VII. Лабрадор

Это географическое имя различно применяется разными писателями. Вообще его употребляют для обозначения всего полуострова, заключающагося между Гудсоновым морем и проливом, Атлантическим океаном, заливом и лиманом св. Лаврентия; но где поместить, в основании полуострова, границу этой громадной территории? По естественным чертам почвы, истинной границей была бы линия, проведенная от устья реки Руперта, в Гудсовоном море, до слияния рек Сагенэ и св. Лаврентия, но провинция Квебек присвоивает себе часть территории, простирающуюся на север от этого естественного рубежа, до 52 градуса широты. Если даже выделить из Лабрадора в собственном смысле этот «канадский Лабрадор», покатый к лиману и заливу св. Лаврентия, то и тогда огромное, треугольное пространство, достигающее вершиной арктического архипелага, все ещё обнимает поверхность, исчисляемую в 1.200.000 квадр. километров, т.е. почти в два с половиной раза превосходящую площадь Франции. Почти всё это пространство, известное почти только по его контурам, составляет нераздельное владение Канадской конфедерации, за исключением атлантического побережья, до бухты Унгава, на которое заявляет притязание колония Нью-Фаундленд, как на продолжение её рыболовной территории; но вопрос этот ещё не решен, так как первоначальная хартия Новой Шотландии распространяет её юрисдикцию на противолежащий материк до Гудсонова пролива. Когда Лабрадор выйдет из состояния неизвестности и получит некоторое значение, промышленное или торговое, тогда сопредельные провинции не преминут, конечно, приступить к разделу этой обширной, пока ещё почти неведомой страны.

Этимологи много спорили и долго ещё будут спорить об этом племени «Лабрадор», с виду как будто латинского происхождения: Terra Laboratoris, Terra Agricolae, наивно говорят старинные картографы; но является вопрос—по какой странной иронии это название было дано бесплодной и мерзлой почве, где никогда никакой пахарь не проводил борозды, где Жак Картье не «высмотрел столько земли, сколько могло бы уместиться в корзине?» Никакой документ, оставленный мореплавателями, которые впервые осмотрели земли Лабрадора, не даст права предположить, чтобы им пришла странная мысль обратить в шутку свои собственные географические открытия, давая этой ледяной стране имя «земля Пахаря». Бидль, к мнению которого присоединяется также историк Паркман, высказывает предположение, что Гаспар Кортереаль, во время своего путешествия, в 1500 году, захватил некоторое число туземцев и увез их, с целью пристроить их «работниками» (labradores) на португальских плантациях: вот почему Лабрадор и получил это название, как страна, откуда можно доставать невольников. Хотя обычаи большинства моряков этой эпохи и позволяют допустить эту гипотезу, но последняя не опирается ни на какую депешу португальского мореплавателя, и при том страна, где население так редко и состоит единственно из рыболовов и звероловов, была бы выбрана плантаторами крайне неудачно для добывания «рабочих рук». Некоторые пытались сблизить имена Лабрадор и «Лабур» (рауs de Labour, местность у подошвы французских Пиренеев), и в сходстве этих имен видели доказательство открытия заокеанской страны баскскими мореходами. Наконец, у канадцев приморья существует предание, что один баск, по имени Лабрадор—португалец, по другим рассказам—был первым мореплавателем, проникшим в эти воды, ранее Кортереалей, но история ничего не знает об этом предтече названных португальских мореплавателей; точно также ей неизвестно выражение «bras d’or», которым, будто бы, французские капитаны обыкновенно обозначали благоприятные для плавания заливы и проливы. Но не подлежит сомнению, что многие бухты «Новых Земель», особенно на острове Кап-Бретон и на берегах Лабрадора, носят название «Брадор» («Bras d’Or, Bradore, Brador, Bradaur»). На картах восемнадцатого столетия внутреннее море Кап-Бретона означено именем «Лабрадор», и два входа в него названы «Большим» и «Малым» Лабрадором. Бухта на берегу континента, близ входа в пролив Бель-Иль, известная под именем «Брадорской» («baie de Bradore»), есть именно та бухта, где до колонизации Канады рыболовы собирались в наибольшем числе, и где они основали деревню Брест. Не вернее ли будет допустить, что это наименование Брадор имеет местное происхождение, что оно произошло от какого-нибудь индейского слова, означающего «залив, пролив, вырезку побережья?».

Из всех частей громадной Канадской державы Лабрадор наименее исследован; даже тундры, прилегающие к Ледовитому океану, на крайнем севере этого государства, были пройдены большим числом путешественников-изследователей. Правда, есть много сочинений, содержащих, как это можно подумать, судя по их заглавию, рассказы о путешествиях, совершенных в «Лабрадор»; но большинство этих сочинений относится только к «канадскому Лабрадору», т.е. к восточной окраине провинции Квебек, да и эта область очень мало известна. Единственные люди, проникавшие внутрь настоящего Лабрадора, к северу от «высоты земель»,—это индейцы, миссионеры и агенты Гудсонской компании. Так, канадский священник Лакас, приход которого находится в Мингане, на берегу залива, против острова Антикости, прошел всю страну с юга на север, до бухты Унгава. В 1838 и 1841 годах компанейский скупщик пушнины Мак-Лин обошел северо-восточный Лабрадор между бухтой Унгава и фиордом Гамильтон; около 1860 г. другой агент компании, Кеннеди, посетил часть тех же местностей. В 1884 г. протестантский миссионер Пек прошел от Гудсонова моря до бухты Унгава, поднявшись по долине Малой Китовой реки и затем спустившись на покатость Коксока. Экспедиции, посылавшиеся в разное время на озеро Мистассини, способствовали ознакомлению с подходами к собственному Лабрадору; но большинство пройденных путей доставили лишь небольшое число географических сведений, ещё не приведенных в порядок. Единственные пункты, о которых имеются подробные сведения,—это те места атлантического прибрежья, где поселились моравские миссионеры. Что касается действительной конфигурации внутреннего Лабрадора, то она так мало выяснена, что легенда говорит ещё о неведомых озерах, «величиной с Онтарио», находящихся, будто бы, около центра полуострова, и никто не может сказать, к какому речному бассейну принадлежат эти озера.

*Новейшие географические исследования в Лабрадоре: летом 1894 г. Гайт объехал юго-восточный берег полуострова и исследовал в особенности реки Белого Медведя, Орла и Райскую. Лоу пересек Лабрадор и снял на план реки Ист-Мэн, Гамильтон, Коксок и Мичикамов. Он нашел считавшийся до сих пор пустынным и бесплодным край вполне пригодным для заселения. Белль открыл, в 1894 г., могучую реку, Ноддавай, вытекающую из озера Маттагами в впадающую в бухту Джемс.*

Самая возвышенная часть Лабрадора, вероятно,—та, которая образует выступ рельефа вдоль атлантического побережья, между проливом Бель-Иль и мысом Чодлей. На севере пролива холмы оканчиваются крутыми скатами; средняя высота их не более и 100—120 метров, но в отдалении виднеются горные вершины, покрытые снегом. Высоты, обозначаемые именем гор, видны лишь в соседстве вырезки морского берега, называемой Сандвич-Гарбур, это—«Мучные горы», Mealy mountains, эруптивные скалы, остроконечная вершина которых, ближайшая к морю, достигает высоты 452 метров. По словам путешественника Гольма, горы эти продолжаются в юго-западном направлении, к заливу св. Лаврентия, и примыкают на юге к внутренним нагорьям, которые береговая цепь ограничивает с восточной стороны. По ту сторону узкого пролива фиорда Гамильтон начинается краевая цепь, в начале довольно низкая, затем постепенно повышающаяся к северу. В северной части следуют одна за другой несколько вершин, с резко очерченными гранями, с остроконечными пирамидами, поднимающихся до 2.000 метров; однако, хребет этот, в целом, гораздо ниже цепи, которая тянется почти параллельно ему в Гренландии, по другую сторону Дэвисова пролива. Островной массив мыса Чодлей достигает 500 метров. Далее, цепь продолжается островом Резолюшен и красивыми хребтами Баффиновой земли, идущими также вдоль восточного прибрежья.

Восточные горы Лабрадора состоят из гранита и гнейса; впрочем, натуралист Либер констатировал также существование в составе их порфиров. Некоторые из этих гор оканчиваются на вершине впадиной, похожей на кратер с выщербленными краями, а между тем свойство горных пород доказывает, что это горы не вулканические; предполагают, что эти кратерообразные углубления произошли от долгого пребывания снегов, которые постепенно размягчают и разлагают камень и землю, вырывая с течением времени в горной массе обширные амфитеатры. Гранитный остров Окак есть один из этих кратеров, на половину погрузившихся в Атлантический океан. На берегах Лабрадора иногда собирают пемзу, но этот плавающий вулканический шлак приносится с острова Исландии морскими течениями. Камень лабрадор, синего или зеленого, очень редко красного цвета, встречается отдельными глыбами на пляжах моря и озер. Эскимосы часто приносят его с одного пруда, лежащего внутри материка, к западу от Наина; минерал этот очень обыкновенен также около входа в фиорд Гамильтон: рыболовные шлюпки, приходящие грузиться в эту бухту, пользуются лабрадором как балластом.

К западу от краевой цепи, обширное плоскогорье, усеянное озерами и перерезанное реками, занимает весь восточный Лабрадор. По Гайнду и Гольму, средняя высота этой плоской возвышенности от 600 до 700 метров. На поверхности плато рассеяны выветрившиеся отрывки скал, словно их перекатывал какой-то огромный потоп. На севере и на западе почва постепенно понижается, представляя правильный скат к рекам, текущим к Гудсонову проливу и морю, но на юге и юго-востоке откосы круче, и горные потоки спускаются стремнинами и каскадами. Реки канадского Лабрадора, как известно, образуют ряд водопадов; но эти катаракты ничто в сравнении с водопадами «Большой реки», притока фиорда Гамильтон. Мак-Лин и Кеннеди, единственные белые путешественники, видевшие «Большие водопады», не дают их высоты, но, вероятно, она не менее 300 метров. В этом месте, отстоящем на 700 километров от моря, река, питаемая рядом озер, расположенных на плато по линии с севера на юг, является уже значительным потоком; выше порога она имеет почти полкилометра в ширину, затем вдруг суживается до 45 метров, перед тем, как низвергнуться в пропасть. По словам Гольма, индейцы питают суеверный ужас к водопаду и старательно обходят его: Кеннеди удалось видеть этот водопад вблизи только благодаря тому обстоятельству, что проводником ему служил ирокез, не разделявший страхов туземцев. «Горные» индейцы не переходят в своих кочевках за озеро Вамипикапу, бассейн в форме полумесяца, продолжающийся в узкой долине на протяжении 64 километров. Далее следуют один за другим несколько порогов, но река образует только один водопад, состоящий из двух последовательных скатертей, имеющих вместе около 21 метра высоты. Недалеко оттуда фиорд Гамильтон начинается бассейном, почти совершенно замкнутым: это бухта Мельвиль или «Большая» (Big-bay), сообщающаяся с фиордом (inlet) и с океаном узким каналом, или «rigolet», от которого и находящаяся в этом месте станция Гудсонской компании получила имя Риголет; различные части этого фиорда имеют в совокупности 240 километров длины. Мельвильская бухта принимает в себя ещё несколько рек, кроме Большой реки: один из её главных притоков—река Наскопи, питаемая водами многих озер и проходящая через одно из них ещё перед самым впадением в морской лиман. Карты Лабрадора, составленные на основании рассказов индейцев и компанейских агентов, указывают непрерывную сеть сообщающихся между собою озер и рек, по трем направлениям—к заливу св. Лаврентия, к Атлантическому океану и к бухте Унгава. Весьма вероятно, что эти указания ошибочны, и что соединение между покатостями существует не через речные русла или озера с двойным истоком, а через волоки. Все примитивные карты, начиная картой Земного Рая и географическими «таблицами» древних, изображавшими Дунай притоком двух морей—Понта Эвксинского и Адриатики, и кончая средневековыми картами, где фигурировали два или три африканских Нила, показывают внутри каждой страна один или несколько резервуаров с сетью расходящихся рек. Еще в этом столетии Шатобриан восторженно говорит об общем истоке четырех больших рек Северной Америки: «Миссисипи теряется на юге в Мексиканском заливе; св. Лаврентий впадает на востоке в Атлантический океан; Оттава изливается на севере в полярные моря; а Западная река несет, в стороне заката, дань своих вод в Великий океан».

К северу от фиорда Гамильтон, притоки которого проложили себе дорогу через внешния стены Лабрадорского нагорья, восточный склон гор слишком узок для того, чтобы там могли образоваться значительные потоки, с длинными долинами и боковыми разветвлениями; с этой стороны морской берег представляет только ряд фиордов, островов и островков, без речных устьев. Но на западном скате могли развиться большие реки: такова река Коксок, называемая англичанами также «Большой рекой» (Big-river), которая изливается в бухту Унгава. Она берет начало в той же части плоскогорья, как и «Большая река» восточного ската, и по указаниям некоторых суммарных карт, очевидно, не точным, сообщается с последней посредством нескольких цепей озер, так что восточная краевая цепь, если верить этим картам, оказывается окруженной со всех сторон естественным рвом. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что Коксок питается большим числом обширных озер, между прочим, озерами Мешикаму, Печикапу, Каниапуску.

Западный скат, воды которого изливаются в Гудсоново море, обнимает более половины поверхности Лабрадора; оттого реки там многочисленны и отличаются большой длиной течения: по рассказам трапперов, большинство этих рек текут в параллельных долинах, идущих от востока к западу, перпендикулярно к морскому берегу. Скат этот, подобно другим, имеет свою Биг-Ривер, или «Большую реку», действительно, очень многоводную и уступающую, по объему жидкой массы, между притоками Гудсонова моря, только Нельсону и Чорчилю. К югу от этой могучей реки, в залив Джемс впадают ещё два больших притока: река Ист-Мэн, почти совпадающая с оффициальной границей провинции Квебек, и река Руперта (Rupert’s river), вытекающая из озера Мистассини. К северу от Биг-Ривер, в бассейн собственно Гудсонова моря текут реки: Большая Китовая, Малая Китовая, Клир-Ватер, Настапока. Клир-Ватер, или «Ясная Вода», выходящая из озера того же имени, изливается в широкий бассейн, называемый Ричмондским заливом, который сообщается с морем очень узким каналом, не дающим свободного прохода водам прилива и отлива: отсюда быстрые течения и водовороты, по причине которых индейцы не отваживаются пускаться на своих пирогах в пролив во время поворота приливной волны; но благодаря этому сильному движению воды, река не исчезает зимой подо льдом, и водяные птицы, тюлени, морские свиньи собираются там массами.

Озеро Мистассини, «Великого короля» или «Большого Камня», лежит к северу от истоков рек св. Маврикия и Сагенэ, на гудсонской покатости хребта страны и в части Лабрадора, причисляемой к провинции Квебек. Один из главных озерных бассейнов земли горских индейцев (Montagnais), быть-может, самый обширный и наверно наиболее прославленный, Мистассини долгое время был предметом таинственных легенд, без сомнения, потому, что, быв много раз посещен охотниками и миссионерами, он затем, при ревнивом господстве Гудсонской компании, снова очутился, так сказать, за пределами известного мира. Миссионер Альбанель первый из европейцев обошел это озеро в 1672 г., спустившись потом к Гудсонову морю по реке Руперта; в конце прошлого столетия ботаник Андрэ Мишо изучал флору берегов Мистассини. Но экспедиции с целью географического исследования этого озера возобновились только в сравнительно недавнее время: Лоу, Биньель, Лоудон, Мак-Дональд перешли все волоки (числом сорок один), отделяющие Мистассини от озера св. Иоанна (Сент-Джон). Отныне форма таинственного лабрадорского пресноводного бассейна известна в общих чертах, и составленные различными исследователями карты его мало разнятся одна от другой. Главное озеро или Большой Мистассини, длиной около 150 километров, имеет форму полумесяца, обращенного выпуклой стороной к северо-западу, и выделяет из вершины своей кривой реку Руперт. Водная площадь разделена по длине на две части цепью островов, расположенной также в виде правильной дуги круга; наконец, восточный берег образует перешеек, перерезанный узкими протоками и отделяющий Малый Мистассини от главного бассейна. Эти два озера сходствуют между собой контурами, чистыми, как хрусталь, водами и окружающими лесами, состоящими главным образом из березы; лот показал глубину 111 метров около середины Большого Мистассини. В этом озере высится знаменитая скала «Большой Камень», от которой оно и получило имя Мистассини: грозы родятся вокруг этого камня маниту, говорят горские индейцы, и прибавляют: «никто не может посмотреть на него и остаться живым».

Лабрадор почти на всём своем протяжении лежит под широтами, более удаленными от полюса, чем Гренландия: он выступает за 60-й градус, против оконечности Гренландии, только двумя коленными полуостровами мыса Чодлей и мыса Востенгольм, а между тем климат его суровее климата «Зеленой земли». Лабрадор, по крайней мере в гористой области, прилегающей к атлантическому побережью,—самая холодная из этих двух стран; средняя температура года падает там на несколько градусов ниже точки замерзания. Причина этого контраста заключается главнейше в том, что берег Лаб радора обращен на северо-восток, в ту сторону, откуда дует полярный ветер; кроме того, плавучий лед, спускающийся на юг с течением Баффинова моря встречает льдины, выходящие из Гудсонова пролива, и эти соединенные скопления льдов приносятся приливом к лабрадорским берегам. Зима продолжается до тех пор, пока лед держится вдоль берегов: лето начинается в июне, когда последние ледяные обломки, выброшенные на берег или плавающие в соленой воде, исчезают наконец. В среднем, действительно теплый сезон продолжается всего только около тридцати дней; в сентябре уже опять наступает зима: ручьи, высвободившиеся на короткое время из-под ледяного покрова, снова умолкают, и вода замерзает до самого дна. Несмотря на относительно теплую температуру, тамошнее лето далеко не может считаться приятным временем года, по причине резких переходов от теплоты дня к холоду ночи, и при быстрых переменах ветра иногда наблюдались контрасты в двадцать градусов на протяжении нескольких часов. Впрочем, климат внутри страны, даже на разстоянии каких-нибудь двадцати километров от берега, много разнится от климата приморья: холодное веяние ледяных гор туда не проникает; во многих местах достаточно перейти береговые горы, чтобы заметить перемену климата. Поэтому систематические наблюдения, производящиеся с 1682 г. на метеорологических станциях побережья, имеют лишь местное значение.

Температура берегов Лабрадора в 1883 и 1884 гг.

После долгой зимы, экскурсии, даже несколько-часовые, крайне утомительны на берегах и возвышенностях Лабрадора: растаявший снег покрывает почву нескончаемыми лужами; ручьи выступают из берегов; из торфяников везде сочится вода, и легионы комаров ожесточенно атакуют путешественника. Последний предпочитает ясные зимние дни, твердые дороги, замерзшие реки и озера, хрустальная поверхность которых представляет широкий простор саням. Когда канадцы захотят серьезно предпринять географическое исследование Лабрадора, дело это, хотя чрезвычайно трудное, не будет, однако, невозможным: внутри страны нет ни одного пункта, отстоящего более, чем на 550 километров по прямой линии от какой-нибудь бухты побережья восточного, северного, западного или южного, и запасы продовольствия могут быть помещены во многих благоприятных местах на известном расстоянии от морского берега.

В отношении флоры и фауны Лабрадор представляет, с некоторыми отличиями в подробностях, те же условия, как и области крайнего севера, лежащие за Гудсоновым морем. В южной части, на границах канадского Лабрадора, скаты гор покрыты лесами, состоящими из прекрасных деревьев, почти исключительно хвойных, очень тонких в стволе сравнительно с их высотой; затем, по мере приближения к центральной части полуострова деревья эти становятся всё ниже и леса все реже; Рейхель рассказывает о величественных буках, растущих в окрестностях Наина, Окака и Гоффенталя, на западной покатости; наконец, около 57 или 58 градусов широты лес сменяется тундрой, и только в местах защищенных можно ещё встретить малорослые деревца, можжевельник, березку или иву, мураву и цветущие травы, между прочим ledum palustre или «лабрадорский чай». Обыкновенно же не видно никакой растительности, кроме ягеля, покрывающего камень плотным слоем. Миссионеры атлантического прибрежья успели развести маленькие огороды только при помощи искусственной почвы, приготовляемой из песку, с примесью перегнивших морских водорослей: при самом заботливом уходе за этими садиками, они получают, в южных станах, Гоффентальском и Наинском, капусту, обыкновенную и цветную, редиску, салат; можно садать и картофель, но почти каждую ночь приходится покрывать грядки для защиты растения от холода.

Дикия животные в Лабрадоре те же, что и на крайнем севере: северные олени, карибу, мускусные быка, медведи, волки, лисицы, выдры и другие мелкие пушные звери, ценимые за их мех; бобра охотникам почти никогда не случалось встречать. Карибу стал уже редок в южных частях страны, и многие посты Гудсонской компании пришлось покинуть, как не доставлявшие пушного товара в достаточном количестве. Пресмыкающиеся очень редки; впрочем, безвредный уж встречается ещё на плоскогорьях севера, а в болотах близ бухты Унгава водятся три вида лягушки. Туземные жители внутреннего Лабрадора держат собак для ловли дикобраза, который, вместе с мясом птицы птармиган (белая куропатка) и озерной рыбой, составляет их главную пищу. На берегу моря у них есть тюлени и рыбы, которые привлекают также нью-фаундлендских рыболовов в сезон свободных вод. Домашнего скота у жителей Лабрадора совсем нет: по словам Гольма, на всём восточном берегу этого полуострова имеется только одна корова, близ фиорда Гамильтон, и ни одной лошади, ни одного барана, ни одной козы. Причина тому необходимость иметь собак для езды в санях, а эти животные слишком задорны, чтобы можно было держать рядом с ними другую скотину. Некоторые насекомые, обычные спутники человека, между прочим, муха, не последовали за европейцами в Лабрадор.

Подобно северо-западной территории, область северо-восточная, или Лабрадор, служит местом обитания нескольким бедным бродячим народцам индейцев и эскимосов, из которых первые живут в южной части страны, а вторые на восточных и северных берегах полуострова. Общая цифра населения Лабрадора, к северу от «высоты земель», вероятно, не превышает десяти тысяч душ; по всенародной переписи, исполненной стараниями нью-фаундлендского правительства, на восточном берегу, от Блан-Саблона, т.е. от канадской границы, до мыса Чодлей, оказалось всего 4.211 жителей, индейцев, эскимосов, белых и метисов. Индейцы, обитатели лесов и побережья озер, принадлежат к большой семье криков и подразделяются на «горских» (Montagnais) и Наскопи или «людей». Последние, в числе всего только нескольких сотен, бродят в окрестностях озера их имени, но многие из них обходят весь Лабрадор, либо по озерам на своих берестяных челноках, либо по сухому пути на лыжах или «медвежьих лапах», на которых они движутся тяжело, но без устали. В компанейских постах редко можно увидеть этих краснокожих: они обегают белых людей, и между ними очень мало метисов. Они живут в юртах из решетин, покрытых берестой или оленьими шкурами, а зимой, кроме того, обкладывают свои жилища толстым слоем снега. Подобно другим индейским племенам, ещё не «цивилизовавшимся», наскопы подвергают своих молодых людей, прежде возведения их на степень равных, различным тяжелым испытаниям, преимущественно испытанию голодом; периоды продолжительных постов часто возобновляются перед окончательным посвящением. Страшный обычай убийства стариков и немощных ещё господствует у наскопов, при чем исполнение этой благочестивой и тягостной задачи лежит на сыне, брате или самом близком друге.

В прежнее время краснокожие и эскимосы постоянно воевали между собой, и перевес постоянно оставался на стороне первых. Известно, что норманнам приходилось вступать в бой с скреллингерами или эскимосами во время их экспедиций на американский континент. В половине прошлого столетия эскимосы жили ещё на берегу многих бухт канадского Лабрадора, бок-о-бок с французскими рыболовами, которых они называли своими «друзьями и товарищами». Некоторые острова и одна бухта залива св. Лаврентия доселе носит название «эскимосских». В наши дни эскимос редко переходит за фиорд Гамильтона в южном направлении; но несколько семей их живут на берегах этого лимана, и весь морской берег, продолжающийся на северо-запад до мыса Чодлей, принадлежит им исключительно. В 19 километрах к западу от Риголета находится остров, бывший, по преданию, театром кровопролитной битвы между воинами двух туземных рас. Великий Дух, утверждали индейцы, ясно указал, какие части страны должны служить им местопребыванием: «крикам—лес, иннуитам—тундра». Исход сражения был в пользу индейцев.

Лабрадорские эскимосы мало разнятся от гренландских и полярно-островных. Впрочем, Гудсонов пролив, отделяющий Лабрадор от Баффиновой земли, не представляет непереходимой преграды для иннунтов; Мак-Лин видел даже, в одном из лабрадорских постов, эскимосов, переплывших пролив на плоту из бревен. На восточном берегу эти туземцы вообще малорослы, в среднем, рост их около полутора метра; но эскимосы западного берега выше ростом, сильнее, и большинство отличается обильной растительностью на голове и бороде. Они легко толстеют, так же, как и живущие между ними миссионеры. Случаи скрещивания между эскимосами и белыми очень многочисленны: во многих деревнях людская порода совершенно смешанная. Смертность на детях очень велика, особенно с тех пор, как их стали кормить европейскими яствами, т.е. хлебом и картофелем. Полагают, что раса эта находится на пути к исчезновению; однако, число эскимосов, собранных вокруг моравских миссионеров, всегда держалось между 1.200 и 1.400. Во время последней переписи их было 1.347.

Уже более ста лет, как на самых пустынных и неприютных берегах Лабрадора обитают люди белой расы—моравские миссионеры. Уже в 1752 г. один «брат» этой общины пытался основать миссионерский стан в одной из бухт лабрадорского побережья, но был убит, вместе с пятью матросами, и миссионерская деятельность в этом пустынном краю возобновилась только в 1770 г. Три стана были последовательно учреждены: сначала в Наине, почти около середины северо-восточного берега, затем в Окаке, на прибрежном острове, лежащем в 150 километрах севернее, и в Гоффентале (по-английски: Гопдэль), на берегу бухты, находящейся почти в таком же расстоянии от Наина, в юго-восточном направлении. В 1830 г. гернгутеры основали далее на севере четвертую миссию, Хеврон, около основания крайнего полуострова, продолжающагося между океаном и бухтой Унгавэ. После того возникли ещё два стана: Рама, ещё далее на север, и Зоар, между Наином и Гоффенталем. В некоторые времена года более трех четвертей восточных эскимосов бывают сгруппированы вокруг моравских миссий.

Население шести миссионерских станов в 1876 г., по Бему и Вагнеру:

Хеврон—214 жит.; Гоффенталь—283 жит.; Наин—270 жит.; Окак—349 жит.; Рама—28 жит; Зоар—128 жит.

На Рождестве и в первые две недели года эскимосы живут в своих зимних избах, в соседстве церкви и миссионерского дома, занимаясь в это время главным образом ловлей лисиц, охотой на птиц, колкой дров, приготовлением рыболовных снарядов. Затем, в феврале, наступает пора охоты на тюленей; к Пасхе эскимосы возвращаются в станы, откуда вскоре отправляются внутрь полуострова охотиться на северного оленя. В июне они спускаются обратно на берег для сбора яиц чаек и другой птицы на островах и надводных скалах, а конец года употребляется на рыбную ловлю.

В эскимосских общинах, с тех пор, как они часто посещаются моряками и рыболовами, произошли большие перемены. Большинство туземцев одеваются теперь по-европейски, и суконное платье сменило тюленьи шкуры; жилища состоят уже не из хижин, обложенных дерном или даже плотным слоем снега, походивших формой и способом постройки и расположением входных корридоров на гипогеи или надземные «погребальницы с галлереями», находимые ещё в разных скандинавских странах: это уже настоящие дома на европейский лад, построенные из бревен и досок; внутри дома можно встретить предметы меблировки, привезенные из Англии или из Соединенных Штатов: кровати, столы, обои, зеркала, лампы, стенные часы. Теперь эскимосы, которым запрещено употребление каких бы то ни было спиртных напитков, пьют чай. Сделавшись рыболовами из звероловов, каковыми они были по преимуществу, они большею частью покинули свой каяк, на котором слишком опасно пускаться в открытое море, и стали строить лодки по европейским образцам и даже большие парусные суда; самая любимая их игра—это игра, состоящая в поддавании мячика ногой, введенная англичанами; даже женщины, с грудным младенцем на спине, участвуют в этой игре наравне с мужчинами. Гоффенталь сделался маленьким рыболовным портом. В 1875 г. там насчитывалось до 56 барок новой конструкции. Что касается старых религиозных обрядов, которыми некогда руководили ангакоки, то они давно уже исчезли в соседстве миссионерских станов; не соблюдаются также прежние обычаи относительно погребения умерших, и эскимосы смотрят с суеверным уважением на ограды из сложенных камней вокруг могил предков и на долмены, прикрывающие их прах. Вообще туземцы цивилизовались, но проиграли в других отношениях. Солидарность, существовавшая между всеми членами и заставлявшая их делить опасности и продукты звериной и рыбной ловли, отошла в область преданий. «Каждый для себя»—такова мораль, преподанная им европейцами.

Кроме немецких миссионеров, в Лабрадоре есть также английские священники, поселившиеся в некоторых ближайших к Нью-Фаундленду станциях; наконец, известное число белых, сопровождаемых канадскими метисами и ирокезами с реки св. Лаврентия, занимают посты Гудсонской компании, следующие один за другим, через большие промежутки, вдоль берегов Гудсонова моря и океана. Один из компанейских постов, форт Чиммо, находится близ бухты Унгава, на берегах Коксока, где морской прилив достигает 12 метров высоты. Поселение это, лежащее выше на той же реке, было основано компанией в 1828 г., но потом покинуто, по причине трудности продовольственного снабжения и опасности плавания около того берега; но в 1866 г., форт был восстановлен. Нью-фаундлендские рыболовы свободно приходят в эти воды охотиться на кита и торговать с эскимосами, хотя эти берега принадлежат Канадской державе. Форт Наскопи, самый центральный из всех постов, которыми владела компания, тоже был покинут жителями в 1864 г.; наиболее выдвинутый внутрь страны пост—это контора, с кучкой избушек смешанных эскимосов, называемая Норт-Вест-Ривер, потому, что она находится на «северо-западе» от бухты Мельвиль, при истоке большого озера, питаемого рекой Наскопи. Ниже, на северном берегу узкого пролива (rigolet), соединяющего бухту Мельвиль с собственно фиордом Гамильтон, основалась важная станция Риголет, сборный пункт для ловцов трески, промышляющих в водах Лабрадора. Деревня Саут-брук, ещё указываемая на некоторых картах как внутренний порт фиорда Гамильтон, при впадении в него реки Кенаму, прекратила свое существование: размывы приливной волны постепенно разрушили это селение до последней хижины.

В летние месяцы, с июня до сентября и октября, происходит наплыв, в область рыбных промыслов, английских и нью-фаундлендских рыболовов, вокруг которых толпятся эскимосы и метисы прибрежья: общая цифра этого плавучего населения в тех водах, вероятно, доходит до 30.000 человек, в самый разгар сезона. Каждый заливчик, каждый пляж на островах или на материке, пригодный для установки сушилен, бывает временно занят бараками и помостами, которые зимой заносятся снегом; пароход совершает правильные рейсы из Нью-Фаундленда в Наин, а другие суда поддерживают сообщение между рыболовными станциями. Прежде нью-фаундлендекие рыболовы не поднимались вдоль лабрадорских берегов выше Сандвич-Гарбура: основание Мучных гор обозначало границу их экспедиций. Около 1830 г. некоторые отважные моряки пробрались далее, до фиорда Гамильтон, и таким образом рыбные промыслы мало-по-малу распространились до конечного мыса Атлантического берега. Разведки показали, что стаи трески занимают весь прибрежный пояс фиордов, так же, как и проливы в архипелагах островов и островков, окаймляющих морское побережье, и внешния мели, где ледяные горы садятся при глубине в 50 и 75 метров. В совокупности рыбные промыслы Лабрадора представляют благоприятное для эксплоатации пространство около 18.400 квадр. километров, превосходящее общую площадь рыбных мелей Нью-Фаундленда; ценность годового улова в водах Лабрадора простирается до 24.000.000 франков. Первые рыболовы направлялись с недоверием в эти области дальнего севера, потому, что самые обыкновенные животные формы, служащие пищей нью-фаундленской треске, дорш, сельдь и другая мелкая рыба, постепенно уменьшаются в числе под северными широтами и наконец совершенно исчезают в водах крайнего севера. Но треска этих полярных морей находит в изобилии другой корм: многочисленные виды ракообразных и медуз, кишмя-кишащих среди островов и в проливах, около севших на мель льдин. Миллиарды бесконечно малых организмов, от присутствия которых меняется цвет морской воды в соседстве ледяных гор, питают медуз, пожираемых, в свою очередь, треской, которая и сама служит пищей человеку, в особенности прибрежным жителям Средиземного моря.

Рыболовный сезон постепенно сокращается по мере приближения к полярным водам: продолжительность его, составляющая, в среднем, 143 дня на мелях Нью-Фаундленда, уменьшается до 61 дня в соседстве мыса Чодлей; как общее правило, считают неделю запаздывания на каждый градус широты в появлении рун реки трески. Рыболовы не остаются зимовать на северных берегах Лабрадора; но на южных берегах многие выходцы из Нью-Фаундленда живут круглый год на берегу рек, по которым поднимается семга; зимой они охотятся на пушного зверя. Семга становится редка на восточных берегах Лабрадора и, чтобы найти её в скученных стаях, надо уже огибать мыс Чодлей и проникать в Гудсонов пролив. Там же иногда ещё садятся на мель редкие киты. Когда эскимосам посчастливится убить одного из этих колоссов моря, они целые сутки соблюдают строгий пост, чтобы отдать долг своей жертве и оградить себя от болезней, которые его оскорбленный дух мог бы напустить на всё племя.