера и юга Америки. Но история колонизации доказывает, что американский пояс, благоприятный для преуспеяния различных этнических групп Старого Света, представляет ещё значительную ширину. Так, французы живут, работают и благоденствуют так же хорошо под изотермой 2 градусов Цельсия, в прибрежных местностях озера Виннипег, как и под линией 22 градусов, в Миссисипской дельте: следовательно, подходящий для них пояс обитания представляет разности средней температуры, в три раза превосходящие разность, наблюдаемую между севером и югом Франции. То же самое можно сказать и о других европейцах, которые находят в Америке пояс поселения, где полная амплитуда термометрических колебаний гораздо больше, чем в их первоначальном отечестве. Кроме того, колонисты, приходящие из умеренных климатов, имеют в Новом Свете выбор между двумя пригодными для них областями—одной в северном, другой в южном полушарии: поселятся ли они на берегах реки св. Лаврентия или на берегах Лаплаты, у подошвы Калифорнских гор или у подошвы Чилийских Андов, они одинаково попадут в среду, соответствующую их природе. Расположение Америки по направлению с севера на юг, перпендикулярно к поступательному движению цивилизации в Старом Свете, изменило ход истории, расширяя различные потоки европейской эмиграции и направляя их одновременно к обоим полушариям. Не видно, чтобы раса выродилась в каком-либо отношении со времени её пребывания в Америке. Замечают перемены в цвете кожи, в походке, в звуке голоса, но не констатировано, чтобы белые люди Нового Света были ниже европейцев по росту, силе, выносливости, красоте; они живут так же долго, и женщины не менее плодовиты.

Открытие Америки и затем участие её в борьбах и превратностях исторической жизни Старого мира, естественно, должны были отразиться на судьбах народов, посылавших ей мореплавателей, завоевателей и колонистов. Одним из первых последствий этого события, открывшего торговле новые пути, было оставление дорог, которыми она следовала до того времени. Таким образом Колумб, Веспуччи, Габото начинали с того, что разорили свое итальянское отечество: Генуя уже ранее потеряла свою торговую дорогу через Черное море со времени взятия Константинополя турками, а после того, как совершен был переход через Атлантический океан, и Венеции нечего было больше делать со своими конторами на Востоке. Тогда как монополия пряностей была захвачена Португалией, благодаря открытию мыса Доброй Надежды, торговля золотом, монополизированная Испанией, сделала, так сказать, поворот фронта и направилась к Новой Индии. Финансовое разорение, затем политический упадок поразили итальянские олигархии, и для всего Апеннинского полуострова наступил период застоя, бедности и порабощения. Если уже разорение постигло христианских посредников в торговле Востока, то во сколько раз больше должны были пострадать восточные люди! Васко де-Гама, Колумб, Магеллан нанесли смертельный удар мусульманским государствам, через которые происходил торговый обмен между Индией и Западной Европой. Упадок магометан, устраненных с этого времени от международной торговли, сделался неизбежным.

Испания и Португалия, в пользу которых совершились эти великия открытия, и которые буллой папы Александра VI были провозглашены властительницами мира, и сами пришли в упадок вскоре после приобретения этих громадных заморских владений, доставлявших им благородные металлы, драгоценные камни и дорогия пряности. Эти государства получали, правда, целые грузы золота (по вычислению Робертсона, общая ценность золота и серебра, ввезенных в Испанию за время с 1492 по 1775 год, простиралась до 50 миллиардов франков), но эти баснословные богатства распространяли в обществе любовь к роскоши, страсть в игре, создавали монополии и банки, развивали презрение к труду: нравственная ценность нации уменьшалась по мере возрастания её денежных сокровищ. Однако, в половине шестнадцатого столетия, Испания, первая между европейскими державами по военной силе и доходам своего бюджета, казалась непоколебимой, и можно было опасаться, что Филипп II, уже столь сильный, при помощи своего оружия или интриг, в Португалии, в Италии, во Франции, в Нидерландах, в Англии, успеет осуществить свой план создания всемирной монархии, как это ему предрекал Фернандо Кортес в одной из своих депеш. Но уже главная пружина колоссальной машины была сломана. Различные государства Иберийского полуострова, жившие прежде своей автономной жизнью и пользовавшиеся вольностями, которых не осмеливался нарушать ни один король, были теперь безусловно подчинены воле монарха; все местные энергии были подавлены, все граждане обращены в солдат, в чиновников, в подданных: пред властью государя они имели не больше цены, чем все эти безъименные народы, предоставленные в его владение папской буллой. В блестящий период, следовавший за покорением Гранады, изгнанием мавров и открытием Нового Света, громкая слава, выпавшая на долю новой монархии, казалась полным вознаграждением за потерю свободы, и испанцы безропотно покорились капризам королевской власти и страшным инквизициям судилища «Святого Братства». Но в конце шестнадцатого века, когда живые силы нации были израсходованы на европейских полях и в заморских экспедициях, Испания не имела более рессурсов для труда. Её мавританские мастера были изгнаны, а христианские ремесленники не работали более. Королевство получало грузы золота, но не могло взамен посылать произведений мануфактурной промышленности и должно было приобретать заграницей то, чего не могли фабриковать его собственные подданные: сокровища Мексики и Перу стали уходить в Нидерланды, в Германию, во Францию, в Англию. Торговый флот Испании, заключавший, в начале шестнадцатого столетия, не менее тысячи судов, постепенно уменьшился до ничтожной цифры; военных кораблей не хватало для конвоирования купеческих караванов, часто попадавших в руки морских разбойников. Испания изнемогала под тяжестью своей колониальной империи, и для неё было истинным счастьем, когда она, наконец, благодаря внешней войне и революции, избавилась от этого непосильного бремени. Колонии и метрополия взаимно разоряли друг друга. То же самое можно сказать о маленькой Португалии и её бывшем колониальном владении—Бразилии. Прежде разорявшие друг друга, эти два народа, португальцы и бразильцы, родственные по происхождению, языку и нравам, но без политической связи, теперь достигли цветущего состояния.

В Северной Америке, к северу от Мексики, первоначально сюзеренными державами были Франция и Англия, и долгое время трудно было предсказать, которой из них будет принадлежать владычество над этим континентом. Французская колонизация, направляемая, так сказать, внутрь материка течением реки св. Лаврентия, подвигалась шаг за шагом к центру Северной Америки и к истокам Миссисипи, откуда она направилась к области устьев этой реки. Она распространялась, следовательно, в виде полукруга, от залива Нью-Фаундленда до Мексиканского залива; но эта полуокружность, длиной в 4.000 километров, была не более, как линия,—так узок был пояс заселения; к тому же в нём были местами пробелы, особенно около вершины кривой. Английские колонии, так же, как колонии Голландии и Скандинавии, которые должны были скоро слиться с первыми, были основаны на атлантическом побережье, и из этой крепкой опоры постепенно подвигались внутрь страны, сплоченной массой, постоянно оставаясь в свободном сообщении с морем и не представляя на своей окружности ни одного уязвимого пункта. Таким образом, относительное положение двух этнических элементов, находящихся в борьбе, указывало заранее, на чьей стороне останется победа. Независимо от обстоятельств, чуждых самим колониям,—дипломатического таланта и широты взглядов у министров, военной науке генералов, численной силы вспомогательных войск, посылаемых метрополией, неподкупности администраторов,—очевидно, что колония более сплоченная, более сильная стратегической позицией и в то же время более населенная, должна была рано или поздно одержать верх. В какую бы сторону она ни направила силы, она легко могла разорвать тонкую завесу, которую ей противопоставляли её противники. Во время уступки Канады Англии, британские колонии, нынешние Соединенные Штаты, имели два с половиной миллиона жителей; французов на реке св. Лаврентия было всего около шестидесяти тысяч.

Довольно многочисленные, чтобы обеспечит за собой преобладание над соседями французского происхождения, даже без помощи ирокезов и европейских войск, колонисты английского языка обладали также достаточной силой, чтобы отделиться политически от Великобритания и оружием требовать признания их независимости. После войны, продолжавшейся девять лет, английские колонии образовали самостоятельное государство под именем Соединенных Штатов Северной Америки, и по любопытному стечению обстоятельств, канадские французы успели при этом сохранить свою фактическую независимость: из ненависти к своим бывшим врагам, бостонцам, которые столько раз возбуждало против них ярость ирокезов и были главными виновными во время массовой ссылки акадийцев, жители Канады остались верными Англии; они даже не послушались инсуррекционного призыва со стороны французов метрополии, союзников восставших английских колоний, и в награду за то сохранили свою полную административную автономию. С той эпохи они никогда не теряли её, и таким образом могли существовать и развиваться, как новая Франция, гораздо лучше, чем если бы они оставались под непосредственным господством метрополии, подчиненные королевским и министерским капризам, стесняемые на каждом шагу законами, регламентами и административными запретами, в составлении которых они не принимали бы никакого участия: французское влияние в Северной Америке возросло именно благодаря политической независимости франко-канадцев.

Еще гораздо с большим правом можно сказать, что английский мир возвеличился в силу независимости и процветания Соединенных Штатов. С начала своей жизни, в качестве самостоятельной нации, американская республика сделала в отношении роста населения и создания богатств такие успехи, каких ещё не видала всемирная история; в период времени одного столетия новое государство сделалось могущественнейшим в свете, хотя оно не держит постоянной армии, флот имеет только номинальный и не уставило своего побережья рядом крепостей; во многих отраслях промышленности оно уже заняло первое место, и честолюбие его состоит в том, чтобы превзойти во всём другие народы. Несмотря на различное происхождение жителей страны, их общее дело считается обыкновенно продуктом «англо-саксонской» энергии; отлитое в английской форме, американское общество сделалось как бы «Большой Англией» (Greater Britain), имеющей те же традиции, те же нравы и общий язык. Особенно чрез Соединенные Штаты английская речь и получает всё более и более тот характер всемирного языка, который она уже имеет в торговой сфере, и к которому она стремится,—как разговорный язык, общеупотребительный между цивилизованными народами. К группе английского языка каждый год прибавляется от двух до трех миллионов людей—англичан, американцев, австралийцев, южных африканцев, чернокожих жителей Ямайки и Гвиан; более половины писем, ежегодно отправляемых по почте, написаны по-английски. Правда, что в самом Новом Свете республики Центральной Америки и южного континента отличаются национальным гением и языком от англо-американского общества севера; но и они подвергаются «англо-саксонской» гегемонии в своих учреждениях, в своей домашней жизни и в общем ходе своей цивилизации.

«Америка американцам!»—таков девиз, который республики Нового Света противопоставляют попыткам вмешательства европейских держав во внутренния дела западного континента. С политической точки зрения не может быть никакого сомнения: американские государства не имеют более причины опасаться нападения какого бы то ни было противника, и даже можно задать себе вопрос, согласятся ли они долго терпеть существование колоний, зависящих непосредственно от того или другого иностранного правительства? Если Великобритания оффициально владеет четвертью площади Нового Света, то большая часть этого громадного пространства занята пустынными землями, а населенные области составляют в действительности независимую республику, где королевская власть представлена лишь чисто внешним декорумом, и вся её армия состоит из одного полка, квартирующего на крайнем мысе, в ближайшем от Европы пункте, как бы для того, чтобы всегда быть наготове вернуться по первому знаку в метрополию. Следовательно, народы Нового Света обеспечены в сохранении своей политической автономии вне всяких посягательств со стороны иностранных держав; но с социальной точки зрения Америка не есть исключительное достояние американцев, она принадлежит всем колонистам Старого Света, которые избрали её своим новым отечеством, принося с собой свои наследственные нравы и обычаи, но также свои стремления, свои надежды и необходимую силу приспособления к условиям новой среды. Те, которые называют себя «американцами», в отличие от других цивилизованных народов, сами суть сыны или внуки европейцев, и число их ежегодно увеличивается на миллион слишком от годового избытка рождений и ещё почти на миллион от прибытия новых колонистов, которые, в свою очередь, вскоре тоже провозглашают себя «американцами», иногда даже смотрят косо, как на непрошенных гостей, на следующих за ними соотечественников. Заатлантический мир представляет собою, так сказать, опытное поле для старой Европы, на котором, как и в старой Европе, подготовляется решение социальных и политических задач для общей пользы человечества.