III. Климат, флора и фауна Скалистых гор и тихоокеанской покатости

Высокие равнины, заключающиеся между закраинами Скалистых гор и Сиерры-Невады, имеют климат чисто континентальный, свойственный вообще странам, куда не проникают влажные ветры с моря; кроме того, высота местоположения понижает среднюю температуру на несколько градусов в обитаемых областях нагорья. Так, например, изотерма Пика Пайк, знаменитой горы Колорадо, поднимающейся на 4.308 метров над уровнем океана, есть —7° Цельсия, т.е. на девятнадцать градусов меньше изотермы Сент-Луиса, лежащего почти под той же широтой. Часто, в этих возвышенных областях зимние холода переходят за точку замерзания ртути. С другой стороны, летния жары там очень сильны: так как ночи в это время года короче на несколько часов, то поглощение тепла на много превышает потерю его лучеиспусканием, и потому средняя температура очень высока. По замечательному совпадению, изотермические линии лета тянутся с востока на запад, от берегов Атлантики до плоскогорья «Большого Бассейна», без изгибов и отклонений, как будто бы не существовало промежуточных гор. В форте Ларами, на высоте 1.375 метров над уровнем моря, в июле так же жарко, как в Бостоне, под той же широтой; в Санта-Фе (в Новой Мексике), лежащем на высоте 2.088 метров, температура того же месяца мало разнится от температуры Нового Берна, занимающего соответственное положение.

Температура июля: Форт-Ламари—23°,9; Санта-Фе—24°; Бостон—22°,5; Нью-Берн— 26°,5.

Пустыня нижнего Колорадо представляет собой тепловой фокус Соединенных Штатов. В форте Юма, на окраине этих пустынь, средняя температура всего лета превышает 32° Ц.; но иногда термометр поднимается там до 40 градусов,—явление единственное под этой широтой на американском континенте. В этих областях, куда не проникает умеряющее влияние моря, альтернативы суточного климата представляют крайности, аналогичные с крайностями годового климата: все условия соединились там, чтобы производить каждый день большое колебание температуры. Редкость облаков, серая окраска бесплодной почвы благоприятствуют скоплению тепла в нижних слоях атмосферы в те часы, когда солнце над горизонтом. Ночью происходит обратное: те же причины усиливают лучеиспускание. Недостаток влажности в этих областях «Калифорнии», т.е. «горячей печи», по буквальному значению этого испанского слова, тем замечательнее, что ветры дуют обыкновенно с моря и, следовательно, содержат значительную пропорцию паров; но, проходя над плоскогорьями и пустынями нижнего Колорадо, эти ветры, нагреваясь ещё больше, становятся относительно суше, вследствие удаления пара от точки насыщения, и содержимая ими влага разрешается в дождь не прежде, как по достижении внутренних гор.

Узкая полоса океанского побережья у основания Каскадных гор и Сиерры-Невады составляет замечательный контраст с высокими внутренними нагорьями в отношении климатических условий. На равной широте годовая температура гораздо выше в береговых областях, чем на американском побережье Атлантического океана. От одной к другой стороне континента, в Америке замечается противоположность климата, подобная той, какая существует в Старом Свете между азиатскими берегами и берегами Западной Европы. Тогда как на атлантическом побережье, под 45 градусом широты, изотерма 7° Ц. касается берега Мэна, прибрежные равнины Орегона пользуются средней температурой 12 градусов. Однако, разность здесь меньше, чем в Старом Свете, что объясняется формой берегов и направлением океанских течений. В этом отношении Западная Европа поставлена в особенно благоприятные условия, получая полностью тепло, приносимое тропическими ветрами и морскими течениями.

По направлению с юга на север, от Калифорнии до берегов Вашингтона, изотермические линии изогнуты так, что идут вдоль побережья на больших расстояниях; сильно отклоняясь от градусов широты, они приближаются к меридианам и в некоторых местах даже совпадают с ними. Кроме того, большая равнина Калифорнии представляет любопытное явление изотермических овалов, развертывающихся на всей окружности страны, от прибрежных полей Сан-Жоакина до местностей по течению Сакраменто. Климатические контрасты между Калифорнией и Европой заметны особенно в летнем сезоне. Это время года на берегах Тихого океана гораздо холоднее, чем следовало бы быть по положению солнца; иногда даже наблюдали тот, повидимому, ни с чем несообразный факт, что средняя температура калифорнского лета ниже температуры весны и осени. Эта аномалия всего резче бросается в глаза в Сан-Франциско, где самый теплый месяц—сентябрь, и где температура июля не превышает температуры октября; от января до июля среднее возрастание месячной температуры составляет всего только 3 с половиной градуса, явление, вероятно, беспримерное во всякой другой умеренной области материков. Оттого многие растения, требующие для своего созревания довольно сильной летней теплоты и ясного неба, гораздо менее выдвинулись к северу в Калифорнии, чем под соответствующими изотермами равнин Миссисипи и Европы. Виноградный куст, дающий обильные плоды в окрестностях Лос-Анжелес и в Южной и Средней Калифорнии, не переходит за 38-й градус широты, а кукуруза, хлеб американский по преимуществу, редко вызревает севернее Сан-Франциско. Это странное охлаждение калифорнского лета объясняется влиянием холодных вод, приносимых в это время года течением Тихого океана. От 35 до 44 градуса широты воды, ударяющиеся о берега летом, так же холодны, даже холоднее, чем зимой, может-быть, потому, что они составляют часть полярного течения, которое тогда появляется на поверхности, тогда как в другие сезоны оно течет под теплыми водами, приходящими из Японии и экваториальных морей. Как бы там ни было, во всяком случае эта холодность воды достаточна для понижения на несколько градусов температуры всего берегового пояса. Однако, Южная Калифорния, заключающаяся между Пунта-Консепсион и мексиканской границей, имеет свой местный, совершенно особенный климат, лишь в очень слабой степени испытывающий влияние северных морских течений. Далеко выступающий мыс гор отбрасывает на запад, за архипелаг Санта-Барбара, холодные океанские воды, приходящие от берегов Аляски, а сами горы достаточно высоки, чтобы задерживать холодные ветры, дующие в том же направлении. Таким образом обширный полукруг побережья, отделенный от центральной Калифорнии горами Сент-Рафаэль и Сан-Бернардино, составляет по климату особый мир.

Другую отличительную черту калифорнского климата, по сравнению с климатом Европы, составляет однообразие барометрического давления. Большие возмущения в атмосфере там очень редки, а нормальные колебания высоты барометра совершаются с замечательной правильностью. Сильные бури, образующиеся на восточных берегах Азии, истощив свою ярость прежде, чем перейти Тихий океан, не разражаются на берегах противоположного материка, как это делают штормы Восточной Америки. Когда в равновесии воздушных масс наступает значительная перемена, она происходит очень медленно, почти всегда без электрических разряжений. и никогда в летнее время, составляющее там наиболее правильную в метеорологическом отношении часть года.

На побережье Тихого океана нормальный ветер дует с моря, т.е. с запада и юго-запада: в этом и заключается главная причина почти постоянной мягкости климата. Летом, муссон, так сказать, движется поверх нормального ветра; привлекаемый безводными и бесплодными внутренними нагорьями, воздух направляется, в виде постоянной бризы, от запада или северо-запада к внутренней части материка. Но эта бриза, среднюю скорость которой определяют в 10 верст в час, дует только днем: ночью, когда нагорные пустыни постепенно охладятся, морская бриза стихает, затем сменяется слабым воздушным током, движущимся в обратном направлении. Везде, где береговые горные цели представляют брешь, ветер устремляется через это отверстие, чтобы легче взобраться на плоскогорье. В бассейне Колумбии он с большой силой врывается через ущелье Далль. «Золотые Ворота» Сан-Франциско, через которые море вдается внутрь материка, пропускают в то же время мощную воздушную массу, которая затем расходится веерообразно внутри долины, так что в летние месяцы бриза, имея центр расхождения в Сан-Франциско, движется с юга на север в долине реки Сакраменто, с севера на юг в долине реки Сан-Жоакин. Однако, некоторые боковые долины остаются ещё вне сферы действия этой дневной бризы, а потому там сохраняется нормальная температура лета. Зимой западные ветры не отличаются уже такой правильностью, часто сменяясь противоположными воздушными течениями. Иногда в горах дуют теплые ветры, подобные антану Пиреней и фену Альп, и быстро расплавляют снега, покрывающие вершины: таков ветер шинук, названный так потому, что он проходит через страну, некогда посещавшуюся торговцами племени «шинук» в Британской Колумбии, Вашингтоне и Орегоне. В Южной Калифорнии подобный же ветер, приносящий удушливую жару и выжигающий растительность, известен под именем «ветра Санта-Ана» (св. Анны). Под влиянием этих ветров небо затуманивается, но обыкновенно атмосфера Калифорнии отличается замечательной ясностью. Ликская обсерватория, построенная на вершине горы Гамильтон, в Береговой цепи, на высоте 1.353 метров, есть одна из тех обсерваторий, где без помехи можно делать систематические наблюдения.

Вся гористая область на западе Соединенных Штатов принадлежит к числу сухих пространств земного шара: некоторые части Утахи, Аризоны, Новой Мексики не имеют другой воды, кроме горных ручьев, бегущих с снеговых вершин, и без искусственного орошения там невозможна никакая культура: где останавливаются ирригационные канавы, или acequias, там начинается chaparral, пустыня. Долговечность домов, построенных из необожженого кирпича, которые в дождливой стране скоро обратились бы в кучу мусора, свидетельствует о необычайной сухости атмосферы в Новой Мексике. Может-быть даже, если верить свидетельству тамошних редких земледельцев, эта сухость ещё увеличилась со времени прибытия белых в край; развалины многолюдных городов, находимые в местностях, ныне совершенно безводных и бесплодных, придают большое вероятие этому утверждению. Но горные вершины, высоко поднимающиеся над равнинами и плоскогорьями, до высших слоев атмосферы, где проходят влажные ветры, получают гораздо более значительное годовое количество воды, чем земли, лежащие у их основания. Это за воду, которую они им дают, жители так любят свои горы; в испанских странах, особенно в округах, через которые протекает река Хила, высокие нагорные долины называют tinajas, т.е. «кувшинами»: на них смотрят как на резервуары, где скопляются дождевые воды, утилизируемые до последней капли для поения скота и орошения полей.

На побережье Тихого океана количество дождей увеличивается с юга на север: в то время, как долины Южной Калифорнии орошаются весьма слабо, в Сан-Франциско выпадает уже слишком полметра дождя, а при устье Колумбии—более метра, почти столько же, сколько на обильно поливаемых дождем берегах Мексиканского залива, во Флориде и Луизиане: «там всегда дождь», говорят менее счастливые соседи юга, а про орегонцев в шутку говорят, что у них «ноги лапчатыя». Но тотчас же к востоку, на восточной стороне Каскадной цепи, ливни уже гораздо слабее. Годовые колебания весьма значительны; в некоторые годы Сан-Франциско получает втрое больше дождя, чем в иной сравнительно сухой год. Количество атмосферной влаги, выпадающей в форме снега на плоскогорья и гребни гор, колеблется в тех же пределах.

Среднее количество дождей на западе Соединенных Штатов, по Шотту и другим наблюдателям: Скалистые горы: Вирджиниа-Сити—0,427 метров; Пиош—0,160; Форт-Ларами—0,367; Форт-Бриджер—0,214; Пик Пайк—0,804. Побережье Тихого океана: Порт-Таунсэнд—1,016; Олимпия—1,397; Астория—1,971; Сан-Франциско—0,546; Сан-Диего—0,236 метра.

Растительность воспроизводит на почве явления климата: там, где дожди редки, зелень тоже скудна, а деревьев и совсем нет; там, где дождевые воды часто поливают землю, последняя покрыта лесами, более или менее густыми, смотря по учащенности и обилию дождей. В громадном пространстве,—около трех миллионов квадр. километров,—простирающемся от верхнего Миссури до нагорий Техаса и от низменных равнин Колорадо до хребта Сиерры-Невады, характеристические растения, кактус и чернобыльник, преобладают и придают известковой или солонцоватой стране её общую физиономию. Пределы пояса sage или «шалфея», т.е. чернобыльника (artemisia tridentata), почти совпадают с границами плоскогорий. Как только поезд тихоокеанской железной дороги взобрался по скатам Ларами, характер растительности вдруг меняется: вместо травы, почва производит только чернобыльник и другие пахучия растения; они повсюду образуют густые поросли, на дне долин, на скатах холмов, на вершинах гор, и чем выше поднимаешься на плоскогорье, тем крупнее становятся эти растения. Воздух пропитан запахом камфоры и терпентинного масла, отличающим чернобыльник. Может-быть, именно этим ароматам, так же, как и вообще здоровому качеству тамошнего климата, и следует приписать многочисленные случаи выздоровления, наблюдаемые на чахоточных, посылаемых докторами в эти области «Дальнего Запада». По бокам сырых оврагов кое-где растут деревья с тонкой, трясущейся листвой,—разные виды тополя; в каньонах Сиерры-Невады прячутся малорослые можжевельники и южные сосенки; прежде более многочисленные, эти деревца давали индейцам свои семена, считавшиеся большим лакомством у краснокожих, а самое дерево служило первым рудокопам топливом и материалом при производстве работ.

В южной области, креозотовый куст (larrea mexicana) и колючие кустарники, как мескит и юкка с остроконечными листьями, сменяют низкие растения и придают стране неприязненный вид. Ещё больше, чем на Мексиканском плоскогорье, в Аризоне и Новой Мексике характеристическим растением является питагайя (cactus giganteus). «гигантский кактус»: эти колоссальные канделябры высотой от 10 до 15 метров, стоят особняком, сохраняя почти одинаковую толщину от основания до верхушки; разветвления, в числе двух или трех только, выходят из ствола под прямым углом, затем поднимаются перпендикулярно, вооруженные колючками, как и главный ствол. В самых бесплодных местностях, как Мохавская пустыня, совершенно лишенная влажности, благодаря заграждающей её стене гор Сан-Бернардино, нет даже кактусов: везде видишь только голую глину да солончаки в этих обширных равнинах, ограничиваемых вдали красноватыми горами. Но над бесплодными низинами, обнаженными плато, показываются там и сям горные вершины, проникающие в пояс облаков, и склоны которых, покрытые деревьями, составляют приятный для глаза контраст с окружающими голыми скалами: иное лесистое плато, с голыми желтоватыми, изрытыми скатами, кажется издали висячим садом. Выше 1.300 метров креозотовый куст более не встречается, и мы вступаем в пояс можжевельника, продолжающийся до высоты от 2.000 до 2.075 метров. Выше идет пояс сосны. Наконец, за известной высотой холода убивают древесную растительность: в Колорадо, горы, переходящие за 3.300 или 3.500 метров, не имеют уже деревьев на вершине, и последние леса их состоят из кустов, превратившихся под тяжестью снега в род шероховатой мостовой, по которой приходится с большим трудом взбираться на гору. В Калифорнской Сиерре-Неваде предел лесов лежит на высоте 3.000 метров.

Мало найдется стран, где бы решительное влияние влажных воздушных течений на растительность было так заметно, как в Калифорнии. Ветры с Тихого океана, приносящие дожди, встречают на пути прежде всего западные скаты Береговой цепи, затем, перейдя через гребень этих гор, гораздо более низких, чем Сиерра-Невада, ударяются о крутые склоны большой цепи, на средней высоте 1.200 метров. Ниже этой линии растительность редка, листва её без блеска, общий тон пейзажей, часто подернутых дымкой пыли, варьирует от серого до фиолетового и красноватого цвета. Но там, где начинает ощущаться правильное влияние влажных ветров, преобладает прекрасная и могучая растительность хвойных деревьев, которая сплошь покрывает высокие долины и отлогости Сиерры-Невады до основания снеговых пирамид и продолжается на север в Британской Колумбии и в Аляске, разветвляясь к востоку вдоль границы Союза, в штатах Идаго, Монтана, Уайоминг.

В этом лесном поясе древесные породы, хотя менее разнообразные и менее многочисленные, чем в восточной полосе, на атлантическом побережье, насчитываются, однако, десятками. Между ними преобладают двенадцать видов хвойных, несмешивающиеся и расположенные один над другим последовательными рядами соединенных в одно общество деревьев; в среднем, пояс произрастания, для каждого вида, занимает на скате гор вертикальную высоту около 800 метров, но ни для одной из пород эти линии не совпадают. Большинство расположены наискось, опускаясь низко в северных областях, где влажность достаточна уже начиная от подошвы гор, и постепенно поднимаясь к снегам в южном направлении, чтобы найти там подходящие для данного растения климатические условия—воздух, влажность и температуру. Другая особенность лесов Калифорнии состоит в том, что на севере они гораздо гуще, на юге, напротив, легче делятся на лески или рощи, где отдельные деревья приобретают резче выраженный индивидуальный характер и в большей мере отличаются живописной красотой.

В лесах севера господствующая порода—Дугласова или «желтая канадская» сосна (abies Douglassii), с краснобурой корой: некоторые леса, теперь уже выпустошенные топором человека, не содержали ни одного дерева другой породы; ещё недавно в обширных борах Вашингтона и Орегона не редкость было встретить экземпляры желтой сосны вышиной в 80 и даже 100 метров. Еще выше хвойные деревья рода секвойя, которого теперь существует только два вида: «красное дерево», redwood (sequoia sempervirens), «большое дерево», или big tree (sequoia gigantea). По Освальду Геер, секвойя—это пережившая «свидетельница давно минувших веков»; общераспространенная в мелассовой флоре всего земного шара, она имеет лишь весьма ограниченную площадь в текущей эпохе; впрочем, она не представляет ни малейшего признака одряхления, напротив—она ещё является во всей своей силе и славе. Редвуд («красное дерево») живет исключительно в Береговой цепи, от гор Санта-Люсия до долины Кламата. Близ Русской реки (Russian River), где секвойя образует целые леса, безраздельно с другими деревьями, Уитней измерил один крупный экземпляр и нашел, что высота его равна 84 метрам. Другой вид, исполинская секвойя, теперь уже не имеет столь значительной площади распространения. Этого гиганта растительного царства можно ещё видеть только на западных скатах Сиерры-Невады, между 36° и 38°30' с. ш., да и то только в девяти местах, где он образует отдельные рощи. Самый обширный лес секвой осеняет скаты долин, впадающих в долину Королевской реки (King’s River), на северо-западе от горы Уитней; но обыкновенно туристы ездят смотреть большие деревья в Калаверас и Марипосу, как места более близкия к Сан-Франциско и к долине Иоземита. Самая большая секвойя, измеренная Уитнеем, имеет 99 метров вышины; прежде существовали экземпляры, переходившие за 120, даже за 130 метров в вышину, но спекулянты срубили этих великанов, с целью показывать кору их на ярмарках или продавать их дерево, которое, впрочем, не имеет цены. Несмотря на закон, охраняющий исполинские вековые деревья, объявляя их общим достоянием нации, дело истребления продолжается.

Ископаемые остатки древней фауны представлены в Скалистых горах мириадами скелетов. Отложения ила мелового моря, которое покрывало большую часть пространства, занимаемого ныне этой горной цепью, необычайно богаты ископаемыми ящерообразными животными, между прочим, птеросаврами, или «летучими ящерицами», гораздо более крупных размеров, чем птеродактили Старого Света; от последних они отличаются также совершенным отсутствием зубов и таким образом приближаются к нынешним птицам. Между ползающими ящерами один вид, колорадский titanosaurus, имел от 16 до 18 метров в длину и приподнимался на 9 метров вертикальной высоты, чтобы доставать листву больших дерев, составлявшую его главную пищу; маленький ящер, nanosaurus, был величиной с обыкновенную кошку. Часто этих различных животных обозначают общим именем «морских змей», но первые американские змеи, все морского происхождения, появляются около эоценовой эпохи. Земные гады или диносавры, т.е. «страшные ящерицы», характеризуются чрезвычайно малым мозгом, меньшим, чем во всякой другой известной нам животной форме. Марш, сравнивая мозг диносавра с мозгом обыкновенного крокодила, нашел, что, пропорционально, первый был в сто раз меньше.

Остатки птиц не встречаются раньше меловых веков. Что касается млекопитающих, то они появляются уже со времен триаса, представленные сумчаткой, низшим по развитию животным этой группы; но геологам до сих пор ещё не посчастливилось открыть остаток млекопитающего в юрской и меловой формациях. Напротив, в позднейших пластах они встречаются в величайшем разнообразии типов. В нижнем эоцене нашли древнейшего представителя лошади, соhippus, четвероногое величиной с лисицу. Кроме того, около тридцати других видов лошадиного рода принадлежат Новому Свету, который теперь геологи считают первоначальной родиной конского племени. По мнению Марша, тапиры, носороги—тоже животные американского происхождения, также как верблюд, олень и, может-быть, представители бычачьей породы и хоботоносные животные. Слоны, мастодонты, мегалониксы бродили в лесах и саваннах Северной Америки, и индейцы, часто находившие скелеты этих исполинских зверей в глине и гравии новейших наносных и обвалочных формаций, прозвали их «отцами быков»,—доказательство, что и краснокожие признавали, по-своему, эволюцию видов. Между млекопитающими, принадлежащими к первым временам третичной эпохи, одно, phenacodus, животное величиной с волка, особенно привлекает внимание палеонтологов, потому что, по Копу, оно представляет признаки существенно примитивные, рудиментарные, и в нём можно, будто-бы, видеть «общего предка копытных животных, обезьян и человека». Отпечатки ног одного вида беззубых, открытые близ Карсона, в Неваде, также подали повод к предположению об открытии особого вида человека, homo nevadensis.

Изумительное разнообразие крупных видов пресмыкающихся и четвероногих, открытых геологами в Соединенных Штатах, в особенности в меловых и третичных пластах Скалистых гор, доказывает ошибочность прежней теории, по которой существует, будто-бы, известное соответствие между сравнительными размерами Старого и Нового Света и размерами обитающих в них животных. Америка, повидимому, была богаче африканских и азиатских земель гигантскими животными формами; однако, не подлежит сомнению, что в ту эпоху рельеф и окружность континентальных масс были иные, чем в наши дни, и, следовательно, всё разнилось,—способы сообщения между материками, переселения растений и животных. В настоящее время гористые области Соединенных Штатов, покатые к Тихому океану, имеют ещё крупных зверей, но не таких, которые были бы исключительно им свойственны: это четвероногия канадской фауны, как лось и бурый медведь, которые встречаются на плоскогорьях, вместе с представителями фауны мексиканских плато.

Бобр, один из характеристических зверей сырых и лесистых стран Севера, ещё недавно водился на берегах всех потоков Скалистых гор и Сиерры-Невады, даже на юге на реках Пекос, Рио-Гранде и Хила: он строил плотины даже в соседстве Эль-Пасо, на мексиканской границе. В «Худых Землях» эти грызуны и теперь ещё довольно обыкновенны; как только человек перестает охотиться на них, они быстро распложаются и кишмя-кишат на берегах ручьев. Некоторые другие виды исчезли без всякой видимой причины: так, например, зайцы «Большого Бассейна», столь многочисленные в 1870 г., что их убивали для откармливания свиней, в следующем году сделались такой редкостью, что натуралисту Аллену только после продолжительной охоты удалось добыть один экземпляр косого. Но, как и во времена мелового периода, большие плоскогорья Скалистых гор остаются страной пресмыкающихся: там находят ящериц всевозможных размеров и цветов, из которых иные имеют страшный вид, хотя совершенно безвредны; единственная, действительно ядовитая, heloderma suspectum, прозвана американцами, от места её обитания на берегах реки Хила, «хильским чудовищем»; это—смирный зверок, очень нескорый на укушение. Фауна плоскогорий заключает в себе также больших черепах, «рогатых лягушек» (phrynosoma cornutum), похожих на хамелеона, огромных бородавчатых и иглокожих ящериц, тысяченожек, тарантул и других ползающих животных, прячущихся в дырах глины или скал.