II. Мексика в тесном смысле, к северу от Тегуантепекского перешейка
В совокупности своего рельефа Мексика в собственном смысле представляет собою возвышенность, на которой стоят массивы и цепи гор; несмотря на часто повторяемые слишком смелые обобщения Гумбольдта, эти горы не имеют ни по рельефу, ни по ориентировке никакого соотношения с системою Андов в Южной Америке; рельеф Мексики связан скорее с Калифорнийскими горами, но только с многочисленными перерывами. Средняя высота страны над уровнем моря выражена значительною цифрою в 1.105 м.; плоскость, проведенная на этой высоте над уровнем океана, отделила бы от подлежащего пьедестала громадный треугольный массив, вершина которого приходилась бы на юго-востоке, господствуя над Техаунтепекской низменностью, и который оканчивался бы на северо-западе двумя параллельными рогами, направляющимися к Соединенным Штатам. Центральное нагорье Мексики ограничено с двух сторон, на склонах к Атлантическому и Тихому океанам, краевыми горными цепями или, по крайней мере, рядами выступов рельефа, составляющих сплошную закраину; оба эти ряда гор получили, тот и другой, название Sierra Madre, или «цепи-матери»,—название, которое встречается почти во всех частях испанской Америки, применяемое к господствующим хребтам страны. Как все краевые цепи, сиерры Мадре Мексики представляют резкий контраст своими противуположными склонами: на океаническом склоне скаты очень круты, обрывисты, исполосованы расселинами, откуда сыпятся обвалы, изрыты грозными барранками, местами расширяющимися и содержащими зеленеющие бассейны, последовательные ярусы для городов и запашек; на внутреннем склоне скаты более отлоги и обращены к высоким землям. Общий вид территории, которая постепенно суживается между двумя цепями по направлению к югу, представляет собою, так сказать, длинную аллею, примыкающую к лабиринту. Иммигрирующие населения, приходившие с севера, постепенным движением вперед были приводимы к южному углу, т.е. к бассейну Мексико и к равнинам Пуэблы, ограниченным с юга Юнтою, или встречею двух высоких хребтов.
Треугольной впадине, заключающейся между двумя сиеррами, часто дают название Мексиканского «плоскогория»; иногда также, по примеру Клавигеро и Гумбольдта, её называют просто Анагуак или Анагуакское «плато», по имени той области, в которой находится город Мексико. Однако, mesa или «стол» Мексики вовсе не представляет собою ровной поверхности, как можно бы было заключить из обычных названий: в совокупности своей впадина, ограниченная двумя сиеррами Мадре, представляет скорее ряд бассейнов, большею частью озерного происхождения, которые расположены один над другим, уменьшаясь в высоте по направлению с юга на север; но разделяющие их барьеры представляют такое незначительное препятствие для переходов и путешествий, что уже в прошлом веке могли легко проложить дорогу от Мексико до Санта-Фе, в Новой Мексике, на протяжении 2.200 километров, и в экипажах свободно переезжали из одного города в другой. В южной части возвышенностей вокруг Мексико, бассейны относительно не велики, но в высоту переходят за 2.000 м.; даже бассейн Толука, лежащий в углу, образуемом двумя большими расходящимися цепями, возвышается по крайней мере на 2.580 м. над уровнем моря. По мере удаления от Анагуака, сиерры постепенно расходятся, промежуточные возвышенные равнины становятся шире, и в северной области республики обширные пространства, ограниченные горами, представляют во многих местах поверхность чуть-чуть волнистую или перерезанную невысокими буграми. В своем северном уклоне промежуточное между сиеррами пространство покато к востоку, так как восточная сиерра в среднем гораздо уже и ниже западной: её средняя высота равняется 2.000 метрам, почти на 500 метров меньше высоты западного хребта.
Третья сиерра, параллельная двум предыдущим, но совершенно отдельная от цепей, господствующих над континентальной массой Мексики, это—неровный, два раза прерывающийся хребет Калифорнийского полуострова. Уединенные холмы, «затерявшиеся горы», как их называют, образуют как бы ряд вех в пространстве, заключающемся между массивами американской Калифорнии и горною цепью полуострова, принадлежащего Мексике, но продолжающего собою ось Сиерры-Невады: следов., горы этого полуострова, весьма различные по форме и высоте, составляют особую систему, отличную от мексиканского рельефа. Невдалеке от основания полуострова стоит, видимый с обоих морей, самый высокий массив, Каламагуе или Санта-Каталина, доминируемый бело-снежной скалой, высотою в 3.086 метров. Северная горная цепь, идущая вдоль берегов Тихого океана, оканчивается на северной стороне большой бухты Себастиан-Визкаино, и своими слегка наклонными плато примыкает к хребту, выступы которого поднимаются над восточным берегом Калифорнийского залива. Эти горы, третичной формации, прерываются глубокими оврагами, за которыми возвышается массив «Tres Virgines», или «Трех Дев». Эти вулканические остроконечные вершины, расположенные почти посредине длинного берега в 1.300 километров, высотою своею не превосходят 2.000 м.; они не имели извержений с 1857 г.; с тех пор замечался иногда только пар, выходивший из трещин. Другие вулканы Мексиканской Калифорнии совсем потухли; единственными свидетелями внутренней деятельности остались минеральные и горячие ключи да сольфатары. На запад от этого вулканического массива, около средины океанского берега тянется гряда гор в 1.045 м. высоты, продолжающаяся на своей северо западной оконечности высокими островами.
На юг от «Трех Дев» тянется кряж, состоящий из песчаника третичной формации; он круто обрывается с восточной стороны и спускается длинным скатом в сторону Тихого океана, продолжаясь до залива Де-Ла-Пац. Вершина этого кряжа, которая, судя по её названию Cerro del Gigante или просто Giganta, «Гигант», можно принять за господствующую над всем Калифорнийским полуостровом, имеет всего 1.388 метров, при средней высоте главного хребта менее 1.000 метров. Что касается южной оконечности полуострова, на юг от Де-Ла-Паца. то она представляет собою нечто в роде гранитного острова и оканчивается двумя параллельными грядами, из которых одна, по словам Девея, имеет остроконечную вершину в 1.890 метров. Почти во всех прибрежных массивах геологи находили рудные жилы золота, серебра, меди, железа: золото преобладает в сланцах западного берега, тогда как серебряные руды встречаются преимущественно в порфирах восточного берега.
Впрочем, несмотря на её узкую конфигурацию, делающую страну весьма доступною, Нижняя Калифорния,—выражение, употребляемое в смысле «Южная Калифорния»,—ещё очень мало известна, вследствие своей бесплодности и малонаселенности; высота её гор измерена и исчислена только мореплавателями. Они же заметили контраст берегов, из которых омываемый Калифорнийским заливом—крутой и скалистый, а берег тихо-океанский—более мягкого и округленного очертания: во многих местах он окаймлен низким пляжем, песчаными островами и береговыми валами. Ближайшая к восточному берегу горная цепь вздымает свои береговые скалы над бездною провала, в которую проник широкий океанический рукав, заполнивший пространство между Мексикой и полуостровом. Острова восточного берега, расположенные по оси, совершенно параллельной горам полуострова, имеют значительный рельеф. Один из них, Анжель-де-Гуардиа, достигает 1.315 метров. В совокупности прибрежные острова Нижней Калифорнии занимают пространство гораздо большее, чем все прочие острова Мексики.
Перерезанные прямою линиею границы штата Аризоны,—который назван так по имени одной небольшой горы, служащей межою между американским Тубаком и мексиканскою Санта-Магдаленою,—различные горные цепи, которые опоясывают с севера низменность рио Гилы, врезываются в территории Соноры и Чигуагуа, выставляя с юго-восточной стороны профили своих параллельных гребней; в целом все эти горные хребты обозначаются общим наименованием Сиерра-Мадре. В средней своей части скалы состоят преимущественно из гранита и сиенита, но осадочные формации также составляют значительные наслоения, особенно углекислой извести, заключающие в себе местами незначительные залежи антрацита. Точно так же, как и в горах Нижней Калифорнии, извержения лавы прорывались здесь во многих пунктах, и эрратические валуны разсеяны по склонам гор и равнинам на большем протяжении. Существует даже один не вполне потухший вулкан, Пинакате (1.656 метров), который возвышается вне Сиерры-Мадре в собственном смысле, в нескольких стах километрах восточнее Колорадского лимана; с середины громадного поля лавы, расстилающагося с южной стороны горы, возвышаются несколько второстепенных конусов, из которых один имеет пещеру, откуда в изобилии выделяются серные пары; индейцы приносят здесь жертвы местному гению: стрелы, раковины, головы животных.
Средняя высота гор Соноры около 1.500 метров, но некоторые из её выступающих массивов, которые тянутся на западе вблизи моря, достигают более значительной высоты, выглядя ещё величественнее оттого, что они являются взорам во всю величину, от подошвы до вершины, с их конечными утесами, их кручами и контрфорсами: таковы, находящиеся близ аризонской границы, Соноальские горы, одна из вершин которых поднимается на 2.882 метра; таков и лежащий на юге Соноры массив Аламос (1.791 метр), за которым следуют, в Синалоа, ещё другие береговые гряды. Зимою эти высокие горы покрыты на вершинах слоями снега. Во всех горах встречаются в большом количестве рудные месторождения золотоносного серебра, и жилы этих руд, крайне неправильные, переплетаются в горных породах по различным направлениям.
В юго-восточной части Соноры, Сиерра-Мадре возвышается постепенно, сохраняя свою геологическую формацию и свою внешнюю форму: одна из её вершин, Иезус-Мария, в массиве Тарахумара, превышает 2.500 метров, а пик Фрайлеситос, близ Батопиласа, достигает 3.000 метров. По мере того, как хребты растут в высоту, они всё более и более приближаются к прибрежью и обращают таким образом к морю свои крутые откосы: с прудов и дюн у морского берега можно видеть обрисовывающиеся на горизонте высокие вершины, заходящие за пояс облаков. Высокие хребты и bufas, или разрезанные гребни, тянутся в виде сплошной цепи на среднем расстоянии около 100 километров от берега; многие из вершин превышают 3.000 метров. Вершина Пималь, в сиерре дель-Найарит, возвышается на 3.450 метров. Но далее, терраса Мексиканского плоскогорья и господствующие над ней горы теряют в своем рельефе всякую кажущуюся правильность; массивы, связанные между собою неровными ущельями, не имеют уже более правильного направления: только на востоке обрисовываются более величественные группы, замечательные своим чрезвычайным обилием жил серебряной руды, тогда как на юге глубокая долина рио Лермы обозначает собою раздельный пояс всей горной системы. Как раз против этой бреши тянется, на расстоянии ста километров от моря, островная цепь Трес-Мариас и Сан-Жуанито, идущая с северо-запада на юго-восток, параллельно оси континентальной сиерры. Самая высокая её вершина, извергавшая лаву, достигает 735 метров.
В той части сиерры-Мадре, которая идет к северу от Лермы, прежде не было недостатка в вулканах, и во многих местах видны ещё большие пространства, залитые лавой, голые или поросшие лесами, и целые холмы пепла или шлака. В особенности местность Бренья, к югу от Дуранго, представляет собою вулканический хаос трещин и обвалов: это настоящая malpais, «скверная страна», почти недоступная для переходов; но все подземные очаги уже потеряли свой жар, и только к югу от раздельной черты начинается область внутренних морей лавы, которые открылись «огненными горами», наискось пересекающими Мексику от одного моря к другом; некоторые из этих гор возвышаются совершенно изолированно, или же на отдельных массивах, другие, напротив, открыли свои жерла на самой оси больших цепей. Себоруко (2.164 метра), или пик Ахуакатлан, составляет первую группу остроконечных вершин в этом вулканическом поясе, соседнем с Великим океаном: он составляет часть хаоса гор, почти совершенно отделенного от сиерры Мадре долинами и проходами, над которыми господствует город Гуадалахара. В 1870 г. было сильное извержение этого вулкана, и с тех пор он постоянно выбрасывает газы и водяные пары. В этом массиве открываются многочисленные кратеры: два наиболее обширных,—один потухший, другой дымящийся, глубиною в 300 метров каждый,—разделены лишь узкою перегородкою, состоящею из наросших конусов.
Далее, к югу, Колима также курится, представляя в совокупности своих явлений кажущееся соотношение с Себоруко. Несмотря на свою высоту (3.886 метров), этот великолепный вулкан не более, как южный мыс более высокой порфировой горы, которую туземцы называют «volcan de Nieve», т.е. «Снежный вулкан», хотя по Долльфусу и Мон-Серрату, её вершина не оканчивается кратером: углубление на вершине, которое обыкновенно считают древним огнедышащим жерлом, есть не что иное, как амфитеатр, образуемый двумя оврагами, потоки которых спускаются к Тихому океану. На склонах Снегового вулкана верхняя граница леса лежит на высоте 3.950 метров над уровнем моря: далее начинаются снега, которые держатся круглый год на голой части вершины. С конечного пункта, который, по измерениям Барсена, достигает 4.334 метра, спускаешься на юг, по направлению к вулкану Фуэго, или «Огненному», который отделяется от соседнего колосса скалистою оградою. Весьма редкия в течение последних веков, извержения Колимы стала теперь более частыми: в 1869, 1872, 1873, 1885 гг. были выброшены массы пепла, и пассатный ветер доносил их, в верхних слоях воздуха, до Сан-Луис-Потози, на расстояние в 450 километров к северо-востоку. Лава также текла из вулкана во время этих извержений, но она почти вся изливалась из придаточных конусов, «Сынов Колимы», и из пригорков, рассеянных в окрестных долинах. У северной подошвы горы открывается лагуна Каласоцо, глубокая пропасть, ещё неизмеренная, изливающая свои воды через рио Сан-Антонио; это, повидимому, бывший кратер, наполненный серными источниками. Расположенная на самой закраине высоких мексиканских земель и изрытая у подошвы громадными барранками, выходящими на равнину, гора Колима занимает центр обширного горизонта, обнимающего море и горные вершины; на восток вид простирается до сверкающей верхушки снежного Попокатепетля.
Лесистый вулкан Танситаро (3.655 метров) стоит под той же широтой, как и обе горы-близнецы Колимы, но он ближе к главной цепи и составляет просто её южный контрфорс, господствующий над обширным горизонтом, до Тихого океана; он примыкает к горе Патамбан (3.750 метров) посредством длинного кряжа Перибан. Несколько восточнее возвышается ещё другой вулкан, но тоже почти изолированный, посреди malpais или pedregal лавы, которую огибает с южной стороны рио Мекскала. Это—Хорульо, высотою в 1.315 метров. С тех пор, как Гумбольдт впервые ознакомил свет с этим вулканом, он сделался одним из тех, имя которых повторяется наиболее часто. Известно, что эта гора появилась в 1759 г. на обработанной земле, под которою уже несколько месяцев слышались продолжительные раскаты грома. Предание говорит, что кратеры Куцарандиро, расположенные в 80 километрах на восток, производили извержения ещё за несколько лет до появления Хорульо: подземный очаг нашел себе другой выход образованием нового вулкана, и с того времени первоначальные жерла совершенно закрылись. Гумбольдт освятил своим авторитетом одну легенду, которая, впрочем, не основана ни на каком заслуживающем веры документе и идет даже в разрез с фактами, подтвержденными последующими наблюдениями на всей поверхности земного шара. Эта легенда гласит, будто Хорульо вырос из земли вдруг в течение одной ночи; ещё накануне здесь расстилалась ровная местность, на которой ветер колыхал стебли сахарного тростника и индигоносок; на следующий день утром глазам удивленных жителей, рассеявшихся вдали на холмах, предстали шесть больших конусов, из которых один возвышался над окружающей равниной более, чем на 500 метров (по Буркату, на 372 метра). Вся местность, будто бы, вздулась, была приподнята расплавленными веществами, и размягченные скалы, пробитые в центре воронкой, возвысились над своим прежним уровнем и образовали ту остроконечную вершину, которая видна теперь. Эта гипотеза восходящего движения первоначальной почвы так же ошибочна, как и гипотеза туземцев относительно какой-то мести монахов: по их рассказам, владельцы haciendas (мызы) отказались принять с должною почестью посетивших их капуцинов, которые, озлобившись, покинули зеленеющую равнину и приказали пламени уничтожить её. Образование Хорульо, как и всех прочих вулканов, следует приписать последовательным извержениям пепла и лавы.
С 1860 г. гора отдыхает или, по крайней мере, подвергается только слабым колебаниям. Из кратера, широкого отверстия около 2 километров в окружности и 200 метров глубины, выходят лишь легкие пары, почти всегда невидимые и сгущающиеся в облака только перед дождями. Склоны горы покрыты частью лесами, где деревья тропического пояса перемешиваются с породами умеренных поясов, и «hornitos», «маленькия печки», безчисленные придаточные конусы в несколько метров высоты, откуда выбрасывались клубы паров, по большей части осели; во времена Гумбольдта их температура доходила до 96°; постепенно понизившись, она теперь колеблется между 50—60 градусами. Рио Сан-Педро и другой ручей, воды которых испарились во время извержения и которые, будучи покрыты слоем лавы, снова выбивались на поверхность горячими источниками в нескольких километрах от вулкана,—совершенно утратили свою теплоту: в течение двадцати четырех лет, прошедших между путешествиями Гумбольдта и Буркарта, понижение температуры превзошло 23° по стоградусному термометру.
Вулканы Колима, Тенситаро, Хорульо и лежащая восточнее их, но тоже на север от рио Мекскала, потухшая гора Таско расположены по линии, параллельной оси Сиерры-Мадре, которая тянется, в среднем, на расстояние около 60 километров к северу. Но эта большая цепь и сама почти всецело состоит из эруптивных пород, древних или новых, заключающих в своих долинах бассейны, где пребывают озерные воды и где отложились четвертичные наносы. Первый вулкан, или группа потухших вулканов, Сан-Андрес или Тажимароа, на восток от Морелии, представляет ещё на одной из своих вершин воронку, наполненную кипящею водою и в изобилии выбрасывающую серные пары: эти пары превратили в сернокислую соль глинистую почву окрестностей и периодически разрушают лачуги рабочих, которые занимаются собиранием на дне лужи серы, смешанной с грязью. Другая трахитовая вершина, Серро де лас-Хумаредас, обязана своим названием обилию «фумаролл», из которых дым поднимается целыми тучами, а вблизи бьет гейзер с высоты кремнеземного конуса в виде колонн кипящей воды. Один из кратеров назван Чильядором, или «Свистуном», вследствие производимого вырывающимися парами резкого шума; в 1872 г., вследствие сильных землетрясений, рядом с прежним открылся новый Чильядор. Высота этой горы над уровнем моря, по всей вероятности, превосходит 4.000 метров. К северу от Морелии и большого озера Квицео, другая группа, состоящая из семи вулканов, представляет отдельный массив, окружающий своим амфитеатром впадину, называемую «долиною» Сантъяго: кратеры Алберки и другой из этих гор наполнены щелочною водою, точно такою же, какая просачивается и в окружающей почве: местный очаг теплоты, по всей вероятности, потух, но севернее, в массиве Гуанахуато, гейзеры и фонтаны теплой грязи свидетельствуют о непрерывной деятельности подземных паров.
Гора «Ксинантекатль», что значит «Нагой Владыка», обозначаемая обыкновенно под названием Толукского Невадо. или «Снежной» горы, возвышается почти непосредственно на юге города, от имени которого и получила свое название. Это одна из самых высоких вершин Мексики, так как достигает 4.578 метров (4.450 метров, по Гейльприну и Бэкеру, которые восходили на неё в 1890 г.), т.е. высоты Мон-Розы. Правильный отлогий склон Невадо легко доступен для восхождения: по примеру Гумбольдта, путешественникам приходится следовать по тропинке, проторенной дровосеками в еловом и сосновом лесу; мало-по-малу, по мере приближения к вершине, лес редеет, и его заменяет сначала низкий кустарник, а потом, близ краев кратера, короткий дерн, растущий в расселинах порфира: там-то именно и находится граница между поясами растительности и вечных снегов, так как эти последние держатся на северном склоне вулкана даже в течение двух месяцев сильного испарения, т.е. в сентябре и октябре, придавая с этой стороны вид белой опушки её красноватым оврагам. На скатах находятся два озера пресной воды, разделенные пригорками; после ливней, в соседних впадинах образуются лужи. Снега и дожди не дают ни в какое время года высыхать обоим этим озерам, которые, в среднем, занимают пространство около тридцати гектаров: главный резервуар имеет 10 метров глубины, и там водятся рыбы особого рода. Вода в них, очень холодная (6°,25), так чиста, как дистилированная, так что предлагали утилизировать её посредством канализации, чтобы снабдить ею город Толуку. Гора Серро Ахуско (4.153 метра), виднеющаяся вдали, на восточном горизонте Невады, не достигает границы вечных снегов; потоки её лавы спускаются до самых ворот Мексико. Другие, меньшие и уже потухшие вулканы, Кулиакан, Озумба, расположены, без видимого порядка, в той части главной цепи, которая тянется к югу от столицы.
Самый знаменитый вулкан Мексики, имя которого чаще других повторяется в географических сочинениях,—Попокатепетль, или «Дымящаяся Гора», которую долго принимали, ошибочно, за высочайшую точку в Северной Америке; в действительности же она, вероятно, не представляет собою самой высокой точки даже и для Мексики. Первым совершившим восхождение на Попокатепетль европейцем, о котором упоминает история, был испанский капитан Диего-де-Ордац; в 1519 г., когда маленький победоносный отряд Кортеса находился ещё в Тлакскале, Диего-де Ордац отправился в страну ацтеков, с целью сделать восхождение на вершину «горы Гуаксосинго», откуда вырывался густой беловатый дым, и проникнуть таким образом в тайну, «saber el secreto», горы. Но вопрос—достиг ли он вершины? По Кортесу, он был остановлен снегами; по Берналю Диацу, он добрался до кратера: во всяком случае он, первый из испанцев, видел у своих ног великую «долину» Мексико и чудесный город, храмы которого блестели на солнце среди сверкающей скатерти озер; в награду за этот подвиг, Карл V разрешил храброму капитану носить изображение вулкана на его гербе. Многие испанские солдаты и францисканские монахи также поднимались до самого жерла кратера во время периода завоевания; в особенности часто упоминается о Монтано и Ларриосе, которые взбирались туда за добыванием серы для изготовления пороха. С начала нашего века, восхождения предпринимались очень часто: относительно говоря, они даются довольно легко, благодаря правильности склона, несмотря на то, что порфировая масса Попокатепетля превышает гору Монблан на 600 метров: средним из одиннадцати сделанных измерений высоты этого мексиканского вулкана надо признать 5.411 метров,—по Понс де Леону, 5.397 метров, следовательно, он по крайней мере на 225 метров ниже своего северо-американского соперника, горы св. Илии. На восточном склоне нижний предел вечных снегов находится на высоте 4.300 метров: снега заполняют собою неровности почвы, и на окружности кратера превращаются в слой льда, толщиною в 2—3 метра, который образует ледники, прорезанные небольшими расщелинами. На востоке, у подошвы горы попадаются многочисленные рассеянные глыбы, появление которых следует приписать действию ледников, спускавшихся прежде с вершин.
Гребень кратера, на котором возвышаются две главные точки, Pico mayor и l'Espinazo del Diablo, представляет собою острый выступ, по которому надо идти, балансируя, между двумя пропастями: с одной стороны—вид открывается на восток до жарких земель, над которыми господствует плоскогорье; с другой—зияет кратер, бассейн в один километр в окружности и около 75 метров глубиной. Он наполнен снегом, но струи выбрасываемого газа, которые часто переменяют место выхода, расплавляют белую скатерть вокруг жерла или respiradero; пятна желто-золотистого цвета указывают издали на залежи серы, и volcaneros’ы (собиратели серы) почти каждый день приходят собирать этот продукт, спускаясь в глубь кратера в ивовой корзине, которая движется посредством ворота, помещенного на краю пропасти. Годовая эксплоатация, значительно уступающая производству, которое оценивают в одну тонну в день, составляет в год всего только 48 тонн; что касается снега, то его собирают на наружных склонах горы. Источник, бьющий в глубине кратера, наполняет зеленоватую лужу, воды которой, по словам туземцев, снова просачиваются у подошвы вулкана в виде теплых ключей. Извержения Попокатепетля бывают очень редко; и в нынешнем столетии они значительно слабее, чем были в век завоевания, особенно в 1539 г. К северу от этого гиганта находится гора не столь высокая (4.900 метров), но всё же превышающая высоту Монблана,—Икстаксихуатль, или «Белая женщина»; это вовсе не вулкан, хотя туземцы страшно боятся её и сложили про неё массу легенд; никогда ни малейшая струйка дыма не закоптила снежную мантию, покрывающую её конус без кратера. По преданию ацтеков, обе эти горы были богами, и Икстаксихуатль считалась супругою Попокатепетля. «Дымящаяся Гора» служит верным барометром для населения, живущего у её подошвы. Если пар, выходящий из кратера, густого черного цвета и поднимается громадными клубами по направлению к северу, то ожидают дождя. Когда же, напротив, пары клонятся к югу, то это предвещает мороз и стужу. Вертикальное восхождение пара, в виде дымящейся колонны, служит предвестником сильного ветра или землетрясения. За два или за три часа до грозы, имеющей разразиться в равнине, замечаются целые фонтаны пепла и пемзы, выбрасываемых время от времени из кратера.
Обе горы-сестры, господствующие над «долиною» Мексико, возвышаются почти у угла треугольного бастиона, образуемого центральным плоскогорьем Анагуака. Восточная и западная сиерры Мадре скрещиваются своими гребнями по близости Техуакана, и от этого соединительного узла, или junta, обе цепи сливаются уже в одну, тянущуюся до самого Техуантепекского перешейка, подобно ветвям дерева, сросшимся в один ствол. Хотя западная Сиерра-Мадре, повидимому, и оканчивается в незначительном расстоянии к востоку от Мексико, прерванная валом гор, принадлежащим к другой линии вершин, но породы вулканического характера продолжают этот пояс гораздо дальше Попокатепетля: Малинцин или Малинш, Матлалкуэятль древних ацтеков (4.107 метров), называемый также Доньей Мариной, в память индиянки, служившей переводчиком Кортесу, вздымает свой изолированный массив посреди плоскогорья Тлакскала; согласно легенде, это дочь Попокатепетля и Икстаксихуатля, которая долго блуждала, ища себе благоприятного местоположения. Другие большие вулканические вершины возвышаются по краям высоких земель на краевых цепях, принадлежащих к сиерре, господствующей на востоке. Две наиболее высокие горы этой цепи—также вулканы: Кофре-де-Пероте и Пик д’Оризаба, которые оба видны с моря. Кофре обязан своим названием четыреугольной форме (Cofre—сундук) своей высокой вершины (4.089 метров), которая, возносясь к небу в виде громадного саркофага, часто бывает окутана слоями облаков. Ацтеки называли эту гору так же, как и испанцы, именно Наухкампатепетль. т.е. «Четырегранная Гора». Она окружена полем лавы, на котором, на запад от вулкана, находится пещера Чинакамоте, длиною от шести до семи лье, по словам туземцев, но трудно проходимая, по причине валяющихся глыб, оторвавшихся от свода: через эту пещеру, вероятно, некогда вылилась целая река жидкой лавы. Жерла паразитных вулканов, теперь уже погасших, открываются по сторонам Кофра, и длинные застывшие потоки лавы спускаются от его подошвы к морю; даже за третичными и четвертичными слоями, прикрывающими древние формации побережья, вдоль пляжей тянется цепь каменных подводных рифов, происшедшая от древних извержений: это—«Бокилья-де-Пьедрас». Макуильтепек, или «Пять гор», на склонах которого приютилась очаровательная Жалапа,—также вулкан, с кратером, покрытым растительностью.
Вулкан Оризаба, возвышающийся над городом того же названия, в пятидесяти километрах к югу от Кофра, может соперничать по высоте с Попокатепетлем: по самым малым оценкам, он достигает по крайней мере 5.295 метров; другие географы дают ему 5.400 метров, а по Пересу, он имеет 5.551 метр, т.е. на 14 метров менее, чем определил его высоту Гумбольдт; но тогда он был бы выше Попокатепетля. Его ацтекское название, Цитлалтепетль, или «Гора Звезды», происходит, быть-может, от того, что сияющая вершина его конуса виднеется по соседству со звездами, или от того, что лава, выбрасываемая из кратера, прежде производила здесь пожары. Эта гора не имеет себе соперниц по правильности своей формы, по красоте своего снежного конуса, возвышающагося над зеленеющим поясом деревьев или над изменчивыми облаками атмосферы. Нижние склоны горы вполне доступны для восхождения, но взлезание на самую вершину конуса сопряжено с большими трудностями, так что среди путешественников мало находилось смельчаков, которые отваживались бы проложить ступени в снегах вершины и добраться до пепла и шлаков главного кратера. Впервые этой кульминационной точки достигли, в 1848 г., Рейнольдс и Мейнард, офицеры северо-американской армии, вторгшейся в страну; три года спустя Дуаньон пошел по их следам и дал первое описание вершины, с её тремя жерлами и с промежуточными перегородками: центральная котловина, овальной формы, имеет 450 метров в окружности и от 35 до 40 метров глубины. Последнее большое извержение было в половине шестнадцатого столетия. Ещё в половине XIX века, пары и серные фонтаны выбрасывались из разрушавшихся скал, которые трескались, как куски штукатурки на ветхой стене; но очень редко случалось видеть эти колонны прозрачного газа из деревень, лежащих внизу; оттуда видна была только внутренняя перегородка кратера, открытого в косом направлении, так что его склон можно было смешать со склоном самой горы. В 1878 г., очаг совершенно потух. Кратер обыкновенно наполнен снегом; ветром снег этот заносится также в боковые расщелины и превращается там в лед, что дало повод некоторым географам говорить о «ледниках», будто бы спускающихся с вершины Оризабы; как и на Попокатепетле, рабочие приходят на Гору Звезды запасаться твердым снегом. Склоны Оризабы и окрестные равнины усеяны побочными вулканами, высотою от 120 до 150 метров, которые имеют вид гигантских могил; туземцы и действительно верят, что это могильные курганы, воздвигнутые на трупах древних царей. Они погасли, должно быть, в весьма отдаленную эпоху, так как покрыты лесною растительностью, и даже самые кратеры обратились в чаши зелени. Однако, на северо-западе, в массиве Деррумбадерос (3.120 метров), действует ещё одно огнедышащее жерло, на вершине вулканического холма, расположенного к северо-западу от Тепетитлана и образующего треугольник с вулканами Кофром и Цитлалтепетлем; оно постоянно извергает пары и раскаленные вещества.
Пик Оризаба не составляет конечного межевого столба в поясе мексиканских вулканов: на берегу моря возвышается ещё отдельный массив возле крайнего изгиба, образуемого Мексиканским заливом, между континентом и полуостровом Юкатан. Этот массив называется Тукстла и имеет 1.500 метров высоты; он находится в 220 километрах по прямой линии от вулкана Оризаба, и обширные пространства наносных земель, где разветвляются потоки воды, отделяют его от гор Сиерры-Мадре. Извержение лавы было в 1664 году, затем вулкан отдыхал в течение ста двадцати девяти лет. Пробуждение горы в 1795 году было по истине ужасно: рассказывают, что пепел извержения долетал с одной стороны до Вера-Круца и Перота, а с другой до Оаксаки. Очаг, питаемый, без всякого сомнения, водами моря, лагун и соседних болот, снова оживился ещё в недавнюю эпоху. По единодушному свидетельству туземцев, эти две горы, Оризаба и Тукстла, «беседуют» глухими раскатами, вроде отдаленного грома. Массы из лавы, выдвинутые Тукстлой в море, составляют восточную оконечность вулканического извилистого пояса, центральная ось которого, длиной около 1.180 километров, совпадает почти с 19° широты и продолжается далеко в Тихом океане, до Гавайского архипелага. Необитаемые острова Ревилья-Жижедо, лежащие на протяжении этой идеальной линии, по всей вероятности, тоже вулканического происхождения: суда, плавающие в тех пространствах моря, часто встречали плавучие слои пемзы. Область мексиканских вулканов составляет также и главный пояс землетрясений, колебания которых обыкновенно распространяются с востока на запад, следуя по тому же направлению, по какому идут расщелины извержения; провинция Жалиско в особенности часто подвергается колебаниям почвы. Констатировали, что здания, воздвигнутые на граните или на порфире, более всего страдают от землетрясений.
Восточная Сиерра-Мадре, с её главными вершинами, Кофром и Цитлалтепетлем, так же, как и западная Сиерра-Мадре, составляет продолжение гор, принадлежащих Соединенным Штатам. Параллельные гряды Апачских гор, которые рио Браво перерезывает рядом ущелий, расположенных по направлению от юго-запада к северо-востоку, снова появляются на правом берегу этой реки и продолжают в юго-восточном направлении свои известковые валы юрской формации, с крутыми утесами, с резкими контурами, пробитые местами эруптивными массивами. Средняя высота этих кряжей не превышает тысячи метров; но они постепенно повышаются к югу также, как западная краевая цепь, и около Сальтильо вершины достигают уже 2.000 метров. В этой области Северной Мексики обе цепи, сходящиеся в одну, как восточная, так и западная сиерры, ещё не соединены между собою поперечными кряжами; напротив того, они разделены обширными равнинами, бассейнами по-третичной наносной земли, некогда отложенной внутренними морями, которую ветер вздымает в высокие дюны: их называют льяносами (llanos), подобно луговым пространствам в Венецуэле; но в Мексике эти пространства дна бывших озер покрыты иной растительностью и разделены на отдельные низины небольшими массивами холмов, вулканическаго или иного происхождения, возвышающимися над равниною; эти небольшие цепи следуют по большей части по направлению от северо-запада к юго-востоку, параллельно двум большим краевым горным цепям, образуя таким образом узкие проходы, клюзы или canones, в которых пробираются ручейки и проложены дороги. Льянос де-лос-Кристианос, занимающий несколько тысяч квадратных километров, к югу от рио дель-Норте и её притока рио Кончос, представляет собою одну из таких степей, разрезанную многочисленными холмами на множество второстепенных равнин. Далее к югу расстилается льянос де-лос-Гигантес, или «Исполинов», названный так по костям исполинских животных, найденным в глинах и песках, которые считали прежде за кости древних великанов: этот льянос более ровен, и его однообразие нарушается только несколькими невысокими пригорками. Он продолжается далее к юго-востоку и образует Больсон, или «Кошель» Мапими—песчаный и соляной бассейн, совершенно пустынный почти на всём своем протяжении около 100.000 квадратных километров. Больсон де-Мапими—это мексиканская Сахара.
К югу от этой низменности почва поднимается, и две главные цепи страны соединяются одна с другой промежуточными массивами и высотами гористого плато. К юго-востоку от Сальтильо, первая группа вершин достигает 2.560 метров; южнее, один пик рудного района Каторсе возвышается на 2.730 метров; гребень Большая Вета-де-Закатекас поднимается на 2.786 метров; Серро-де-ла-Круц, близ Агуаскалиентеса, имеет 3.000 метров; блиц Гуанахуато, гребень «Гиганта» возвышается на 3.250 метров над уровнем моря, тогда как соседняя вершина, более грандиозная, несмотря на свое скромное название Льянитос, или «Маленькие льяносы», на 100 метров выше; наконец, вся северная часть штатов Кверетаро и Гидальго занята целым хаосом вершин, между которыми несколько гор выдаются своими замечательными контурами, как, например, Маманчота (2.977 метров), Органос, или «Органы» Актопана, названные так по своим порфировым башням, которые возвышаются на-подобие исполинских органных труб.
Результатом такого спорадического расположения массивов, разбросанных по плоскогорью, является то удобство, что их почти везде легко обойти, не имея надобности переходить через них. Так, естественные пути, которыми следовали эмигранты и завоеватели, огибают Малинче, Попокатепетль и извиваются вокруг массивов Гидальго, Кверетаро и Гуанахуато. С другой стороны, склоны плоскогорья во многих местах слишком затруднительны для восхождения и в особенности неудобны для обхода по горизонтальному направлению, вследствие глубоких барранок, вырытых параллельно на склонах гор. В тех местах, где почва состоит из пемзы и золы, разъедающие воды вырыли громадные борозды в несколько сот метров глубины, которые соединяются в более широкие овраги, прежде чем слиться с уровнем поверхности равнин. Самые известные из этих ущелий—барранки сиерр Тепик, вулкана Колимы, Оризабы и соседних гор. Иногда приходится потратить целый день, прежде чем доберешься до деревни, которая видна из места отправления на ближайшей террасе, всего в каких-нибудь нескольких километрах, а на деле оказывается, что её разделяют четыре или пять огромных рвов с обрушивающимися откосами, где проторены опасные тропинки. Попадаются очень древние пропасти, откосы которых совершенно исчезают под зеленью; спустившись на дно ущелья, замечаешь узкую струйку воды, извивающуюся под травою, и невольно дивишься, каким образом такой слабый геологический деятель мог вырыть землю на такую большую глубину.
Но, разрушая в одном месте, природа созидает в другом: констатировано, что на плоскогорьях уединенные горы, даже вулканы—геологически недавнего происхождения и склоны больших гор, вроде Попокатепетля, покрыты глинистым и глинисто-мергельным слоем, имеющим, в среднем, от 60 до 100 метров толщины. Эти слои состоят всецело из пыли, наносимой маленькими смерчами (remolinos de polvo), носящимися по плоскогорью, «подобно подвижным минаретам, то исчезающим, то опять появляющимся». И откуда берется эта пыль, сплошь покрывающая горы, если не из другой почвы, новейшей формации, из tepetate, т.е. глины, которую дожди смывают со скал и отлагают тонкими наносными слоями?
К югу от гор, лежащих между двумя господствующими цепями, тянется ряд равнин, бывших некогда дном озер или внутренних морей. Одна из этих равнин называется Бахио: это—длинная, излучистая впадина, которая извивается на протяжении 200 километров у основания массивов Гуанахуато; она покрыта черной глиной, очень хрупкой, происшедшей от разложения базальтовых скал. В этой области, занимающей собою угловатое пространство, ограниченное двумя сходящимися сиеррами, средняя высота пьедестала превышает 2.000 метров: только немногие города помещаются в углублениях меньшей высоты. Морелия, расположенная в низкой долине, у северного основания цепи вулканов, лежит всего на высоте 1.950 метров. Толука построена на высоте 2.580 метров. Вблизи неё деревня Тлалуэпантла расположена на высоте 2.758 метров; а в провинции Гидальго горнозаводский город, называемый Минераль-дель-Монте, находится на высоте 2.758 метров; наконец, ранчо Тламекас, расположенный на склонах Попокатепетля, и обитаемый круглый год, находится на высоте 3.810 метров над уровнем моря; на такой высоте жизнь иногда становится затруднительной для уроженцев более низких местностей.
Горы, продолжающие к югу-востоку Анагуакское плоскогорье, не имеют ни малейшей симметрии в своем расположении: можно предположить, что это остатки древнего плато, искромсанного водами: то на том, то на другом склоне снесены отдельные скалы и оставлены массивы и гряды неправильной формы, тянущиеся по разным направлениям, параллельно или поперечно очертанию морских берегов: древние ацтеки дали этим горам название Микстлан, или «Страна Оаксаков», а испанцы и до сих пор ещё называют их Микстека-Альта, высокая страна Микстеков, или «Людей Облаков»; гора Серро-Сан-Фелипе-дель-Агва, которую можно считать принадлежащею к центральной оси гористой области, достигает 3.125 метров, на севере Оаксаки; высшая точка, расположенная более к востоку, на второстепенной ветви,—это Зампоаль-тепетль, или массив «Двадцати Гор», достигающий, по Гарсиа Кубасу, 3.396 метров высоты: с её вершины можно видеть одновременно Тихий океан и Мексиканский залив. Но к югу от этих неправильных горных гряд, составляющих сломанный ствол центральной цепи, возвышается другая сиерра, более правильная, сиерра дель-Сур (Южная), которая тянется вдоль берега Тихого океана, нося иногда название Сиерры-Мадре; на юге Оаксаки, в Сималтепетле, она достигает 2.260 метров. На берегу моря, недалеко от Жукилы, возвышается уединенный мыс, угасший вулкан Чакагуа, с кратером, наполненным серою. Другой конус, один из десяти действующих вулканов Мексики, виднеется на востоке, близ Почутлы: до 1870 года, когда жерло его, внезапно разверзшись, стало выбрасывать пары и пепел, утратилось даже всякое воспоминание о прежних извержениях.
Горные цепи Мексики продолжаются на перешейке Техуантепек узкой полосой возвышенностей, прорезанных шестью проходами незначительного возвышения. Самый низкий из них, называемый Портилльо-де-Тарифа, по имени соседней деревни, возвышается всего на 229 метров над поверхностью моря. Большая часть массивов, ограничивающих долины перешейка, имеют вид «столов»: если же на них смотреть с соседних гор, то они почти совершенно сливаются с низменными местностями. По словам американца Спира, геолога одной из многочисленных экспедиций, исследовавших перешеек Тегуантепек, пороговые террасы состоят отчасти из меловых скал; когда они осаждались, тогда воды Атлантического и Тихого океанов сливались вместе; затем, после их выступления на поверхность, наслоения позднейшей формации, третичные и четвертичные, покрыли стороны мелового вала. В настоящую эпоху работа захватов суши на океане незаметно продолжается: берег Тихого океана, позднейшего наносного происхождения, не перестает разростаться, и прибрежные лагуны мало-по-малу осушаются. Нигде в Мексике низменные равнины не имеют, относительно континентальной массы, более значительного протяжения, чем на Тегуантепекеком перешейке.
Нынешнюю Мексику некогда пересекал ещё другой пролив, и «долина» Мексико, на самой спине Анагуакского плоскогорья, есть не что иное, как остаток прежнего рукава моря. В конце мезозойской эпохи морские воды извивались на этих землях, которые теперь возвышаются на 200 метров над поверхностью океана, и возвышающиеся здесь вулканы ещё не извергали лавы. В ту эпоху берег Мексиканского залива очерчивался много западнее, чем ныне. Многочисленные богатые рудники почти все находятся в сиеррах Мадре, на севере «долины», и расположены по прямым линиям. Большая металлоносная ось есть именно та, которая соединяет Батопилас и Гуанахуато по точному направлению с северо-запада к юго-востоку. Знаменитые рудные месторождения Закатекаса, Фреснильо, Сомбрете, Дуранго расположены на этой оси или по соседству, и металлоносные жилы ориентированы в том же направлении.
Форма Мексиканского плоскогорья, с его узкими скатами, с его краевыми горными цепями, расположенными параллельно берегам, сухость климата в северной части и во внутренних областях страны,—все эти условия помешали образованию в Мексике больших рек с значительными притоками. Самым важным речным бассейном Мексики является рио Браво или рио дель-Норте. Значение этой реки обусловливается не столько количеством воды, сколько её протяжением и тою ролью, которая выпала на её долю, как пограничной черте, в 1.200 километров длины, между двумя республиками—англо-саксонскою и испано-американскою. Мексиканская часть её бассейна составляет около трети всего пространства, именно 235.000 кв. километров, но она не получает многоводных рек, и большинство её притоков даже настолько мелководны, что не круглый год содержат в себе воду в количестве, необходимом для поддержания своего течения; они текут исключительно в дождливое время года, и их воды, становясь солеными от пребывания в бассейнах испарения, придают солоноватый вкус и воде рио Браво. Самым значительным притоком на мексиканском берегу является рио Кончос, истоки которой питаются, на протяжении более 300 километров от севера к югу, восточным склоном большой сиерры Мадре, между штатами Сонора и Чигуагуа. С восточной сиерры Мадре изливаются рио Саладо, или «Соляная река», самое имя которой свидетельствует об её маловодьи, и рио Сан-Жуан, сливающаяся из многочисленных речек с прозрачною водою, которые орошают наиболее плодородные округи Коагуилы и Нуево-Леона. Одна из них, в южной оконечности бассейна, носит название Пуэнте-де-Диос; она падает с высоты 60 метров, в расщелину почвы, в 25 метрах ниже «Божьего моста», или естественной аркады.
Наносы рио Браво далеко отодвинули контур Мексики за нормальную линию берегов, но эти наносы не могли заполнить приречных лагун, и мексиканское побережье тянется в виде двойного пляжа—песчаных кос и твердого берега в собственном смысле. Удлиненные лагуны, составляющие продолжение лагун, окаймляющих берег Техаса на всём северо-западном контуре Мексиканского залива, тянутся параллельно морю, прерываемые только наносными холмами, которые образовали реки по обеим сторонам своего течения. Эти внутренния водные площади, общая длина которых около 300 километров, сообщаются с открытым морем посредством узких протоков, изменяющих свое русло в зависимости от бурь и дождей; более или менее соленый вкус воды меняется сообразно половодью притоков и вторжениям моря. Две небольших реки, рио Сан-Фернандо или дель-Тигре, и рио Сантандер или Марина, называвшаяся прежде рио де-лас-Пальмас, работают над заполнением своими наносами этих неглубоких лагун.
К югу от Марины и нескольких других прибрежных речек, две значительныя реки, Тамези и Пануко, разделенные прежде, соединяются в местности, усеянной лагунами и болотами, выше бара Тампико,—название, которое иногда дают этим двум соединенным потокам. Пануко, самая многоводная из обеих рек, берет свое начало к северу от «долины» Мексико и даже получает часть своих вод через прорез Гуэгуэтока. Под названием Тулы или Монтезумы она описывает обширный полукруг к западу через горы Гидальго, затем принимает в себя различные речки, текущие из Кверетаро; одна из них, близ Жалпана, проходит в глубоких пещерах на протяжении более 3 километров; громадный свод называется, как и аркада в Новом Леоне,—Пуэнте-де-Диос, т.е. «Божий Мост»: в галлереях, по которым протекает река, находили человеческие трупы, совершенно покрытые сталактитом. Другая из этих рек образует знаменитый водопад Регла, низвергающийся с высоты бреши, открытой через базальтовые столбы. Стены унизаны колоннами, по которым гирляндами вьются лианы; беловатая вода дробится на маленькие каскады между голубоватыми шестиугольниками скалы. Вместе, Тамези и Пануко уже почти совершенно засыпали цепи лагун, окаймлявших прибрежье; но на юге реки Тампико ещё сохраняется маленькое внутреннее море—лагуна Тамиагуа, защищаемая от вторжения вод узким валом пляжей. Эта песчаная плотина не похожа на большинство других стрелок, постепенно образованных движением волн перед береговыми бухтами: напротив, она выдвинулась в виде выпуклой пряжки в сорока километрах к западу от берега. Этот береговой выступ Кабо-Роксо, или «Красного Мыса», обязан своим происхождением, по всей вероятности, присутствию целого архипелага скал, служившего точкой опоры двум сходящимся пляжам. Другие береговые лагуны, тянущиеся по направлению к югу между песчаными стрелками и настоящим берегом, принимают в себя несколько многоводных рек, вытекающих из страны Гуакстеков.
Морской берег во многих местах покрыт дюнами, которые мало-по-малу поднялись над уровнем пляжей, питаемые их песками, и которые подвигаются внутрь страны, подгоняемые пассатным ветром. Так, город «Вилла-Рика де-ла-Вера-Круц», который Кортес основал близ Земпоалы, теперь засыпан горками движущихся песков. Было высказано предположение, что эти дюны появились после того, как при постройке крепости Сан-Жуан д’Улуа и городских стен, был срезан береговой риф, возвышавшийся на один или на два метра над поверхностью моря; но эта гипотеза не может быть верною, потому что дюны, ещё более высокие, чем дюны Вера-Круца, возвышаются во многих других местах побережья, между прочим, близ Альварадо: одна из них, находящаяся по близости Антон-Лизардо, достигает 80 метров. Для укрепления этих движущихся песков, утилизируют кактусы и различные другие растения с расстилающимися корнями, но хвойные породы, растущие на побережьях других областей Средней Америки, не произрастают на мексиканских берегах залива, по причине сильных северных ветров; деревья эти, мало отличающиеся от тех, которые прикрепили дюны Гаскони, не могли быть акклиматизированы на песках Вера-Круца.
Далее, по направлению к южной бухте Мексиканского залива, лиман реки Альварадо принимает в себя множество сходящихся рек, из которых главнейшие суть Папалоапам, или «река Бабочек», и Сан-Жуан. Они очень многоводны, благодаря обилию дождей, нагоняемых на северный склон гор Оаксаки пассатными ветрами. Другая река, Коацакоалькос, или «Змеиная», протекающая по другую сторону вулканического массива Тукстлы, и которую Грихальва открыл ещё до экспедиции Кортеса, есть, принимая во внимание её длину—355 километров,—одна из больших рек Мексики. Протекая по наносной равнине и по амфитеатру низких гор, составляющих северный склон Тегуантепекского перешейка, эта река, тем не менее, достигает в своем нижнем течении 700—800 метров ширины: большие суда, миновавшие бар, могут подняться вверх по течению на 39 километров, до самого Минатитлана, а барки проникают на 100 километров вверх от устья, до середины перешейка, именно до деревни Сучиль. Но в месте встречи морских вод с речными на дне возвышается опасный порог, на котором толщина водного слоя, всё та же, что была и во время экспедиции Кортеса, составляет, в среднем, 31/2—4 метра. Немало судов погибло в этом входе в реку, и эта опасность была главной причиной, заставившей оставить всякую мысль о прорытии канала с шлюзами через Техуантепкский перешеек.
На противоположном берегу, реки, впадающие в Тихий океан, также загорожены при входе порогом. Большая лагуна Тилема, с разветвленными бассейнами, открывающаяся как раз на юг от самой узкой части перешейка и принимающая на себя многочисленные потоки, имеет на баре всего 2—3 метра воды, смотря по времени года, так что зачастую даже маленькия суденышки не могут перейти бар: одна из каравелл, которую приказал построить Кортес для исследования берегов Тихого океана, опрокинулась в этом месте. Устье рио Тегуантепек, которая впадает в океан западнее большой лагуны, бывает совершенно заперто песками впродолжении значительной части года, и суда должны бросать якорь в море,—либо на открытом рейде, справедливо прозванном «Вентоза», т.е. «Ветреным», либо близ опасных гранитных рифов Морро-де-Тегуантепек, либо, наконец, вдали от наносных земель перешейка, в бухте Салина-Круц, прежде плохо прикрытой, но в настоящее время уже защищенной волноразбивателем, и на берегу которой оканчивается железная дорога.
Мексиканский берег Тихого океана, окаймленный более высокими и более приближенными к берегу горами, имеет гораздо меньше пляжей и береговых валов, чем побережье Атлантического океана; тем не менее и здесь есть несколько прибрежных лагун, именно на запад от города Акапулко. Несколько выше этого места в море впадает одна из главных рек Мексики—рио Мекскала или де-лас-Бальсас, которая принимает в себя источники, спускающиеся с южного и даже с восточного склона вулканической цепи; главная её ветвь, река Апояк, протекающая близ Пуэблы, берет свое начало в Икстаксихуатле. Она питается растаявшими снегами, теплыми водами и, ниже, соляными источниками. Рио де-лас-Бальсас, или река «Паромов», как показывает самое название её, сколько-нибудь судоходна только в своем нижнем течении: небольшие суда могли бы плавать кое-где и выше бара, но на пути встречаются частые препятствия в виде порогов, водоворотов и даже высокого водопада: на протяжении 358 километров насчитывают не менее 226 водоворотов и опасных порогов. Масса воды, изливаемая обоими устьями реки, вычислена Хуаном Медаль в 67 куб. метров в секунду. Две реки, менее значительные, впадающие в Тихий океан, севернее предыдущей, рио Тукспам или Колима и рио Амекас, данницы бухты Бандерас, имеют средний расход воды, соответственно, в 28 и 20 куб. метров.
Рио Лерма или Сантьяго (у индейцев—Тололотлан) также принадлежит к «большим рекам», и прибрежные обитатели действительно прозвали её «Рио Гранде»; жители Мичоакана называют её также Квицео, по имени большого озера, находящагося в их стране. Эта река берет свое начало в самом центре Анагуакского плоскогорья, в штате Мексико; её первые воды, выходящие из подземных галлерей, текут с горы Невадо-де-Толука и спускаются в озеро Лерма, остаток древнего внутреннего моря, которое заполняло всю верхнюю долину Толука, севернее Невадо. По выходе из озера или, скорее, из болотного пруда, река Лерма протекает на высоте 2.608 метров над уровнем моря, и русло её, прорытое в плоскогорье, понижается весьма незначительно, извиваясь по направлению к северо-западу; в области этих высоких земель в неё вливается множество речек, вносящих массу воды; некоторые из них, как и сама Лерма, выходят из озер, рассеянных по долинам. Даже пройдя более половины своего пути, у города Ла-Барка, рио Лерма всё ещё течет на высоте более 1.700 метров над уровнем моря: здесь, на расстоянии 452 километров от истока, она вступает в большое озеро Чапала, близ восточной оконечности бассейна, но в двадцати километрах от места входа, на северном берегу озера открывается расселина, и воды изливаются чрез это отверстие, чтобы образовать нижнее течение реки.
Озеро Чапала, проходимое наискось водами Лермы, представляет самый большой озерный бассейн во всей Мексиканской территории. Однако, впадина, площадью в 1.530 кв. километров, наполняемая этим озером, не особенно глубока: в среднем толщина водного слоя равна 12 метрам, а углубления не превышают 33 метров. Над его синими и прозрачными водами вздымается со всех сторон, особенно на юге и на востоке, амфитеатр гор, покрытых на нижних склонах роскошною растительностью,—большими деревьями и лианами. Берега озера Чапала представляют самые красивые ландшафты Мексики, но прежде они оставались почти неизвестными, так как, находясь в стороне от проезжих дорог, эти глухия места редко посещались туристами, в настоящее же время вдоль всего озера проходит железная дорога, и даже в одной из бухт этого внутреннего моря предполагали устроить морскую школу для жителей плоскогорья. Другие озера, рассеянные в котловинах гор, у западной оконечности бассейна Чапала, указывают, повидимому, на то, что некогда это озеро было более обширным и что его истечение совершалось на запад долиною реки, направляющейся к бухте Бандерас: даже проектировали вырыть канал через этот прежний проход. Как раз в том месте, где должно бы было изливаться выходное течение, потоки лавы спустились с соседних гор в доисторическую эпоху: это препятствие, без сомнения, остановило воды, заставив их разлиться в озеро или, по крайней мере, повысить свой уровень и затем искать выхода через менее высокую брешь скалистой ограды.
Рио Лерма действительно пересекает горы целым рядом ущелий, пробитых в эруптивных породах; судя по крайней неравномерности её течения, вся долина должна была образоваться в недавнюю геологическую эпоху: высокие водопады и пороги, продолжающиеся до самого впадения её в океан, превращают её русло в исполинскую лестницу с неровными ступенями. Эти ущелья начинаются одним из самых красивых водопадов Мексики, называемым Жуанакатлан, по имени деревни, построенной напротив него: низвергаясь с высоты 20 метров, этот водопад представляет громадную двигательную силу, равняющуюся 30.000 лошадиных сил, и можно опасаться, что соседство Гуадалахары в скором времени превратит этот водопад в резервуары и каналы на пользу заводской промышленности. Несмотря на обилие своего дебита, исчисляемого в 111 куб. метров в секунду, рио Лерма не судоходна, и во многих местах её можно перейти в брод. Её клюзы не дают прохода ни экипажам, ни пешеходам; пришлось проложить дороги и тропинки по кручам соседних гор. У города Сантъяго, где рио Гранде вырывается, наконец, из области гор и входит в приморскую равнину, она всё ещё протекает на высоте 44 метров над уровнем моря. Разветвленное устье реки открывается на севере залива Сан-Блас, напротив горной цепи Трес-Мариас, которая на северо-западе продолжает нормальную линию берега, как она обозначена направлением побережья к югу от мыса Корриентес. Наносы Лермы заполнили часть пространства, отделяющего материк от цепи Трес-Мариас: на юге и на севере берег отступил; низкие лагуны, защищенные от волн открытого моря песчаными стрелками, омывают настоящий берег у подошвы гор.
К северу от рио Лерма, все мексиканские реки, впадающие в Тихий океан, катят весьма малое количество воды, даже и реки с значительными бассейнами, как, например, рио дель-Фуерте, рио Яки и река Сонора, носящая одинаковое название с большим северо-западным штатом Мексики: вследствие редкости дождей, иссякают источники, оскудевают реки, которые, однако, берут свое начало очень далеко внутри плоскогорья, даже на восточном склоне Сиерры-Мадре, как, например, рио Яки. Многие реки, спускающиеся шумными водопадами с высот Сиерры-Мадре, не достигают моря и теряются в песках равнины; другие, в особенности на полуострове Калифорнии, содержат в себе воду лишь короткое время, и их каменистые русла служат единственными дорогами в стране: чтобы найти там воду, сочащуюся между камешками, вырывают глубокия ямы, известные в стране под названием батаков, bataques. Прежние лиманы превратились в солончаки. Рио Колорадо Соединенных Штатов, «Река с красною водою», принадлежащая Мексиканской территории только своим нижним течением, несет, как и сонорийские реки, весьма незначительный объем воды, сравнительно с громадным бассейном, для которого она служит истоком; однако, она судоходна на несколько сот километров за пределами общей границы.
Вся часть Мексики, заключающаяся между двумя сходящимися валами главных горных цепей, слишком бедна влагою, чтобы все ручьи могли соединяться в реки и изливаться в океан, через рио Браво или какую-либо другую реку: большая часть их, не будучи в силах перейти встретившиеся на равнине возвышения почвы, теряются в какой-нибудь плоской лагуне, которая увеличивается или уменьшается, смотря по времени года. Все соленоводные площади в Чигуагуа и в Коагуиле представляют собою этого рода сточные бассейны, где оканчивают свое существование ручьи, спускающиеся с гор. Такова, например, находящаяся близ границы Аризоны, большая лагуна Гусман, в которую изливается истощенная река Казас-Грандес, на меньшей высоте над уровнем моря, чем соседняя с нею река рио-дельНорте. Другие болотистые пространства, лагуны Санта-Мария и дос-Патос, или лагуна «Уток», совершенно такого же происхождения. Дно котловины Больсон-де-Мапими тоже занято непроточным водоемом—лагуною Тлахуалила; южнее, рио де-Назас, довольно многоводная в своих верхних долинах в сиерре Кандела, останавливается в лагуне дель-Муерто, или «Смерти», а рио Агванаваль не во всякое время года доходит даже до лагуны Паррас. В различных частях этих пустынных пространств бьют ключи, или, как их здесь называют, Ojos, «глаза»; это—или теплые, или холодные источники, которые почти все содержат в себе разные химические вещества; у большей части этих ключей, по краям отверстий, наростали мало-по-малу кремнистые и известковые осадочные слои, так что в некоторых местах образовались настоящие холмы. Фребель видел источник, бивший из пригорка не более десяти метров высоты, и этот пригорок был собственное осадочное образование самого источника; другие источники с равной температурой поддерживают своей влагой во всякое время года ковер яркой зелени на окружающих их пастбищах. В штате Сан-Луис, где плоскогорье уже разрезано горами на многочисленные малые бассейны, нет таких обширных лагун, как в северных штатах; но зато здесь насчитывают более сотни маленьких озер или, скорее, прудов, которые почти обратились в солончаки. Налеты различного состава, местами состоящие из селитры, но по большей части содержащие угле-кислый натр, на обширном протяжении покрывают равнины; в Мексике им дают общее название тексеките, перешедшее от ацтеков. Литейщики употребляют их для обработки серебряных и серебро-свинцовых руд.
Долины краевой горной цепи на юге плоскогорья также заключают в себе замкнутые озера: таково озеро Пацкуаро, «Лаго Маджиоре» Мексики, бассейн, усеянный островами и окруженный со всех сторон горами, содержащий в себе слегка солоноватую, но все же годную для питья воду; таково же озеро Квицео,—глубокий резервуар, наводняемый рекою Морелия; его воды, очень соленые даже при половодьи, во время наводнения совершенно обеспложивают все приречные местности. В штате Гидальго, близ Апама, также есть озеро, которое принимает в себя ручейки окружающей равнины; кроме того, с восточной стороны массива Минераль-дель-Монте протекает река, теряющаяся в замкнутом озере Мекститлан, которое некогда сообщалось с бассейном Пануко посредством подземной галлереи, вырытой индейцами, но в 1885 году, как говорят, снова ушло в одну из расщелин почвы. Но из всех замкнутых озер страны, самые замечательные те, которым плоскогорье Мексико обязано своим названием Анагуак (Аналь-хуатль), или «Между Вод», распространенному впоследствии на всю совокупность высоких земель. Эти озера или, вернее, неглубокие пруды расположены по направлению с юга на север на пространстве около 75 километров; но нельзя точно определить их поверхности, так как она изменяется по годам и по временам года; на картах, изданных в различное время, все эти озера показаны с различными контурами. Южные озера, Ксочимилко и Чалко, в сущности, составляют одно озеро, разделенное узкою плотиной на два бассейна. Благодаря обилию воды, получаемой ими с соседних гор, они почти сохранили свое прежнее очертание: канал, изливающий излишек воды, спускается на север к городу Мексико с средним наклоном одного метра, направляя таким образом сток излишней воды в озеро Текскоко, занимающее дно прежнего бассейна разлива; средний уровень этой водной площади в полтора-два метра ниже уровня почвы, на которой стоит столица. Северные озера, Сан-Кристобаль, Ксалтокан и Зумпанго, так же, как и южные, расположены на более высоком уровне, чем Мексико: во время разлития, когда ручейки равнины Пачуки сливаются в целые потоки, их воды, бегущие с севера на юг и из бассейна в бассейн, могут грозить городу разрушением в том случае, если прорвутся плотины, устроенные ниже каждого резервуара.
На основании описаний, оставленных завоевателями Мексики, и сравнительных наблюдений, произведенных в различные эпохи, можно утверждать, что поверхность и вместимость озер Мексико не переставала уменьшаться в течение последних трех с половиною веков. В прежнее время столица была настоящим «озерным городом», и вся окружающая её равнина была покрыта водами: теперь же Мексико стоит на твердой земле, и его озера занимают не более одной трети «долины». Они утратили также и часть своей глубины. Дно бассейна Текскоко, куда ветры наносят с долины пыль, постепенно поднимается; при таких условиях, казалось бы, должен был возвыситься также и уровень поверхности озера, и воды могли бы разлиться по городу; но постоянные испарения поглощают воду в большей массе, чем она прибывает, так что глубина водоемов постоянно уменьшается. В 1804 году, во время посещения страны Гумбольдтом, глубина озера была от 3—5 метров; в 1885 в самых глубоких местах она не превышала 1 м. 80 сантим., а средняя толщина слоя воды равнялась всего 62 сантим. В 1881 году наибольшая глубина доходила до 45 сантим., а средняя была менее половины. В исключительные годы Текскоко, Сан-Кристобаль, Ксалтокан и Зумпанго совершенно высыхали. Эта озерная впадина давно бы уже опорожнилась, если бы пресные воды Чалко и Ксочимилко не изливались в этот соляной бассейн. По общему мнению, местный климат стал суше со времени завоевательной эпохи: обезлесение горных склонов и равнин повело за собою усиление ветров и испарений, тогда как дожди не давали соответствующего прибавления влаги; очень может быть, что выпадение её даже уменьшилось. В настоящее время вместимость озерных бассейнов «долины» крайне незначительна в сравнении с тем, какою она была в предшествовавший геологический период. Дно бывшего озера состоит из по-третичных остатков, песку, глины, пемзы, пепла, органических остатков, наложенных слоями такой значительной толщины, что бур, запущенный при прорытии артезианского колодца на 384 метра в глубину, ещё далеко не просверлил их.
Площадь и относительная высота над уровнем моря и города озер «долины» Мексико в 1865 г. было следующая:
| кв. кил. | ||
| Текскоко | 239 | 0 м. 00, т.е. на 1 м. 91 ниже гор. |
| Чалко | 114 | 3 м. 03, т.е. на 1 м. 17 выше |
| Ксочимилко | 63 | 3 м. 13, т.е. на 1 м. 22 „ |
| Сан Кристобаль | 20 | 3 м. 47, т.е. на 1 м. 56 „ |
| Ксалтокан | 101 | 3 м. 59, т.е. на 1 м. 68 „ |
| Зумпанго | 26 | 6 м. 06, т.е. на 4 м. 15 „ |
В некоторых местах известковые слои озерной формации ещё давали возможность добираться до бьющих из земли вод на относительно небольшой глубине; но ниже опять шли наносные слои.
Химический состав вод озера Текскоко сам по себе служит признаком постепенного сосредоточивания водной массы в более и более узком бассейне. Озера Ксочимилко и Чалко представляют резервуары пресной воды, благодаря возобновлению их водной массы: с другой стороны долины, прочия небольшие озера также наполнены пресною водою, тогда как центральная водная площадь всегда имеет солоноватую воду, даже после сильных ливней, когда она разливается на громадное пространство. В среднем, озеро Текскоко содержит 7 тысячных солей, главным образом морской соли, углекислого натра и серно-кислого натра: если бы оно совершенно высохло, то почва покрылась бы текескитом, как это и есть во многих местах плоскогорья, там, где простирались прежния озера, теперь уже исчезнувшие. На берегах озера Текскоко построен завод, который утилизирует воды озера для фабрикации химических продуктов.
В отдаленную геологическую эпоху, когда котловина Мексико была всецело заполнена пресными водами, эти последние изливались на севере через брешь в горах в реку Тула или Монтезума, приток реки Пануко. Но, в исторический период, когда на одном из островов центрального озера выстроился город на более низком уровне, чем многие отдельные бассейны, составлявшие часть прежнего озера, явилась необходимость охранить жилища и другие здания против половодья и смерчей, которые могли бы направить вышедшие из берегов воды в низменную часть впадины. По этому, ацтекские общины устроили громадные плотины для ограждения города; ещё и теперь остались некоторые следы этих плотин вдоль западного берега озера Текскоко, близ городов Икстапалапа и Гвадалупе. Но эти плотины уступили напору вод, и во время испанского господства город в начале подвергался всем опасностям наводнений; в начале семнадцатого столетия положение сделалось настолько опасным, что решили соорудить подземную галлерею через порог, задерживавший на севере разлитие вод. Вице-король собрал целую армию индейцев, чтобы закончить работу в течение одной зимы, т.е. в промежуток времени от конца ноября 1607 до половины мая 1608 г.. Туннель, под названием Гуегуетока, или Нечистонго, имел 8.279 метров длины и находился на средней высоте трех с половиною метров; но он не был обложен сводом, и земля обвалилась. Проход был совершенно закрыт в 1629 году; тогда над городом разразился настоящий потоп: улицы были покрыты водою на 4 метра высоты; от дома до дома сообщались на лодках, и прошло целых 5 лет, прежде чем город Мексико снова очутился на твердой земле. Пришлось начать работу съизнова, которая, к несчастью, происходила без всякого определенного плана; самые проекты были крайне противоречивы: то предполагали устроить подземные галлереи на том или другом месте, то просто выкопать рвы под открытым небом. Эта последняя система одержала верх, и в 1789 году, после ста восьмидесяти двух лет усилий, колоссальная работа была наконец выполнена.
Во многих местах эти рвы, прорытые между двумя высокими стенами, имеют вид больших выемок в полотне наших железных дорог; на протяжении 800 метров, высота откосов, разрезанных дождями в виде обелисков и шпилей, превышает 50 метр., а отверстие траншей имеет более, 100 метр. ширины. Река Куаутитлант, доставлявшая озеру Зумпанго массу воды около 11-ти куб. метр. в секунду, была отведена в этот осушительный канал, или desague, а также к этому же проходу изливался излишек северных озер во время периода дождей. Но рассыпчатая земля рва часто обваливалась, и русло наполнялось грязью и комьями земли; работу постоянно приходилось начинать съизнова, а во время революционных войн её совершенно оставили. В 1866 году, вследствие ужасного наводнения, гнавшего в канал от 30—32 куб. м. воды в секунду и грозившего разрушением плотин и вторжением всех северных озер в столицу, начали рыть новый канал-туннель для отвода воды не только северных озер, но и озера Текскоко, расположенного в самой глубине озерной впадины; но едва успели начать копанье этого канала длиной почти в 10 километров, для отвода воды под гору Теквисквиак, как работы остановились на целых двенадцать лет; возобновились они, да и то очень медленно, только в 1881 г., и туннель был окончен лишь в 1894 г. Что касается до проекта Пумареда, состоявшего в том, чтобы устроить сифон между озером Зумпанго и долиною Тулы, то он был одобрен, но не приведен в исполнение. Впрочем, местные специалисты инженеры, географы, медики, гигиенисты, далеко не были согласны между собою по вопросу об осушении страны. По мнению Л. де-Белина, дело вовсе не в дренаже «долины», а, напротив того, в увеличении её влажности. Сухая, пыльная, голая равнина Мексико грозит скоро превратиться в пустыню, если все текучия воды, при выходе из высоких долин, не будут обращены для орошения, и если не займутся облесением горных склонов, что поведет к поправлению климата и урегулированию ежегодных колебаний уровня озерной поверхности.
Общий климат Мексики—один из тех, которые представляют величайшие контрасты на относительно небольшом пространстве: высота почвы, расположение горных склонов, сила и направление ветров, количество выпадающих дождей видоизменяют нормальный климат, определяемый широтою. Но, всё-таки, в Мексике есть области, где климат однообразен на больших протяжениях. Так, в северной части территории, пограничной с англо-американскими Штатами, есть обширные равнины, отдаленные от океана, где дневной и летний зной правильно сменяет ночной и зимний холод; климат крайностей тепла и холода, господствующий на американском дальнем Западе, распространяется и на все эти плоскогорья, характеризуемые специальною растительностью—кактусами и хвойными деревьями,—составляющею особый пояс, носящий на себе характер обеих флор. С другой стороны, узкая часть Мексики на Техуантепекском перешейке принадлежит всецело к тропическому влажному поясу, включая сюда даже горы, разделяющие оба склона. Климатические контрасты, порождаемые гористым рельефом, выражаются резко только в северной части Мексики, на Анагуакском плоскогорье и на двух океанических покатостях. Дорога из Вера-Круца в Акапулко, идущая между горными цепями, представляет собою классическую дорогу, на которой можно наблюдать эти резкия противоположности климата.
Нижний пояса, поморья обнимает как болота и бесплодные пески побережья, так и хорошо орошаемые равнины и первые скаты гор, покрытые густолиственными деревьями, перевитыми фестонами лиан и увенчанными стрелками пальм: это—«tierra caliente», т.е. «жаркая земля» или тропическая, где средняя температура превышает 23° Ц. Действительно, некоторые местности Мексиканского побережья считаются самыми жаркими на всём земном шаре: такова, например, гавань де-Ла-Пац, которой Калифорния обязана своим названием «Жаркой печи», данным ей Кортесом. Выше береговых поясов, из которых один обращен к Атлантическому, а другой к Тихому океану, идут «tierras templadas», т.е. «умеренные земли»; в среднем, они лежат на высоте между 1.000 и 2.000 метров над уровнем моря, при чём в Южной Мексике выше, чем в северных штатах. Эти районы соответствуют юго-западной Европе, если не по климату, потому-что там не бывает зимы, то по средней температуре, по своим произведениям и по здоровости для людей белой расы. Наконец, плоскогорье составляет tierras frais, т.е. «холодные земли»; нижняя часть их, занятая хлебными полями, может считаться самою населенною частью республики, тогда как выше, по направлению к вершинам, из которых некоторые сплошь покрыты или только окаймлены снегом, климат слишком суров как для произрастания деревьев, так и для человека: иногда этим высоким местностям дают название tierras heladas или «морозные земли». Во многих местах, под влиянием особых условий, различные поясы растительности непосредственно прилегают один к другому, без переходных форм: с высоты иного мыса, где произрастают только растения европейских видов, видишь у себя под ногами пальмовые рощи и банановые чащи; с вершины больших вулканов можно наблюдать даже флору лежащих один над другим поясов. Благодаря быстроте, которую удобства перемещения дают человеку, теперь можно в течение одного дня перебывать в трех различных поясах, которые в других странах разделены между собою пространствами в несколько тысяч километров.
Но если в некоторых исключительных местах поясы резко разграничены, то почти во всех других они сливаются один с другим последовательными переходами. Причисление того или другого района к тому или иному поясу делается лишь в самых общих чертах, и линия раздела представляет большие изгибы на окружности гор; образовался пояс взаимного проникновения вследствие тысячи явлений температуры, влияния ветров и жизненной конкурренции между различными видами флоры; встречаются долины и крутизны, которые, по свой растительности, составляют как-бы чересполосицы «теплых земель», врезавшиеся в самую середину «умеренных земель». В своей совокупности Мексиканская территория, которую тропическая линия пересекает почти по самой середине, на севере от городов Мацатлана, Закатекаса и Тампико, может считаться теплою страною. Принимая среднюю высоту страны в 1.100 метров, средняя температура этих широт около 151/2°, т.е. равна средней температуре Ниццы и Перпиньяна в южной Франции и гораздо ниже температуры тех стран Африки, которые расположены на одинаковой широте, именно в Сахаре и в Нубии: можно сказать, что Анагуакское плоскогорье представляет умеренную страну, висящую над тропическим поясом. Оно соответствует «умеренным и холодным землям» Эфиопии, которые также возвышаются над «жаркими землями» Массовы и Данакиля; но, хотя Абиссинскому плоскогорью и благоприятствует климат, оно, однако, значительно уступает Мексиканскому плоскогорью по выгодам географического положения и доступности. Река, перерезанная порогами, знойное море с его песчаными и скалистыми берегами, трудно проходимые тропинки, проложенные по пустыне или болоту,—вот пути, по которым надо достигать подошвы высокой абиссинской цитадели, расположенной в стороне от больших торговых дорог: Мексика, напротив того, занимает центральное положение между двумя океанами и обеими Америками, и на её территории стараются открыть один из главных путей для кругосветного путешествия; Антильское море, одно из самых безопасных внутренних морей, омывает восточные берега Мексики, а с другой стороны разливаются воды Тихого океана, которым некогда дали в этой области название «Дамского моря», не всегда, впрочем, оправдываемое, так как не во всякое время года рука женщины в состоянии там управиться с рулем.
По своей широте Мексика находится в поясе пассатных ветров. Правильное атмосферическое течение действительно дует с северо-востока на юго-запад, или с востока на запад на мексиканских берегах залива и на склонах гор; но большие неровности в рельефе и в очертаниях часто изменяют естественное направление воздушных течений. Северные ветры, nortes, дующие на берегах Мексиканского залива, особенно с октября до марта, и которых не без основания боятся моряки, направляющиеся в Тампико или Вера-Круц, суть не что иное, как пассаты, отклонившиеся от своего естественного пути: тепловой фокус, представляемый низменностями Юкатана, расстилающимися на юго-востоке залива, привлекает к югу всю систему ветров. Соединяясь с холодным течением воздуха, спускающимся с севера по долине Миссисипи, воздушные массы пассата проносятся бурею вдоль берегов и вздымают волны; иногда это явление продолжается несколько дней, даже целую неделю, подвергая большой опасности суда, находящиеся вблизи берегов, вне всякого прикрытия. Буйность норта ощутительна только на море и на побережье; он дует также и на плоскогорьях, но там он менее опасен, и сила его совершенно теряется на покатости Тихого океана. Берега этого океана также имеют свои особые атмосферические течения, определяемые ориентировкой побережья, высотой и формой гор: летом, в неопределенное время, высохшие и раскаленные плато притягивают воздушные массы из экваториальных стран, и резкие ветры, проносящиеся вдоль берегов Колумбии и Центральной Америки, по крайней мере раз в год разражаются со всею силою на территории Мексики. Иногда они представляют собою настоящие циклоны, «пробегающие в несколько часов всю розу ветров». В 1839 году, один из таких циклонов потопил двенадцать судов в гавани Мацатлана; в 1881 году, другой циклон разрушил Манзанилльо, гавань Колимы. Эти южные и юго-восточные бури, или «кордонасы», обязанные миссионерам своим странным названием,—cordonazo de San Francisco—«бичевание св. Франциска»—обыкновенно не проникают внутрь страны; тем не менее Арио, город Мичоакана, расположенный у закраины высоких земель Центральной Мексики, совершенно основательно получил свое название, означающее на языке тарасков «Бурный». Что же касается до правильных течений воздуха с западной стороны, то они выражаются северо-восточными пассатами, называемыми papagayes, которые проносятся по континентальной части Мексики, и юго-западными муссонами, т.е. пассатами южного полушария, которые устремляются к северу от экватора, отклоняясь таким образом от своего первоначального течения. Направления местных ветров главным образом определяются ориентировкой долин, по которым они проносятся: их течение заранее регулируется формою того ложа, которое их воспринимает.
Количество выпадающей атмосферной влаги распределяется крайне неравномерно, вследствие контрастов рельефа, разности температур и неправильности ветров. В среднем, падение дождей регулируется временами года. В половине мая, когда солнце, переступив экватор, находится в зените стран северного полушария, начинают выпадать дожди; облака, составляющие кортеж солнца в его движении по эклиптике, разражаются частыми ливнями, по крайней мере на склонах, обращенных к морю. Наступление урагана обыкновенно предвещается огромной черной тучей, надвигающеюся с моря «в виде громадного торса, с отрубленными наполовину членами»: это Giganton, «Гигант», который быстро заволакивает все небо. После полудня тучи разрываются, сверкая молнией и грохоча громом: ацтеки видели в этом проявление божества Тепейолотла, или «Сердца Горы», голос которого отдавался продолжительным эхом в скалах. За внезапными ливнями следует продолжительный дождь, идущий обыкновенно весь вечер до самой ночи; затем небо проясняется, и путешественники безбоязненно могут продолжать путь, прерванный грозою: на заре ветры быстро высушивают почву.
На Мексиканском плоскогорье тропические дожди, приносимые северо-восточными ветрами, идут правильно только в течение четырех месяцев: июня, июля, августа и сентября, продолжаясь обыкновенно менее часа; в перемежку с этими дождями следуют несколько ясных дней, иногда даже целые недели засухи, что случается в особенности в июле и в августе, когда наступает «весна св. Анны». В октябре совершенно прекращаются дожди, и начинается зима, но эта зима представляет некоторые характерные черты европейского лета: поэтому ей дают название estio, «лето», или tiempo de secas, т.е. «сезон засухи». Деревья лишаются своей листвы, но не вследствие холода, а по недостатку влаги в почве, и поля тогда имеют зимний вид; но и горы также принимают зимнюю физиономию: они белеют снегом до высоты 3.000 и даже 3.800 метров над уровнем моря; в исключительные годы можно было видеть даже сплошную белую пелену, которая расстилалась по седловине Ахуалко (3.238 метров), от Попокатепетля до Икстаксихуатля; в Мексико, даже в Морелии, на высоте 1.940 метров, выпадали хлопья снега. Легкие дожди совпадают с выпадением снега на больших вершинах цепи вулканов: когда солнце находится над южным тропиком, пояс туч, нагоняемый на юг пассатными ветрами, приносит с собою малый период дождей; тогда деревья вновь зацветают, жизнь возрождается и поддерживается во время нового периода засухи, до резкого вторжения дождливого сезона, начинающего собою новый цикл года.
Впрочем, неправильности очень многочисленны, вследствие разнообразия рельефов и экспозиций; нередко две соседния местности имеют дождевой режим совершенно различный. В некоторых областях, именно в умеренном поясе Жалапы и Оризабы, на высоте от 500 до 2.500 м. над уровнем моря, пары, приносимые северными ветрами, сгущаются в туманы, которые расстилаются по земле и разрешаются мелким, но упорным дождем: это chipichipi, ожидаемый с нетерпением туземцами, для которых этот туман является существенным условием благоденствия, la salud del pueblo; в это время обыкновенно по целой неделе не видят солнца. В среднем, дожди обильнее выпадают в южной части территории, там, где оба моря вдаются заливами один против другого, и где солнце проходит два раза через зенит земли: там среднее годовое выпадение дождевой воды равняется 2—3 метрам. Количество падающей из воздуха воды постепенно уменьшается по направлению к северу, за пределами тропика Рака: так, в Соноре дожди начинаются только в июле и часто прерываются в нормальное время года. Области Северной Мексики, в особенности в пространстве, ограничиваемом двумя господствующими сиеррами, имеют очень сухой климат; дожди задерживаются здесь морским склоном гор. На этих возвышенных плоскогорьях, где сухость доходит до крайности, очень часто наблюдается возникновение ярких искр между соприкасающимися между собою предметами. Иногда слышится даже нечто вроде продолжительного треска, исходящего из всех выступов скалистой почвы.
В общем климат Мексики, если не из самых здоровых, то во всяком случае один из самых приятных во всём свете. Пояс «умеренных земель», на обоих склонах Атлантического и Тихого океанов, пользуется «вечною весною»; здесь вовсе не знают сильных холодов, а летния жары совсем нельзя назвать невыносимыми: в каждой долине протекает ручей, каждое жилище окружено густою растительностью, в которой европейская флора перемешивается с африканскою. Всякий путешественник, пробывший некоторое время в какой-либо долине, говорит, что она «прекраснейшая в целом мире», что нигде горы, со своими снежными или курящимися вершинами, не возвышаются так величественно над морем зелени, испещренной цветами. В этих чудных местностях найдется ещё приют для миллионов и миллионов людей.
Метеорологический режим некоторых станций Мексики, распределенных по направлению от севера к югу:
| CTAHЦИИ | Широта | Высота | Температура | Количество дождя | ||
| Самая высокая | Самая низкая | Средняя | ||||
| Монтерей (1888 г.) | 25°40' | 496 м. | 33°,2 | 11°,7 | 21° | 3 м. 413 |
| Салтилльо (1888 г.) | 25°25’ | 1553 м. | 33°,6 | —2°,5 | 16°,1 | 0 м. 637 |
| Мацатлан (6 лет) | 23°11' | 76 м. | 34°,7 | 9°,5 | 24°,3 | 0 м. 967 |
| Закатекас (1888 г.) | 22°47' | 2452 м. | 30°,2 | —4°, | 14°,3 | 0 м. 455 |
| Сан-Луи-Потози (2 года) | 22°05' | 1890 м. | 33°,9 | 1°,7 | 16°,9 | 0 м. 398 |
| Леон (1888 г.) | 21°07' | 1799 м. | 34° | 2° 3 | 18°,9 | 0 м. 870 |
| Тукспам (1879 г.) | 21°03' | 10 м. | ? | ? | 24°,6 | 1 м. 593 |
| Гуанахуато (1888 г.) | 21°01' | 2031 м. | 31°,1 | 1°,2 | 17°.6 | 0 м. 819 |
| Гуадалахара (6 лет) | 20°41' | 1569 м. | 35° | —5° | 22° | 0 м. 836 |
| Пацкуаро (1888 г.) | 19°27' | 2174 м. | ? | ? | 16°,1 | 1 м. 110 |
| Мексико (12 лет) | 19°26' | 2246 м. | 31°,66 | 2°,22 | 15°,5 | 0 м. 742 |
| Колима (15 лет) | 19°12' | 504 м. | ? | ? | 25°,8 | 1 м. 062 |
| Пуэбла (2 года) | 19° | 2155 м. | 34°,7 | —0°,7 | 15°,8 | 0 м. 985 |
| Куернавака (1879 г.) | 18°56' | 1550 м. | 30°,5 | 11,3 | 29°,9 | 1 м. 305 |
| Оаксака (1879 г.) | 17°03' | 1546 м. | ? | ? | 19°,2 | 0 м. 951 |
Флора Мексики служит, так сказать, живым олицетворением её климата, потому-что растения развиваются, или отказываются жить, смотря по условиям температуры, влажности, местоположения: при взгляде на растительность, ботаник тотчас же узнает, силен ли зной и значителен ли холод, или напротив, термометрические колебания весьма незначительны, выпадает ли в изобилии дождевая вода или влажность рассеивается в виде паров, выделяемых почвою. В этом отношении Мексика представляет большие контрасты: мы видим здесь пустыни, саванны, кустарниковые чащи, дремучие леса, занявшие громадные сплошные пространства.
На севере Мексики, горные породы Чигуагуа и соседних областей, где дожди выпадают очень редко, имеют весьма скудную флору, состоящую из сероватых растений, колючих, с толстыми жесткими листьями: вид почвы слабо изменяется от покрывающей её растительности. Но всё же весною и эти бесплодные местности вдруг разукрашиваются пестрыми цветами; мезкитовые кустарники покрываются желтенькими букетиками; стрелки белых колокольчиков вылезают из коронок юкки; между камешками горят алые венчики мамиллярий. В Европе есть луга, более ласкающие взор, благодаря, своей густой, зеленой траве, но нет лугов, более блестящих. Но этот «сезон цветов» проходит очень быстро, и природа снова принимает свой угрюмый вид. Впрочем, кое-где попадаются чащи колючего хворостянника, сверкающие нежною зеленью. Преобладающими видами мексиканской флоры являются мезкиты (algarrobia glandulosa); в большинстве случаев они резко отличаются от мезкитов, произростающих в Соединенных Штатах, но, как и те виды, они выделяют особый сок, похожий на аравийскую камедь. В Новой Мексике мезкиты растут в виде кустарников, ветви которых идут прямо от корней; в Южном Техасе они принимают форму деревцов, наконец, на территории Мексики, именно в Соноре, они становятся настоящими деревьями, образуя местами тенистые рощи. В других местностях, именно на западных склонах Сиерры-Мадре, в штатах Чигуагуэ, Сонора и Синалоа, преобладают дубы, отчего и произошло название encinal, т.е. «дубняки», которым в этих местах называют обширные лесные пространства. Северо-мексиканцы называют кустарниковые поросли также словом chaparral, которое, собственно говоря, должно бы было применяться только к рощам «красных дубов». Это—термин, аналогичный слову «garrigue», которым пользуются в восточном Лангедоке; на обыкновенном языке всякий maquis есть chaparral, даже и там, где произростают мезкиты и большие кактусы.
Если не считать растущих на берегу ручьев тенистых тополей и ив, то можно сказать, что некоторые северные области Мексики не имеют другой лесной флоры, кроме кактусов. Самые замечательные из них—pitahayas, которые высятся в виде желобчатых колонн, усаженных шипами; ветви этого дерева отделяются от ствола под прямым углом и растут вверх параллельно ему, образуя громадные канделябры, из которых некоторые имеют до 10 метров и более в вышину: путешественник Ксантус видел в Нижней Калифорнии, по близости Тодос-Сантоса, питагагию вышиной в 19 метр.. Кроме того, сотнями насчитывают другие виды кактусов, которые могут бороться против засухи, благодаря большому запасу сока, содержащагося в их толстых листьях, а также против посягательств животных и людей, благодаря своим колючим шипам. Между этими странными растениями есть такия, которые издали можно принять за глыбы зеленоватого камня: это колючие кактусы, почти безформенные массы, вооруженные громадными шипами. В некоторых местах почва покрыта, словно настоящею зеленою травою, мелкими агавами, за которыми мексиканцы оставили их прежнее нахуатльское название ixtle или ixtli. Во внутренних штатах Сан-Луи-Потози, Закатекас, Дуранго, Агуас-Калиентес и даже на холодном плато произрастают преимущественно крупные виды агав, волокна которых употребляют на пряжу грубых тканей, а сок—для приготовления водки и других национальных напитков. Во многих округах общая физиономия ландшафта получается от полей агав с огромными листьями и от изгородей из других видов кактуса, organos (cactus hexagonus), названных так потому, что они походят на органные трубы.
Три последовательных пояса, начиная от основания гор до «долин» плоскогорий, характеризуются особыми видами растений, и растительность их резко разнится общим видом. Прибрежные местности в «теплых землях» имеют обширные саванны, поросшие густою травою, великолепные чащи пальм и смоковниц, «растущих одна в другой», и все антильские деревья, славящиеся своими цветами или плодами, качеством дерева, коры или запаха. Выше начинаются великолепные леса, где тропическая растительность перемешивается с европейскою; это—область кофейного, апельсинных деревьев, бананов, и откуда мексиканцы преимущественно получают свои главные пищевые продукты: маис, бобы, индейский перец. Холодный пояс доставляет пшеницу,—продукт, гораздо менее важный для питания туземцев. Из деревьев на плоскогорьях преобладают дуб и сосна, первый на высоте 1.600—2.500 метров, вторая—на высоте 2.300—3.400 метров; на большей части высоких вершин шишконосные деревья достигают высоты 4.000 метров над уровнем моря; это последние древесные растения, произрастающие на боках гор; дальше следуют только невысокие травы, покрывающие почву до нижнего предела снеговой линии. Вследствие проникновения растительных областей, наблюдаемого между поясами различной температуры, сосны высот овладели всем умеренным районом и спускаются даже ниже 1.080 метров; они попадаются ещё на высоте 600 метров по склонам вулкана Хорульо. Тот же вид (pinus oocarpa) встречается в Никарагуа и на Антильских островах, по берегу моря, смешиваясь с пальмами и с другими тропическими растениями. Господствующие древесные породы представлены большим числом форм: на склонах большого массива Оризабы насчитывают около 75 видов дуба. Ahuehuetes, или «кипарисы» Чапултенека, Атлиско, Оаксаки, принадлежащие к тому же виду, как и кипарисы Луизианы (taxodium distichum), достигают громадных размеров. Гумбольдт причисляет их к гигантам растительного мира. Ясени также принимают здесь такие огромные размеры, о которых в Европе не имеют понятия; они образуют вокруг городов несравненные по своей грандиозности бульвары.
Мексика, столь богатая своею флорою, дала немало видов растительности и Европе: оттуда мы получили шоколад, за которым так и осталось его ацтекское название; акриды, сохранившие на испанском языке свое мексиканское название какахуат (tlacacahuatl); ананасы, драгоценный картофель; томаты, tomatl индейцев, которые их сажали на маисовых полях. Табак, распространенный по всей Европе, также принадлежит к мексиканским растениям. Агавы и различные виды кактусов вывезены из Анагуака, точно так же, как ялаппа, сассапарель и другие лекарственные растения, разные пахучия растения, камедь и резина. Цветники, оранжереи и фруктовые сады Старого Света постоянно подновляются различными видами привозимых из Мексики растений; один только натуралист, Пойе, вывез из Халапы во Францию до шестидесяти различных видов плодовых и декоративных деревьев. С другой стороны, нет такого вида иностранных растений, который не мог бы акклиматизироваться в громадном ботаническом саду, образуемом последовательными террасами, заключающимися между Вера-Круцом и Мексико, между Мацатланом и Гвадалахарою. Банан, название которого санскритского происхождения, и который ни на одном из языков Америки не имеет древнего названия, по всей вероятности, принадлежит Старому Свету и завезен в Америку с Канарских островов и Гаити. Пшеница была завезена сюда одним негром, рабом Кортеса. Бернард Диац рассказывает в своей книге «Завоевание Новой Испании», как сам он посадил семь или восемь зернышек апельсина, которые дали ему великолепные апельсинные деревья, «первыя» в Мексике. Завоеватели распространили там также и виноград: вообще нет ни одной отрасли промышленности, основанной на утилизации дерева и его продуктов, которая не могла бы быть введена в Анагуаке.
В эпоху сравнительно новую, в третичные и по-третичные века, мексиканская фауна заключала в себе несколько видов очень больших четвероногих, подобных тем, какия населяли Старый Свет. Уже Бернард Диац видел «кости гигантов», которые он приписывал прародителям ацтеков, и таким находкам некоторые местности Мексики обязаны своими названиями cerro, loma или llano del Gigante. Эти кости, употреблявшиеся с незапамятных времен в туземной фармакопее и действительно, благодаря заключающейся в них фосфорнокислой извести, помогающие во многих болезнях, большею частью принадлежат мастодонтам, носорогам, слонам, оленям и лошадям; под холмом Теквисквиак, к северу от Мексико, открыли также новый вид исполинского броненосца, которому дали название glyptodon clavipes.
Нынешняя фауна Мексики, также как и её флора, принадлежит к северо-американской площади по области плоскогорий, к антильской площади—по прибрежью Мексиканского залива, тогда как на берегах Тихого океана переход от калифорнийской фауны к южно-американской совершается постепенно. Относительно наземных животных, общая физиономия фауны связывает Мексику с Северными Соединенными Штатами, тогда как относительно морских форм происходило обратное движение: в Мексиканском заливе, до Тамаулипаса и Техаса, и на берегах Великого океана, до Соноры и Нижней Калифорнии, преобладающие виды животных пришли из Южной Америки. Между двумя океанами почти все животные виды разнятся; несмотря на малое расстояние между берегами Атлантического и Тихого океанов, пляжи того и другого усеяны различными раковинами. Но в направлении с севера на юг, общая физиономия фауны изменяется медленно; внезапные и резкие контрасты наблюдаются только на различных высотах над уровнем моря, от теплого пояса к умеренному и от умеренного к холодному.
В нижнем поясе, где температура наиболее высокая и где воздух наиболее насыщен парами, фауна представлена наибольшим числом родов и видов; при том и люди живут там менее плотными группами, чем в умеренном поясе, а следовательно и дело истребления животных там менее подвинулось вперед. В тропических лесах водятся три породы обезьян; по ветвям вешаются вампиры; с цветка на цветок перепархивают колибри, которых древние мексиканцы называли «солнечными лучами»: в каждом городе есть своя уличная полиция коршунов стервятников (cathartes atratus) или zopilotes, а в деревнях царствует королевский гриф (sarcoramphus papa), перед которым почтительно расступаются все другие грифы, как только он опустится на намеченную падаль. В лесах укрываются сильные хищники, пумы, кугуары и тигрокоты, а также самый большой из мексиканских непарнокопытных—тапир. Во всех водах морского побережья живут черепахи—эмиды, а в береговых местностях, заливаемых водою, в особенности у устьев больших рек, встречаются крокодилы; гекко, василиски и игуаны предпочитают также пляжи и прибрежные леса. Змеи, как безвредные, так и ядовитые, встречаются во множестве только в землях нижнего пояса, где также кишмя-кишат лягушкообразные: там находят большинство многочисленных видов жаб и саламандр, характеризующих мексиканскую фауну. Что касается рыб, живущих в лиманах и впадающих в них реках то они представлены крайне разнообразными видами, совершенно различными на двух покатостях Атлантического и Тихого океанов. Наконец, болотистые прерии (луга) и сырые леса кишат тучами москитов. Измученные быки спасаются от своих неумолимых врагов только тем, что зарываются в ил, выставив только кончик своей морды, на которую садится прелестная птичка, называемая «командором», очень лакомая до москитов: огромное неуклюжее четвероногое и грациозная птичка составляют оборонительный союз против страшных насекомых.
Умеренные земли также имеют свою особенную фауну. Некоторые виды змей и черепах только и встречаются в этом поясе; до высоты 1.300 м. над уровнем моря самое обыкновенное пресмыкающееся—царский удав (boa imperator), обоготворенное изображение которого украшало некогда храмы ацтеков. Северные области, которые продолжают собою области американского «дальнего Запада», Far West'a, постепенно поднимаясь к Анагуакскому плоскогорью, имеют также свои особые виды, между прочим, ящериц, которые не встречаются в других частях Мексики. Ещё в недавнее время путешественники встречали в горах Чигуагуа бизонов; но ныне это животное, ставшее такою редкостью в Канаде и в Соединенных Штатах, совершенно перевелось и в мексиканских провинциях. Около озера Енсиниллас, на северо-западе штата Чигуагуа, Фребель встретил стадо антилоп, по крайней мере в тысячу голов; это стадо спускалось с горы так быстро, что казалось, будто животные вовсе не касались земли. В Северной Мексике и Нижней Калифорнии попадаются даже серый орегонский медведь и дикая овца, преследуемая тремя видами волков или койотов, пумой и ягуаром. Опоссум (didelphis virginiana) Соединенных Штатов и луговые сурки также водятся в Мексике. Пекари (dicotyles или sus torquatus) населяют леса и опустошают соседние посевы, наводя настоящую панику на туземцев, так как, завидя прохожого, всё стадо с яростью набрасывается на него; впрочем, это животное легко приручается. Из всех животных, составляющих фауну Мексики, только два были одомашнены: это—одна порода уток и huahslotl (meleagris mexicana), индюк или «индейский петух», названный так потому, что испанцы привезли эту птицу из Вест-Индии. Techichi, съедобная немая собака, была очень скоро истреблена испанцами, которые брали её как подать со всех данников. Прочие обитатели птичьих дворов, конюшен и хлевов были ввезены в Мексику завоевателями.
На плоскогорьях одну из язв Мексики составляют скорпионы. Кроме того, различные виды акридий опустошают там поля. Светящиеся элатериды (cocuyos) освещают ночи тропического пояса, крутясь в воздухе подобно искрам. Муравьи представлены множеством видов, из которых наиболее обыкновенным являются arrierros или «погонщики мулов» (oecodoma mexicana), которые выкапывают свои жилища в форме кратера в самых твердых горных породах. Один из низших организмов, который натуралисты наблюдали на Анагуакском плоскогорье, подал повод к глубоким исследованиям, вследствие его особенностей: это аксолотль, которого находили чаще всего в соленых и содовых водах озера Текскоко, и который очень редко встречается в других местностях Нового Света. Это—головастик, снабженный жабрами, и с изменчивыми, как у протея, формами. Первые исследователи были поставлены в большое затруднение, не зная, к какому отряду причислить это животное; ему давали самые разнообразные научные названия, даже название lusus aquarum, т.е. «игра вод»; затем образовали из него особый род Siredon. Однако, многие ученые были того мнения, что аксолотль есть не что иное, как личинка большого вида амблистомы, что Дюмериль и доказал постепенным искусственным преобразованием аксолотля в амблистому: большинство аксолотлей остается всю жизнь и даже несколько поколений подряд в форме головастиков, и только немногие из них превращаются в более совершенные формы. Индейцы охотно едят мясо аксолотля; они лакомятся также яйцами, которые кладут два вида мухи ахауacatl, в особенности corixa femoraia, на камышах мексиканских озер; они их толкут и, смешав с другими веществами, приготовляют из них пирожки; они едят также гнезда личинок, свитые в клубок в виде губок. По словам Вирлэ д’Ауста, груда яиц аксаякатля образует на дне озер оолитовый известняк, совершенно похожий на юрский оолит, который, по всей вероятности, образовался таким же способом.
Моря, омывающие Мексику с той и с другой стороны, изобилуют животною жизнью. Из отряда китообразных, посещающих эти берега, попадаются ещё иногда ламантины (Manatus latirostris). На мексиканских берегах Тихого океана малакологисты открыли сотни новых видов моллюсков, и один из этих видов, aptisia depilans, как полагают, есть тот самый, из которого тирийцы приготовляли пурпуровую краску: Тегуантепекские индейцы употребляют его для окраски своих тканей, не имея надобности укреплять краску протравой. В Калифорнийском заливе, в особенности около Ла-Паца и соседних архипелагов, ловят жемчужных раковин; наконец, с других островов в том же заливе, где птицы самых разнообразных пород мириадами вьют гнезда, получается гуано сотнями грузов. Констатировано, что острова, расположенные в Тихом океане на некотором расстоянии от берега, среди открытого моря, характером своей фауны все отличаются от материка. Так, на небольшой группе островов Трес-Мариас, которая находится в открытом море, в ста километрах от штата Жалиско, водится особый вид колибри. Архипелаг Ревилья-Жижедо также имеет свою особую фауну. Остров Гвадалупе, отстоящий на 250 километров от внешних берегов Нижней Калифорнии, представляет в своей фауне резкий контраст: одиннадцать видов сухопутных птиц, которые там найдены, все отличаются от соответственных пород соседнего континента; они дифференцировались в отдаленные времена, когда происходило разделение земель и фаун.
Откуда происходят различные населения, которые испанцы нашли в Мексике при её завоевании? По этому вопросу существует такая же масса гипотез, как и сочинений по этнологии этих стран. Весьма естественно, что первые писатели, обязанные согласовать свою фантазию с библейскими текстами и с учением Церкви, видели в мексиканцах прямых потомков одного из сыновей Ноя, пригнанных в эту страну водами потопа, или прибывших по суше, после осушения континентальной поверхности. Даже в настоящем столетии некоторые писатели пытались установить, что мексиканцы—сыны иудеев, «разсеянных по всей земле» после Вавилонского пленения: по их мнению, как наружный вид, так и характер, религия, нравы, одежда, даже язык, наконец, предания и мифы—всё свидетельствует о древнем родстве. Другие историки искали в классической древности, у египтян, финикиян и карфагенян, каких-либо указаний на эмиграцию в Новый Свет, и Платоновская Атлантида не могла быть забыта в гипотетической истории предков мексиканского народа. Атонатиу, т.е. атлантиды,—говорит Альфредо Чаверо,—составляют коренную расу цивилизованных наций Европы и Америки; испанцы и толтеки одинаково происходят от них; Брассер-де-Бурбург полагает даже, что разобрал в одном нахуатльском манускрипте, Codex climalpopoca, будто «извержение открытых вулканов на всём протяжении американского континента, который был тогда вдвое больше настоящего, взорвало на воздух весь мир и в промежуток между двумя восходами Утренней Звезды ввергло в пучины морские богатейшие страны земного шара». Но атлантиды нынешней Мексики избегли катастрофы, и они-то, будто бы, и рассказали о ней в своих памятниках американской литературы и архитектуры, смысла которых не мог прежде истолковать ни один ученый.
Однако, самая распространенная гипотеза, та, которую изложили Гинь, Гумбольдт, Прескотт, Катрфаж, Гами, под различными формами, видит в мексиканцах—выходцев из Азии, прибывших либо через Берингов пролив, или через Алеутские острова, либо прямо по океану, или через острова Полинезии. Относительно близкое соседство двух континентов, Азии и Северной Америки, и тот неоспоримый факт, что в исторические времена совершались невольные плавания между Японией и Калифорнийскими берегами, естественно должны были породить эти теории, которые и были приняты большим числом исследователей. Правда, нет никакого достоверного доказательства, которое давало бы возможность утверждать, что таинственная страна, где растет фузанг, и которую одна китайская экспедиция, будто бы, открыла ещё в седьмом веке, есть действительно Мексика, и описание этой заморской страны, которое дает древний писатель, не согласуется с природою Анагуака, и ещё менее с нравами её обитателей, как их описывают испанские завоеватели. Точно также религия ацтеков слишком разнится от буддийской, чтобы в ней можно было найти учение китайских миссионеров; что же касается до сходства символических знаков и изображений, то оно слишком смутно, за исключением разве одного,—таики, вырезанного на полукруглом алтаре Копана, чтобы из этого можно было вывести что-либо другое, кроме простого предположения о давних сношениях между народами, которые живут друг против друга на противоположных берегах океана. Сообщения, бывавшие между этими двумя странами в различные эпохи, и даже поразительное сходство, наблюдаемое во многих местностях между мексиканцами и китайцами, ещё не дают достаточного основания приписывать этим народам одно и то же происхождение. Насколько далеко восходят история и предание, Мексиканская область всегда была обитаема: аборигены или пришельцы, её народы из тех, которых греки назвали бы «происшедшими из почвы».
Также как в лавах Денизы, в окрестностях Пюи, геологи открыли и на Анагуаке, близ Мексико, ископаемые остатки человека по-третичной эпохи. Эти интересные останки, принадлежащие к эпохе, предшествовавшей цивилизации ацтеков, были найдены в 1884 году у подошвы горы Пеньон-де-лос-Баньос, возвышающейся с восточной стороны столицы, в солончаковых равнинах, некогда покрытых водами озера Текскоко; они лежали в растительной почве, под слоем лавы, смешанные с кухонными отбросами. Остеологические признаки ископаемого мексиканца те же, какие находим у чистокровной туземной расы Анагуака; глазные зубы едва отличаются от резцов. В ту эпоху, когда жил ископаемый человек Пеньона. в стране бродили также слоны, олени, лошади; уровень вод был на 3 метра выше в лагуне Текскоко, и вулканических извержений, предшествовавших исторической эпохе, ещё не бывало. В другом месте были найдены кремни, очевидно, обделанные рукою человека, в отложениях, заключавших в себе также клыки и кости слона (elephas Colombi). Нужно вернуться за целые мириады веков назад, чтобы добраться до той эпохи, когда жили эти первоначальные поколения.
В эпоху, когда рушилась Римская империя и когда варварские народы, германцы, готы и вандалы, ринулись на цивилизованные города Запада, Анагуакское плоскогорье, в Средней Америке, представляло уже собою очаг цивилизации. Конечно, очень трудно установить точную классификацию народов, на варварские и цивилизованные, сообразно степени их культуры; тем не менее, при всей условности такой оценки, этот последний термин справедливо применяется к ацтекам или мексиканцам, так же, как к юкатанцам или майя, а в Южной Америке к народам чибча, квичуа, аймара; в Северной же Америке к цивилизованным народам можно причислить различные индейские племена. Среди племен менее культурных, но с которыми, однако, у мексиканцев было много общего в политическом и общественном развитии, они выделялись своим национальным единством, важностью своего коллективного сбережения, своими искусствами, науками, знанием многочисленных ремесл, которые помогли им упрощать труд. Подобно первым цивилизациям Старого Света, зародившимся вдали от моря, в Египте, в Халдее, в Индии, на берегах Гоанго, мексиканская цивилизация также образовалась вдали от океана, на высоких землях, окруженных цирками гор. В её распоряжении не было ни Нила, ни Евфрата, чтобы соединить приречных земледельцев в одну компактную нацию, но она располагала озерами, более обширными, чем в настоящее время, колеблющийся уровень которых, а также попеременное разлитие и высыхание, призывали население к общему труду, к взаимной поддержке, к солидарности, что было всегда самым деятельным двигателем прогресса. Несмотря на всё это, сравнивая цивилизацию Мексики с первоначальною культурою Старого Света, мы видим, что первая имела большие невыгоды, так как оставалась, если не совершенно изолированною, то всё же окруженною варварским миром; подле неё не было других центров прогрессивной жизни для обмена теми взаимными влияниями, из которых могла бы возникнуть новая цивилизация. Правда, несмотря на ярусное расположение поясов климата, что делает теплые страны очень опасными для мексиканцев плоскогорья, ацтеки всё-таки были в некоторых сношениях с майями Юкатана и с различными группами нахуэ, рассеянными по Центральной Америке; но дальше этого замкнутого круга они уже не выходили. Он разомкнулся для них только при ужасных обстоятельствах, именно вторжением испанцев, которые неожиданным и насильственным образом произвели смешение цивилизаций и рас.
Разгром происходил столь быстро и беспощадно, что исследователи могли опасаться за полное исчезновение всех документов, относящихся к древней истории Мексики. Их уничтожали даже с умыслом: подражая св. Павлу в Эфесе, архиепископ Зумаррага в Тлателулко, Нуньес де-ла-Вега в Чиапе и другие сжигали, по подозрению в некромантии, все мексиканские сочинения, какие только они могли открыть. Впоследствии удовлетворялись тем, что скрывали драгоценные манускрипты: миссионеры держали их под замком в своих библиотеках, храня их «как драконов, не умея и не желая пользоваться ими». Но, к счастью, старинные сведения сохранялись в некоторых дворянских семействах, связанных браками с испанскими завоевателями, и у их просвещенных представителей можно было обрести летописи Анагуака. Многие мексиканцы способствовали таким образом спасению от забвения событий древней истории ацтеков и родственных им народов. Один индеец из Тлакскалы, Тадео де-Ниса, составил, в 1548 г., по приказанию вице-короля, историю завоевания Мексики, и под этим сочинением подписались тридцать тлакскальтекских вельмож; Габриель д’Айяла из Текскоко написал на ацтекском языке историю Мексики, начиная с 1243 г. по 1562 год; даже одна мексиканская дама, Мария Бартола, княжна Икстапалапская, написала несколько сочинений по истории древнего Анагуака, но, к несчастью, они затерялись. Другие лица, чистой или смешанной расы, как, например, Тезозомок, Чималпахин, Камарго, оставили важные исторические манускрипты; наконец, семейство Икстлилксочитль, потомки королей Мексико и Теотихуакана, имело несколько своих представителей среди историков страны, и один из них, Фернандо де-Альва-Кортес, решился даже открыто прославлять своих предков-туземцев и порицать «ужасные жестокости» завоевателей Мексики: тогда наступил уже семнадцатый век, и Фернандо де-Альва-Кортес мог легально констатировать согласие своих рассказов с историческими картинами, полученными им в наследство от его предков. Наконец, и между испанскими миссионерами нашлись люди, которые видели в истории Мексики нечто иное, чем «козни дьявола», и которые взяли на себя труд выяснить смысл исторических картин мексиканцев и собрать древние предания; таковы были: Бартоломе де-лас Казас, Сахагун, Торквемада. Благодаря открытию новых манускриптов, более тщательному разбору старых и частной дешифровке иероглифов, историки нашего столетия могли дальше проникнуть в до-колумбовскую историю мексиканцев.
Теперь можно попытаться заглянуть в глубь истории Мексики за тысячу лет до её завоевания и разглядеть первоначальную деятельность мексиканского населения при бледных лучах его жизненной зари. В ту эпоху большая часть мало цивилизованных индейских народцев, занимающих различные части территории, под названиями: отоми, чичимеков, гуакстеков, тотонаков, микстеков и запотеков, уже населяли страну; среди них-то и явились нахуа, т.е. «люди, говорящие ясно», в одно и то же время завоеватели и просветители, как говорится в легенде. Эти пришельцы явились с севера, из «семи пещер», в количестве семи племен, подразделенных в свою очередь на семь сословий каждое; они приходили последовательно, совершив семь различных экспедиций, и восторжествовали над великанами, прежде чем овладели «Земным раем»; затем, полубог-законодатель, Кветцалкоатль, вышедший из моря, явился среди них и научил их искусствам, наукам, нравам и, исполнив свою задачу, внезапно покинул их, обещав вернуться современем. Это был постоянно ожидаемый Мессия, и когда Кортес, принесенный также морскими волнами, явился во главе своих банд, все считали, что пророчество исполнилось и что должна начаться новая эра народного благоденствия.
Все историки обыкновенно согласно указывают на VI в. нашей эры, как на эпоху, когда в Анагуаке появилась группа нахуа, после продолжительных скитаний со времени своего выхода из Гуэгуэ-Тлапаллана. города или страны, местонахождение которых ещё не определено в точности. Некоторые исследователи указывают эту местность на севере, другие на юге Мексико; но, в общем, все указания сходятся на том, что родиною нахуа были северные области; самая форма Мексиканского плоскогорья наглядно показывает, каким образом должно было происходить заселение: плоскогорье это широко открыто с северной стороны и, постепенно суживаясь к югу, оканчивается лабиринтом отдельных камер, похожим на лабиринт Греции, где также сходились эмигранты с севера; вся группа населений нахуа изображается в преданиях как вышедшая из «Туманного Белого голубя», олицетворения стран севера. В конце седьмого века нахуа, означаемые обыкновенно под названием толтеков, основывают, как центр своей державы, город, который новейшие ученые могли с точностью указать на карте: это город Таллан, известный в настоящее время под названием Тулы и расположенный в 80 километрах по железной дороге к северо-западу от Мексико. Народы племени нахуа, место которых, в качестве властителей Анагуака, заняли испанские завоеватели, и которые ранее сами поработили квинамов или «гигантов», суть ольмеки и ксикаланки. Нет сомнения, что эти народы, которых предание называет пришельцами с Востока, уже построили многие из памятников, которые впоследствии приписывались их преемникам различных языков; во всяком случае эпоха, известная под названием толтекской, была одна из самых богатых произведениями, свидетельствовавшими о туземной культуре: самое название толтекатль, каково бы ни было его первоначальное значение, сделалось термином для обозначения мастера, обладающего вкусом и искусством «артиста»; точно также этим именем называли купцов, которые совершали поездки в дальние страны и таким образом являлись в Центральной Америке распространителями нахуатльской цивилизации. Очень может быть, что это название толтек вовсе не принадлежит всему народу, и что «артисты» были просто из племени нахуа, так же, как и их преемники, ацтеки. Название Кольхуа. или «Предки», которое им также дают, служит доказательством в пользу этого этнического единства. Господство Тулы продолжалось вплоть до второй половины одиннадцатого века, т.е. до той эпохи, когда внутренния возмущения и внешния войны, наконец, вторжение чичимеков,—иначе говоря, варваров,—сопровождаемые голодом и эпидемическими болезнями, сломили энергию племени, которое до тех пор считалось одним из самых могущественных. В летописях говорится о миллионах жертв, унесенных всеми этими бичами человечества, действовавшими совместно: как бы то ни было, после этого в летописях не упоминается уже более о «толтеках», представители которых или рассеялись беглецами, смешавшись с окрестными народами, или же удалились на юг и основали там новые государства в Юкатане, Чиапасе и Гватемале.
Победители чичимеки, о многочисленных переселениях которых рассказывается и в легендах, перенесли центр нахуатльского владычества далее на юг, в бассейн собственно Анагуака, сначала на берега озера Ксалтокана, затем в окрестности озера Текскоко, недалеко от нынешней столицы мексиканских Соединенных Штатов. В конце концов резиденция была основана в «Городе Предков», Аколгуакане или Текскоко; но с 1325 года на острове, среди вод озера, стал возвышаться новый соперник—город Мексико-Тенохтитлан. Основатели его, ацтеки, народ племени нахуа, как их предшественники толтеки и чичимеки, «артисты» и «варвары»,—прибыли на Анагуакское плоскогорье в конце двенадцатого века, после того, как покинули, за сто двадцать пять лет перед тем, свою островную родину (которую географы ищут в разных местах), затем прожили несколько времени в мифической местности «Семи Пещер» и, до водворения своего в Анагуаке, обошли различные страны, в поисках «Обетованной земли». Легенда, повествующая об их исходе, выдает их за «изобретателей огня», т.е. выставляет их как людей изобретательных, соперничавших с толтеками в знании наук и искусств. Благодаря своему островному положению, дающему преимущества легкой обороны против всякого внезапного нападения, озерная столица быстро возростала и украсилась chinampas'aми, или плавучими садами, которые доставляли им жизненные припасы во время осады. Даже и тогда, когда столица разделилась на два враждебных города, старый Тенохтитлан и новый Тлателулко—демократический и торговый город,—она продолжала быстро разростаться вследствие наплыва иммигрантов, которые стекались со всех сторон искать убежища в этих укрепленных городах; наконец, когда, в 1431 г., вследствие внутренних войн и восстаний угнетаемых народов, окончательно рушилось могущество чичимеков, город Мексико унаследовал могущество, которым пользовался заозерный город Текскоко. В составившейся ассоциации, для завоевания и эксплоатации территорий, между тремя городами Мексико, Текскоко и Ткакопан—ныне Такуба—гегемония принадлежала Мексико.
Территория завоеваний быстро распространялась за пределы собственно Анагуака. Хроники той эпохи, в общем довольно согласные, несмотря на всё пристрастие летописцев различного происхождения,—рассказывают, как мексиканцы поработили себе окружающие народы, с одной стороны, чтобы увеличить свои богатства золотом, драгоценными камнями и выделанными перьями, с другой—чтобы питать жертвами алтари своих богов. На западе они не могли подчинить себе народны Мичоакана, а на северо-западе не переходили за границы «долины»; но на юге и на юго-востоке они спустились за Техуантепек, в Соконуско; наконец, на востоке, они завоевали всю страну до морского побережья, от устья Пануко до песчаной отмели Альварадо, оставив всё-таки на плоскогорье одну непокоренную нацию—тлакскаланов, которые, вместе с сотнею возмутившихся племен, облегчили завоевание Мексики испанцами. Чудеса и всякого рода бедствия, говорят историки, предвещали близкое падение ацтекского царства; когда Кортес и его тлакскаланские союзники явились под стенами Мексико, могущество его уже было поколеблено возмущением его собственных подданных. Тем не менее имя пышного города осталось за всею местностью, более того—за всею совокупностью стран, пространством своим далеко превосходящих владения Монтезумы, а имя мексиканцев, прежде применявшееся только к одной части ацтеков,—которые и сами составляли одну из многочисленных ветвей расы нахуа,—перешло к большой нации, состоящей из тринадцати миллионов душ.
Испанские завоеватели, подданные могущественного императора, личная воля которого была законом на всём пространстве его владений, который назначал губернаторов, установлял налоги, набирал солдат во всех своих провинциях, естественно, должны были и в Мексике видеть империю, похожую на ту, откуда они сами пришли; они воображали, что всякий авторитет исходит из императорской власти, и что эта власть правильно сохраняется в одной и той же династии в силу своего рода божественного права; они не понимали, что ацтеки, первоначально жившие родовыми общинами, не делившими почвы на частные владения, образовали затем военную демократию, состоявшую из единокровных групп, которые имели своих выборных «ораторов», т.е. главарей. Точно также, удивленные, что нашли в Новом Свете большой город, более обширный и пышный, чем их собственные столицы, они должны были преувеличить богатства Мексики и культуру её жителей; однако, достоверные документы, собранные относительно языка, наук и искусства передачи мыслей, относительно забот, прилагавшихся к развитию земледельческой культуры и правильному орошению страны, наконец, предметы, хранящиеся ныне в музеях, памятники, оставленные вблизи городов или в глуши лесов,—всё это, вместе взятое, доказывает, что мексиканская цивилизация собственными силами поднялась до уровня, гораздо более высокого, чем тот, на котором стоят варварские народы.
Язык ацтеков, сливавшийся, по всей вероятности, с языком толтеков и чичимеков, наречиями которых говорили и говорят ещё на юге, в Гватемале, Сальвадоре и Никарагуа, был господствующим идиомом на Мексиканской территории наших дней. Его употребляли почти повсюду на Анагуакском плоскогорье и по берегам залива до дельты р. Коатцакоалкос, а также и по всему побережью Тихого океана, от Калифорнийского до Техуантепекского залива. И в настоящее время на-ряду с испанским, можно повсеместно слышать также этот туземный язык; только в современных патуа встречается не больше одной трети слов литературного диалекта. Как культурный язык, ацтекское наречие сделалось оффициальным языком при дворе, при дипломатических сношениях, даже в торговле; как только завоевывалась какая-либо территория, язык победителей становился оффициальным, и жители обязаны были учиться ему. Ацтекское наречие—язык полисинтетический, в котором слова сочетаются, видоизменяясь согласно требованиям благозвучия, и который обладает необыкновенной пластичностью; по изяществу и гибкости он имеет мало себе равных. Все писатели, изучавшие этот язык, превозносят его достоинства. Богатство его в описательных терминах просто поразительное: в своих трудах по естественной истории Гернандец перечисляет до двух сот видов птиц и до 1.200 видов мексиканских растений, имеющих на ацтекском языке специальные названия. Наконец, язык этот чрезвычайно богат словами, выражающими отвлеченные понятия, и переводчики не испытывали никакого затруднения для передачи мексиканскими выражениями метафизических и религиозных терминов, встречающихся в Евангелии, Подражании Христу и других книгах духовного содержания. Лучшее, что литература ацтеков оставила нам, это—нравственные поучения, отличающиеся такой высотой чувства, которая не была превзойдена даже в Индии.
Замечательным признаком высокой цивилизации мексиканцев служит их знание астрономических явлений. Они описывали движения солнца, луны и некоторых планет, и возврат каждого года, каждой «новой травы» им был известен гораздо точнее, чем, наприм., оффициально в России, где календарь опаздывает на тринадцать дней. Мексиканцы, а также запотеки и мичоаканы, разделяли свой год на семнадцать месяцев, по двадцати дней в каждом, к которым прибавляли ещё пять добавочных дней, считавшихся зачастую зловещими. Но для того, чтобы условный год точнее совпадал с годом солнечным, к концу каждого цикла в пятьдесят два года прибавляли период в двадцать или тридцать дней, смотря по тому, сколько требовалось по вычислению. Так как система счисления у мексиканцев была двадцатеричная, то месяц, имевший двадцать дней, делился на четыре недели по пяти дней, при чём пятый день имел некоторую важность, как день праздничный и базарный. Год имел другое деление. Каждый тлалпилли, «узел» или «пучек», состоял из тринадцати лет, и четыре таких пучка, т.е. серия в пятьдесят два года, составляли цикл или ксиухмолпилли: в глазах мексиканцев это был главный период времени, и с этим делением они связывали мистические идеи о порядке как собственной жизни, так и жизни обществ. Нормальная продолжительность человеческой жизни у них исчерпывалась этим ксиухмолпилли, т.е. пятьюдесятью двумя годами: случалось, впрочем, что люди, по особой милости богов, выживали два таких периода, которые получали тогда название гуегуетилититли и означали «век или старость». По одному закону, который, впрочем, не всегда соблюдался, толтекские начальники должны были управлять непременно впродолжении одного цикла. Если начальник умирал прежде истечения этого срока, то власть переходила к совету старейшин, которые всё-таки правили под именем покойного начальника; если же выборный переживал этот цикл, то в определенный срок должен был сложить с себя власть и передать свои права преемнику, который в час, назначенный календарем, и принимал на себя обязанности правителя. У мексиканцев, как и у народов Старого Света, солнечному году предшествовал лунный, и потому их календарь религиозных обрядностей, верный традициям прошлого, устанавливался по движениям луны. То же самое мы видим в Европе, где великий праздник Пасхи, первоначально бывший праздником периодического обновления природы, всегда согласуется с лунным ритмом.
Письма в собственном смысле мексиканцы не изобрели, но они умели рассказывать свои летописи, чертить карты, «рисуя с натуры все реки и гавани», установить свою генеалогию, публиковать указы и законы, описывать ремесла и хозяйственные работы, наконец, передавать все свои идеи, даже отвлеченные,—посредством иероглифических фигур. Эти изображения, четыреугольной формы и с округленными углами, обыкновенно разрисовывались яркими красками на листьях папируса, сделанного из волокон магейи или анакагуита, «бумажного дерева» (cordiа boissieri), или же на коже, а также на полосах лощеного коленкора, переплетенных в виде веера в аматли или в книгу с деревянными крышками. Публичные монументы, а кое-где также и стены скал, особенно в западной Сиерра-Мадре, были тоже украшены иероглифами, высеченными на камне. Изучение этих документов показало, что мексиканцы в употреблении этих знаков перешли за фигурный или символический смысл, и во многих случаях уже употребляли их фонетически, составляя из них нечто вроде ребуса: так именно читались имена городов. С самого начала исторического периода, толтеки имели обширные библиотеки этих рукописных изображений; но ацтеки, завидуя, как говорят, славе своих предшественников, истребили эти документы. В свою очередь, и ацтеки сделались жертвой иконоборческого рвения их победителей, и большая часть сохранившихся манускриптов относится к концу XVI века, т.е. к той эпохе, когда духовенство, примиренное с остатками нахуатльской цивилизации, позволило окрещенным туземцам снова употреблять традиционные иероглифы. Манускрипты этой эпохи, следующей за завоеваниями, состоят в большинстве случаев из исповеданий веры, катехизизов, земельных матрикул и судебных дел.
Промышленность нахуа стояла на высокой степени развития, хотя они и не достигли ещё железного века: из металлов им были известны только золото, серебро, медь, олово и свинец. Мелкою разменною монетою служили тоненькия пластинки меди, а также бобы какао и много других мелких предметов, различных в каждой стране. Режущие орудия делались из сплава меди с оловом, который по крепости нисколько не отличался от стали, тогда как почти всё их оружие изготовлялось ещё из крепкого камня, особенно из обломков ицтли или обсидиана; из этого же минерала делались и ножи, употреблявшиеся жрецами при заклании человеческих жертв во время исполнения обряда вроде обрезания над детьми. Земледельческие орудия, походившие больше всего на европейский плуг, состояли из деревянной оправы, снабженной палками с медными наконечниками. Испанцы были поражены искусством мексиканцев гранильщиков, ювелиров, которые отличались особенно в имитации маленьких животных и насекомых: европейские ювелиры, говорят хроники, не были бы в состоянии соперничать в совершенстве работы со своими собратьями Нового Света; несомненно, что по крайней мере один способ утратился—способ выделывания фигурок из полого золота, состоящего из тонких листов без всякой спайки, и европейские мастера положительно не могут объяснить себе, каким образом изготовлялись эти художественные вещи, попадающиеся ещё иногда в музеях, в виде редких экземпляров. Кроме того, Мексика имела своих мукомолов, своих гончаров, своих бумажных фабрикантов. Из волокон различных растений семейства кактусов, пальм, хлопчатников изготовлялись различные материи, из которых некоторые отличались замечательной тонкостью. В красильном искусстве мексиканцы тоже слыли большими мастерами: они употребляли кошениль; наконец, они утилизировали много лекарственных трав, кору и красящие плоды, употребление которых утратилось со времени испанских завоеваний: в этом отношении мексиканская промышленность сделала шаг назад за последние четыре века. Один из триумфов нахуатльской промышленности был в употреблении перьев для орнаментации различных тканей, одежд, ковров и одеял. Этот род труда, сохранявшийся, не оскудевая, во многих семействах художников, в былое время считался одной из свободных профессий, наравне с ювелирным искусством, скульптурой, живописью, историей и поэзией: «Музыкальный совет», нечто вроде академии, основанный для поощрения художеств, принимал в свои члены также и перовщиков.
У нахуа процветала также и архитектура. Их невысокие дома, очень солидной постройки, состоявшие большею частью только из одного этажа, возводились на плоском фундаменте или на толстых сваях. Города их были правильной планировки: они перерезывались узкими улицами под прямыми углами и имели широкия площади вокруг храмов. Древние мексиканцы умели снабжать свои города водою в достаточном количестве посредством водопроводов и резервуаров; они строили набережные и плотины, проводили через ручьи шоссейные дороги, а через реки воздвигали легкие мосты, висевшие в воздухе подобно листьям лианы. В некоторых городах были укрепления, а в большой стене, в 10 километров, соединявшей два горных склона, чтобы запереть проход между Мексиканской империей и республикой Тлакскала, была пробита дорога дефилад, проведенная очень искусно и снабженная на вершине парапетом, за которым защитники могли держаться в безопасности. Но главными произведениями нахуатльского зодчества были храмы и пирамиды, такия же, как в Теотихуакане и в Чолуле: вместе с крепостями, это—единственные постройки, ещё уцелевшие в некоторых местах на поверхности земли; только продолжительные раскопки обнаружили кое-какие остатки частных жилищ, занимаемых древними мексиканцами. Религиозные памятники, как известно, были построены по плану, сходному с планом вавилонских храмов. Это были также пирамиды, состоявшие из прямоугольных параллелепипедов, наложенных друг на друга и кверху постепенно уменьшающихся; но, в общем, такия сооружения имели, в сравнении с высотой, гораздо более широкое основание, чем соответствующие им египетские и халдейские монументы. Некоторые из них отличались колоссальными размерами, что свидетельствует о дешевизне человеческого труда на Анагуакском плоскогорье: в окрестности мексиканских озер человеческая жизнь ценилась не выше, чем в долинах Нила, когда дело шло об удовлетворении тщеславия духовенства возведением колоссальных построек.
Впрочем, когда испанцы завоевали страну, цивилизация её уже приходила в упадок; это признавали и сами жители, вспоминая об эпохе владычества толтеков, как о времени процветания наук, искусств и промышленности. Замкнутые со всех сторон, не имея правильных сношений морем с островами, заносимые туда только случайностями бури или каким-либо другим непредвиденным образом, ацтеки не делали ни малейших попыток завязать торговые сношения с отдаленными народностями, так как они имели у себя самые разнообразные продукты всех трех поясов, которыми обменивались между собою, находя полное удовлетворение своих потребностей в этом замкнутом существовании; ничто не пробуждало их жизненных сил, и они постепенно отравлялись, подобно тому, как портится луг, когда питающая его влага не освежается притоком чистой воды. Правда, торговля была в большом почете, так что купеческие караваны могли свободно проходить по стране, даже во время войны; но путь их шел всегда по обычному маршруту между плоскогорьем и ярусами горного склона. Не оживляемая сношениями с иноземными странами, мексиканская цивилизация не могла почерпать новые элементы в самом народе, который традиционные формы жизни, становясь всё более и более тиранническими, постепенно лишили всякой инициативы. Непреклонный этикет регулировал всякия отношения между классами: общество, так сказать, совершенно застыло. Что касается публичного культа, то он сделался просто ужасным.
Вначале ацтекский культ был чист от всякой кровавой жертвы. Главный из богов, носящий по преимуществу имя Теотла, был Атонатиух, «Солнце Вод», лучи которого, согревая море, произвели из хаоса всё существующее. Сыном Солнца, восстановляющим каждый год весну, был Тлалок,—пассатный ветер, приносящий дожди, птица, прилетающая с моря, змея, сверкающая в виде молнии на небе, ползущая в трещинах почвы, символизируя текучия воды. В эпоху, когда ацтеки основали Тенохтитлан, сохранялась ещё память о милосердной религии, когда молящиеся приносили «Солнцу-Отцу», «Луне-Матери», «Земле-Сестре», богу ветра только зерна и плоды, чтобы снискать у богов благословение на предстоящую жатву; надеялись даже на восстановление в будущем золотом веке этих мирных церемоний, потому что с ними связывали пришествие второго Тлалока, Кветцакоатла, или «Оперенной Змеи», приходящей с востока с восточным ветром и снова возвращающейся туда. Многие побежденные нации, как напр. тотонаки, жаловались на то, что им приходится поставлять мексиканским богам человеческие жертвы, тогда как их собственное божество, «мать людей», требовало только цветов и семян; но если жрецы храма в Текскоко, который Нецахуалкойотль соорудил в честь «неведомого бога», ограничивались воскурением перед алтарем фимиама, то в общем религия ацтеков перешла в кровавый культ, благодаря войнам, которые ввели обыкновение приносить в жертву богам сначала пленных, а потом без разбору и верующих из племени нахуа; культ этот не удовлетворялся уже скромными символами жизни, олицетворяемыми первыми дарами земли, а требовал, чтобы самая жизнь приносилась на алтари богов. Даже в том случае, когда жертва состояла из зерен, их обыкновенно перемалывали в муку, которую смешивали с кровью детей и девушек; из праха отцов приготовляли тесто, смешивая его с телом сыновей.
Чтобы умилостивить гнев злых богов, чтоб предотвратить бедствия, уготовлявшиеся для грешников в неведомом мире, мексиканцы прибегали к жертвам, как некогда народы всякой другой расы, арийцы, семиты или негры; но весьма вероятно, что их кровавые обряды по своей жестокости далеко превосходили культы всех других народов, даже дагомейцев. Наиболее исступленные терзали самих себя, как индийские факиры или алжирские айссауа: они рвали себе тело иглами магейи, постились по целым дням и лишали себя подкрепляющего сна, доходя до сумасшествия. Один остроумный бенедиктинец, Камилло-де-Монсеррате объяснял происхождение в говоре мексиканцев мягких звуков тль, этль, столь странно звучащих в наших ушах, обыкновением мексиканцев прокалывать себе язык шипами кактуса во время их религиозного исступления: это порождало нечто вроде лепетания, сделавшагося наследственным в позднейших поколениях. Но умилостивить богов старались в особенности посредством представителей: грехи свои искупали принесением в жертву других людей. В Старом Свете, богатом животными всякого рода, в жертву богам обыкновенно приносилась кровь животных; на мексиканских же плоскогорьях некого было мучить и закалывать в честь завистливых божеств, кроме людей; жрецы вырывали из теплой ещё груди сердце человека и простирали его к небу в жертву невидимым божествам. На престол Тлалока приносились грудные младенцы или дети, которых запугивали до смерти, и которых вельможи съедали потом за священной трапезой. На кладбище Тененепанко, которое Шарней открыл на северных склонах Попокатепетля, на высоте 4.000 метров над уровнем моря, нашли только, но зато в громадном количестве, скелеты одних детей: это были, по всей вероятности, жертвы, принесенные некогда Тлалоку, богу высоких вершин, откуда низвергаются ветры и облака.
Во время больших церемоний проливалось столько крови, что ею наполнялись глубокие рвы, вырытые вокруг теокалли: в конце ХV-го века, во время освящения в Мексико храма бога войны Хуитцилопутцли, начатого королем Тицоком, его преемник, король Ахуицотль, приказал зарезать около 80.000 пленников; но что бы ни говорили летописи, Шарней доказал, что это избиение имело место не в один раз, а во время нескольких последовательных церемоний. Всякий государь, вступая на престол, должен был начать свое царствование охотой на человека, чтобы наполнить все костники,—священные кладовые, где хранились кости мертвых; каждый из восемнадцати месяцев года должен был быть освящен подобною резнею. Оттого были установлены «священные войны» по добровольному соглашению между различными государствами, с целью доставить жрецам необходимое количество жертв. При постройке каждого нового храма фундамент его омывался кровью пленников, смешанной с приношениями драгоценных металлов и жемчуга, и с семенами всевозможных растений. Эти монументы, обагренные почерневшею кровью, наполненные свежим или сгнившим, или обгорелым мясом, представляли ужасное зрелище; у некоторых входная дверь была устроена в виде пасти, где черепа целыми сотнями, даже тысячами висели на челюстях чудовища. Сбоку возвышались целые пирамиды, сложенные каждая более чем из ста тысяч человеческих черепов. Одним из годовых праздников был праздник «сдирания кожи», и жрецы обходили тогда кварталы города, одетые в кожу жертв, обагренные свежей кровью. Но чем ожесточеннее шла резня, тем ненасытнее становились боги, и несчастное человечество искало всё более и более благородных жертв, чтобы кровь их могла наконец умилостивить властителей его судьбы. В христианской религии, Сын Божий, второе лицо Св. Троицы, искупил грехи рода человеческого своими крестными страданиями; но по крайней мере распявшие Его не ведали величия их жертвы; мексиканцы же, наоборот, нарочно создавали себе богов, чтобы приносить их в жертву более могущественным божествам. Когда умирала какая-нибудь особа, то жрец, который сопровождал покойника до могилы, одевал на себя маску бога и этим олицетворял самое божество. В дни больших национальных празднеств, богам недостаточно было жертвы в лице королевского сына:—им нужен был сын бога; с этой целью мексиканцы воспитывали молодых людей, обреченных на такую жертву, в божеском достоинстве, и перед жертвоприношением составляли торжественные процессии, во время которых толпа следовала за избранником, падая ниц перед ним, как перед божеством. Затем, после жертвоприношения, считалось за особенное блаженство вкусить священного тела жертвы, и те, которые удостоивались этой чести «вкусить бога», как это выражало самое название пиршества, воспринимали в себя таким образом частицу божественного существа и считали себя сопричастными с природой богов: такова была страшная форма, которую приняла теофагия в Мексике.
Подобные религиозные обычаи, естественно, должны были дополняться жестоким законодательством, а между тем народ, повидимому, был очень добродушный, кроткий, обладавший нежным семейным чувством: «Мой дорогой сын, мое сокровище, мое перышко прекрасное!»—такими словами мать ласкала своего ребенка. По Икстликсочитлю, кража вещи, ценность которой превышала стоимость семи колосьев маиса, каралась смертною казнью. Для целых населений насильственная смерть казалась более вероятной, чем естественная. Понятно уныние, которое должно было овладеть этим несчастным народом, к которому благосклонность богов, казалось, всё больше и больше уменьшалась, по мере того как возрастало количество приносимых жертв. Император Нецахуалкойотль, властитель Текскоко, венценосный поэт, который поставил свое царство на ставку в три индюка, чтобы показать, как мало он дорожит своею властью, выразил лишь общее настроение, когда нарисовал картину «близкого будущего, когда явится мрачный рок, великий разрушитель»! Даже страшное испанское завоевание, сопровождавшееся убийствами, разными бедствиями, голодовками и окончившееся порабощением, было для анагуакских народов большим счастьем; оно вырвало их из безвыходной фатальности и ввело, через очень суровую школу, в новый мир человеческой солидарности.
Эта эра преобразования началась ужасным образом для населения Анагуакского плоскогорья. Завоеватели-испанцы творили в Мексике то же самое, что и на Антильских островах: они убивали тех из туземцев, которые оказывали им сопротивление, а остававшихся в живых беспощадно обращали в рабство. «Долгий опыт»,—говорит Пьер Мартир Ангьера,—«доказал необходимость отнятия у этих людей свободы и отдания их во власть руководителей и покровителей». Благодаря этим «протекторам», провинции были почти совсем обезлюднены, менее, чем в одно поколение. Осада города Мексико, «где людей было так же много, как звезд на небе и песчинок на дне морском», стоила жизни, говорят, 150.000 человек. То же самое, по словам Пиментеля, произошло и в провинции Новая Галисия (ныне штат Жалиско), где индейское население в 450.000 душ сократилось до 12.600. Правда, что быстроте победоносного шествия испанцев и покорению страны много содействовала полная апатия со стороны обессиленного народа. Побежденная толпа, которую их прежние властители совершенно истощили всевозможными угнетениями и тяжелыми работами, не оказывала ни малейшего сопротивления этой смене тиранов: напротив, она охотнее преклонялась перед полубогами, вооруженными громом, чем перед людьми своей собственной расы.
Перемена религии, по крайней мере наружная, совершившаяся, так сказать, одновременно с завоеванием, произошла тоже без малейшего затруднения. Когда францисканские монахи, вслед за которыми явились доминиканцы и августинцы, пришли предлагать мексиканскому населению крещение, «смывающее грехи», церемония которого очень мало отличалась от подобного же очистительного обряда в ацтекском культе, то поразительный успех их пропаганды следует приписать престижу победителей и поддержке со стороны светской власти; очень может быть, что побудительной причиной в данном случае была также надежда на избавление от тех непомерных тягот, которые взваливала на них их религия. Торибио-де-Бенавенте рассказывает, что в первые пятнадцать лет, следовавшие за завоеванием Мексики, было окрещено 9 миллионов индейцев; случалось, что к священнику разом являлась толпа в 200 туземцев, которые падали пред ним на колени, умоляя о крещении: так велико было число претендентов на обращение в христианство, «жаждавших крещения», что крестившие не успевали совершать предписанных обрядов и ограничивались помазанием новообращенных своей слюной. Не хватало также и имен святых, предлагаемых календарем, так что индейцев делили по группам, и каждая из них получала общее имя. Подобный же пример находим в истории Литвы: в 1387 году, Владислав Ягелло, князь литовский, таким же коллективным способом крестил свой народ.
Впрочем, если не считать кровавых жертвоприношений, различие между внешними формами двух религий казалось вначале индейцам не очень большим, и они в одно и то же время могли принадлежать и к тому, и к другому культу. От них потребовали низвержения идолов и замены их статуей Богоматери с Предвечным Младенцем на руках: кацики весьма охотно водружали эти статуи в своих прежних храмах, на тех же местах, где недавно ещё красовались их идолы, и с тем же рвением поклонялись статуе Теклечигваты или «Великой Девы», как и своим прежним богам; но Распятия нигде не воздвигали, по словам доминиканца Ремезаля, «потому что испанцы, выдавая себя за бессмертных, не хотели показать индейцам, что их Бог мог умереть». Монах Франческо из Болоньи рассказывает, как целые племена индейцев приходили к миссионерам просить у них клобуки, которые они набивали соломой или паклей и ставили на алтарях в храмах, в ожидании своего окончательного обращения. Массы индейцев и после своего крещения не оставляли своих прежних обрядов, и долго ещё продолжали справлять свои языческие мистерии в чаще лесов. По свидетельству того же Франческо из Болоньи, туземцы часто сооружали часовню и водружали в ней крест, как раз над тем местом, где они скрывали изображение их свергнутого божества; преклоняясь наружно перед крестом, они обращали мысленно свое коленопреклонение и молитвы к своему прежнему идолу. Мало-по-малу, в силу привычки, два культа слились, так что когда современному индейцу случается откопать древних идолов, он с полным убеждением называет их santos antiguos или «древними святыми». Те же самые благочестивые люди, которые усердно посещают церкви и с благоговением прикладываются к мощам святых, тайком украшают цветами изображения старых богов и приносят в лесах жертвы из голубей. Кроме Пресвятой Девы Марии и Иисуса Христа, которых индейцы называют «Богами церкви», они имеют своих домашних богов, своих фетишей тепитоту, или «малюток», вроде пенатов у древних ацтеков.
Но обращение туземцев в христианство и полученный ими вместе с крещением титул духовных братьев «христиан», т.е. испанцев, не дали им полного равенства с победителями. Эти последние смотрели сначала на обращенных как на существа низшие, полезные в особенности в мертвом виде, потому что их жир употреблялся для перевязывания ран у людей и лошадей. С туземцем говорили не иначе, как с тростью в руке, даже во времена Берналя Диаца между белыми сложилась новая поговорка: «Donde nace el Indio nace el bejuco!», которую можно перевести таким образом: «рядом с индейцем всегда растет тростник!» Ещё в недавнюю эпоху поэт Гальван мог воскликнуть: «Я индеец, т.е. червь, притаившийся в траве: всякая рука избегает меня, а всякая нога раздавливает». Оттого сыны ацтеков не раз сожалели о прежнем порядке вещей. Недаром старики одного индейского народца обращались с таким вопросом к епископу Зумарраге: «Скажи, отчего прежде, во времена варварства и уничижения, мы были счастливее, чем теперь, после нашего обращения в вашу веру?» Когда у индейца рождался сын, отец приветствовал его появление на свет следующими печальными словами: «Ты родился для страданий! Страдай же, мое дитя!»
Период, следовавший непосредственно за завоеванием Мексики, был самый ужасный для туземного населения: Бартоломе де-лас Казас метко охарактеризовал его, назвав «Разрушением Индии!». Сначала появились повальные болезни,—неизбежное зло, возникающее почти всегда в тех случаях, когда народы, жившие до тех пор совершенно изолированно, приходят в соприкосновение с чужестранцами; бич этот произвел почти полное опустошение в некоторых частях страны. Первая оспенная эпидемия, которую, как говорят, занес в Мексику негр из экспедиции Нарваеца, и которая поразила, между прочим, и Куитлахуацина, преемника Монтезумы, была более смертоносна, чем испанское оружие; но ещё более гибельною была, в 1576 г., болезнь матлацахуатль,—может быть, тоже оспа, которая, по словам Торквемады, похитила около 2-х миллионов жителей в епархиях Мексико, Мичоакана, Пуэблы и Оаксаки. В течение двух сот семидесяти пяти лет Мексика перенесла последовательно семнадцать моровых язв, при чём испанцы не подвергались заразе. По свидетельству миссионеров, самая раса казалась физически одряхлевшей, как бы обреченной на вымирание: даже грудные младенцы из поколения в поколение становились всё слабее и слабее. Те, которых щадила болезнь, погибали от непосильной работы, которую их заставляли исполнять. Защищенные «законами Индии» от рабства в собственном смысле слова, они тем не менее целыми десятками тысяч, вместе с поместьями, раздавались либо обратившим их в христианскую религию монахам, либо крупным концессионерам, а ответственность господ за жестокое обращение со своими крепостными была совершенно призрачная. К тому же законы и не соблюдались, так что, наприм., провинция Пануко была почти совершенно обезлюднена собственным губернатором, Нуньо де-Гусманом, который продавал торговцам с Антильских островов мужчин и женщин, предварительно заклеймив их каленым железом. Во времена ацтеков недостаток вьючного скота пополняли пленными и людьми непривилегированных сословий, которые обращались таким образом в тламемесов или «вьючных животных» и служили для перевозки съестных припасов и товаров: это ремесло, введенное ацтекскими общинами, практиковалось и в христианской Мексике, с тою разницею, что теперь народ должен был работать не для ацтеков, а для испанских повелителей, которые зачастую нарушали постановление вице-короля Мендозы, назначившего предельный вес ноши для человека в 2 арробы (23 килограмма). Помещики, менее мексиканцев знакомые с условиями климата, часто посылали толпы носильщиков в поясы, температура которых была смертельна для туземцев: тламемесы, спускавшиеся с плоскогорий, тысячами гибли в жарких землях, тогда как другие тысячи носильщиков, вдруг попавших на снежные возвышенности, погибали от непривычной для них стужи. Жажда золота, вызвавшая столько злодейств со стороны Кортеса и его товарищей, окончательно отдала народ во власть золотоискателям. Хорошо ещё, что первые победители были слишком невежественны для того, чтобы открыть рудные месторождения, которые впоследствии доставили столько богатств всему свету.
Но в то время, как индейское племя быстро приходило в упадок и даже в некоторых округах совершенно исчезло, возникла новая раса, которая приобретала всё большее и большее значение: это были метисы. Победители, пришедшие в страну без женщин, вынуждены были взять себе жен из среды индиянок; первый показал этот пример Кортес, и известно, какую помощь и поддержку оказала ему донна Марина или Малитцина в тяжелые дни испытаний. Все капитаны и солдаты его армии получили в награду жен: каждый вождь, прося пощады или заключая союз, скреплял свой договор брачным союзом между новыми пришельцами и женщинами из своего семейства или из дома родственников; каждое племя, приходя просить мира, приводило с собой женщин, чтобы предложить победителям. После завоевания, солдаты и купцы, которых привлекала в Новый Свет молва о несметных сокровищах Мексики, редко являлись сюда в сопровождении испанок, и несмотря на декреты, объявлявшие, что белые, пришедшие в страну без жен или вообще без женщин с Полуострова, лишались права приобретать землю, большая часть брачных союзов всё-таки заключалась с местными женщинами; таким образом численность метисов возрастала очень быстро и скоро превзошла даже численность испанцев.
В обыкновенной речи это название «метисы» обозначает скорее класс людей, чем их происхождение, и его применяют исключительно к пролетариям, принадлежащим к индейским племенам; но принимая это слово в его истинном смысле, можно сказать, что метисы в настоящее время составляют четыре пятых всего населения, так как даже «дикие» индейцы и те уже слегка смешанной крови, а белые, считающие себя «чистокровными», не прочь, при случае, похвастаться своим происхождением от древних королей и императоров этой страны. Примером могут служить три рода, происходящие от Монтезумы, письменные документы которых хранятся в Мексике и в Испании. Что касается африканского элемента, то он не получил никакого значения в Мексике, несмотря на то, что негры были привезены сюда с первых же лет завоевания страны, но вследствие восстания, «две дюжины их четвертовали», и испанским помещикам было запрещено покупать их для замены ими индейцев; к тому же и климат холодных областей плоскогорья оказался слишком неблагоприятным для этой расы; негров можно встретить только в приморских городах, куда они приезжают в большинстве случаев с острова Кубы или Ямайки. Общее число негров и цветных людей в Мексике определяют в 70.000.
Можно сказать, что в течение трех веков колониального режима в Мексике, между падением Тенохтитлана и провозглашением мексиканской независимости, главным фактом национальной истории было это постепенное образование смешанной расы, в одно и то же время нахуатльской и иберийской, предназначенной рано или поздно образовать главную массу нации. Правда, испанцы, составляя высшую касту общества, не переставали гордо держаться особняком: они одни имели право называться gente de razon или «разумными людьми»; но они сами были разделены. Испанцы, родившиеся на Полуострове, всегда были назначаемы на доходные места, и правительство предоставляло им власть и почет; «креолов», напротив, как бы ни была чиста их кровь, как бы ни были велики их заслуги, держали в стороне; во многих монастырях отказывались даже принимать их в монахи. Казалось, что самым фактом своего рождения в Новом Свете они почти переставали быть испанцами, чтобы стать мятежниками: их награждали презрительными кличками и всячески оскорбляли; зато и креолы платили испанцам глубокою ненавистью, называя их оскорбительным именем гачупинесов,—слово нахуатльского происхождения, означающее «людей со шпорами»; обыкновенно инсургенты встречали «кастильцев» военным криком: «Mueran los Gachupines!».
Индейцы в собственном смысле слова, дикие или mansos, т.е. «прирученные», также считались «людьми второго сорта», чем-то средним между человеком и животным; только в очень редких случаях, например, при каких-нибудь особенных подвигах храбрости или самопожертвования, в индейце признавали своего ближнего, и тогда возводили его в ранг hombre blanco, или «белого человека», как будто у краснокожого невозможны были никакие высокие качества. В Мексике сложилась даже поговорка, что никогда индейцу не править страной, пока там будет оставаться хоть один погонщик мулов из Ла-Манчи или чеботарь из Кастилии. По крайней мере это отсутствие «разума», которым попрекали индейцев, оказало им большую услугу, впрочем, только в половине ХVIII-го века: оно избавило их от пыток инквизиции; на них смотрели как на людей невменяемых, и потому их ересь или возвращение к религии предков не считались поступком, достойным возбудить гнев инквизиторов. Однако, эти последние не бездействовали: введенный в Мексико с 1571 года, грозный суд, три года спустя, уже начал свои ауто-да-фе сожжением пяти человек. Даже индейцы, хотя обращенные в веру своих победителей, обыкновенно отвергали название cristianos, как принадлежащее одним только испанцам: они не принимали другого наименования, кроме наименования indios. Надо заметить, что переходы между испанцами и метисами, между метисами и «прирученными» индейцами, гораздо незаметнее вокруг Мексико, чем в северных областях, где жители рассеяны на обширном пространстве. Там деление между расами выражено более резко: белые и краснокожие там менее смешались. Ещё в недавнюю эпоху между этими двумя враждебными элементами народонаселения шла упорная борьба, сопровождавшаяся резней с той и с другой стороны.
Торговый режим, которому Мексика была подчинена во время владычества испанцев, так сказать, держал под запретом Новую Испанию и скрывал от глаз света те перемены, которые там совершились со времени завоевания. Этот режим сводился на крайнюю монополию: в глазах «его католического величества», ацтекское население существовало только для того, чтобы обогащать государственную казну и откупщиков; но торговые откупа и постоянный таможенный контроль, совместно с угнетением и обеднением туземного народа, имели следствием упадок торгового обмена; всякое нарушение фискальных законов подвергалось строгому наказанию и зачастую влекло за собою смерть. Под страхом смертной казни были запрещены всякия сношения с иностранцами; даже при несчастиях кораблекрушения потерпевшие сажались в тюрьму, иногда же казнились смертью, из опасения, чтобы они не установили торговых сношений с туземцами; дороги, направлявшиеся к морю, были систематически заброшены, и на Мексиканском побережье царило запустение, так что заведомо для испанцев, предупрежденных соседними индейцами, английский адмирал и корсар Джорж Ансон мог провести свой флот в порт Сигвантанео (Зегуатанехо), между двумя неприятельскими гарнизонами Закатулы и Акапулко, и там терпеливо выжидать выхода драгоценного галиона, который должен был отвезти в Маниллу грузы слитков металла. Дошло до того, что флот, предназначенный к отплытию в Испанию, выпускался из порта Вера-Круц всего раз в три года, и считалось государственным преступлением приставать в других портах, кроме Севильи или Кадикса. Изыскание ртутных залежей было запрещено из боязни, чтобы от этого не потерпела монополия Алмаденских рудников. До 1803 г. мексиканцам возбранялось возделывание винограда; утверждают, что революция, вспыхнувшая по инициативе Гидальго в округе Долорес, была вызвана тем, что одного приходского священника, любителя всяких новшеств, обязали уничтожить разведенный им виноградник. Культура оливковых деревьев также была запрещена, как и многих других растений, продукты которых могли заменить привозные из Испании, откуда эти товары доставлялись в самом ограниченном количестве, для того, чтобы цена на них держалась по возможности самая высокая. Одно время не разрешалась даже фабрикация пульке, местного напитка, приготовлявшагося из магейи, чтобы не подорвать торговли каталонскою водкою. Точно также были оффициально отменены некоторые ремесла, как могущие нанести ущерб национальной промышленности Пиренейского полуострова или, вернее сказать, частным интересам некоторых спекуляторов. Ещё в 1819 г., т.е. когда Испания уже утратила половину своей обширной колониальной империи, было издано правительственное постановление о воспрещении «под какими бы то ни было предлогами допускать иностранные суда в порт Вера-Круц».
Понятно, что подобный режим должен был рано или поздно привести или к окончательному разорению колонии, или к революции. Когда суверенная держава, сама вовлеченная в войну за независимость против иноземного нашествия, вынуждена была бросить свои заморские владения на произвол судьбы, изменение политического равновесия стало неизбежным. Высшая каста—каста испанцев, уроженцев Иберийского полуострова—не имела уже даже необходимой внутренней связи, для того, чтобы преследовать какую-либо определенную цель в своей политике сопротивления; она не знала, к какой партии ей следует примкнуть в этой борьбе Новой Испании, и, можно сказать, что первым событием мексиканской революции было заточение в тюрьму, в 1808 г., вице-короля, испанца Иттуригарайя, другими испанцами, членами Присутствия Великого Совета. С своей стороны, креолы, которые, впрочем, не все относились неприязненно к старому порядку вещей, и из которых многие дали соблазнить себя титулами, привилегиями или деньгами, сильно расходились между собой по стремлениям и идеалу. Более смелые мечтали о независимости, тогда как большинство домогалось только участия в управлении своей страной и прекращения неограниченной монополии купцов Кадикса. Что касается глубоких масс индейского народа, то их мало интересовала форма правления; всё, чего они желали, это—владения землей, немножко воздуха в их печальной жизни, немножко воли. Во время испанского владычества, они никогда не покушались на возмущение, несмотря на то, что впродолжении двухсот лет после завоевания, военные силы Мексики заключались только в охранной страже вице-короля, так-называемых «Зеленых», получивших это название по зеленым обшлагам их мундиров, и численность их никогда не превышала 6.000 пехотинцев и конницы. Тем не менее, у индейцев тоже проявлялся смутный инстинкт к политической независимости, доказательством чему служит распространенная между ними легенда относительно короля Монтезумы, с именем которого их познакомили, очевидно, испанцы, но к которому они привязались с необыкновенным увлечением: для своего боевого знамени они взяли его цвета—голубой и белый. Ему приписывают всякий древний памятник в развалинах, и говорят, что это новый Квецалкоатль, который спит в какой-нибудь пещере, в ожидании великого дня пробуждения своего народа. Известно, с каким пылом туземцы дрались в начале революции, в бреду ожидаемого триумфа: вооруженные только пращами, палками и ножами, они устремлялись на полки хорошо вооруженного, дисциплинированного войска, и с диким фанатизмом бросались на пушки, стараясь заткнуть их жерла своими лохмотьями и соломенными шляпами.
Так велика была путаница понятий и партий, происходившая от всеобщего невежества и долгого порабощения населений, что мексиканская революция началась в Долоресе восстанием индейских фанатиков «во имя святой религии и милостивого короля Фердинанда VII». С другой стороны, первое поражение инсургентам нанес отряд креолов, предводительствуемый также креолом. Два года спустя после первого столкновения, в 1813 г., была в первый раз провозглашена независимость конгрессом, перебегавшим с одной горы на другую. Но этот клич свободы показался богохульством тем, кто привык к порабощению, и умеренные поспешили принести повинную; ни один индеец отдаленных провинций даже и не помышлял о возмущении; театром войны была исключительно центральная часть страны, где народонаселение более скучено, чем в других местах. Инсургенты уже не составляли правильного войска, сократившись до простых банд; почти все знаменитые полководцы были расстреляны или попрятались в лесах и болотах; всё казалось потерянным, когда вдруг в 1817 г., один двадцативосьмилетний испанец, по имени Мина, уже перед тем храбро сражавшийся за свободу Испании, самоотверженно отдал себя на борьбу за независимость Мексики, подняв оружие против своих же соотечественников. Ему удалось одержать несколько побед, но и он, в свою очередь, погиб: остаток разбойничества—вот к чему сводилась тогда эта борьба за независимость, с таким шумом начатая в 1811 г. священником Гидальго и его словно выросшим из земли войском. И, однако, именно в то время, когда, в 1820 г., вице-король Аподака окончательно объявил, что отвечает за порядок, когда испанские силы торжествовали, разгоняя последние отряды инсургентов, прежний режим рушился, так сказать, сам-собою, под гнетом своей собственной тяжести. Достаточно было измены честолюбивого полковника Итурбиде, который «в силу недостойного выбора судьбы из изменников попал в триумфаторы». С восторгом приняв «план Игуалы», т.е. проект новой конституции, составленный в этом городе, нация тотчас же потребовала полной и безусловной независимости мексиканского народа, хотя бы под формой монархического правления. Новый порядок вещей был сочувственно принят на всём пространстве Мексики, и сам вице-король открыл ворота столицы. Это было в 1821 году, а два года спустя была, наконец, провозглашена республика.
Самое название гвадалупосов, данное инсургентам в отличие от гачупиносов—испанцев служит доказательством того влияния, какое имело духовенство на массу мексиканского населения: в толпе восставших индейцев видели только набожных пилигримов, навербованных во имя Гвадалупской Богоматери, культ которой индейцы смешивали с культом Тоци или Тонацины, «Нашей Матери» ацтеков. Но духовенство, подобно другим белым, делилось по своему происхождению, по связям, по своему имущественному положению. Первый призыв к восстанию был сделан священником Гидальго, креолом, в жилах которого текла частица индейской крови; другой священник, Морелос, был главным героем со стороны инсургентов; даже одна монахиня, по имени Мария Квитана, покинула стены монастыря, чтобы принять участие в сражении; но некоторые епископы и суды инквизиции провозгласили, во имя папы, отлучение от церкви мятежников, и тогда-то во славу церкви, в 1814 г., Итурбиде, состоявший тогда на испанской службе, расстрелял многих отлученных в самый день страстной пятницы. Духовенство, следовательно, не могло способствовать объединению убеждений в мексиканском народе, что только и обеспечивает внутренний мир. С другой стороны, политическая революция нисколько не улучшила доли индейских земледельцев, так как она ни в чём не изменила порядок землевладения; как и прежде, территория была разделена между крупными собственниками, патронат которых распространялся на сотни и тысячи крестьян. Правда, что аграрный переворот, казалось, начинался в первый год восстания, когда поместья испанцев секвестровались именем нации, и индейцы свободно водворялись на них; но белые, также входившие в состав армии инсургентов, спешили положить конец этим конфискациям, которые имели бы чрезвычайно важные последствия, и элементы социальной борьбы остались те же, что и прежде: ненависть между классами продолжала существовать по-прежнему.
Это большое социальное неравенство, которое, впрочем, почти сливается с расовым антагонизмом, достаточно объясняет то постоянное брожение, которое волновало Мексику впродолжении полу-века после провозглашения независимости; страна безуспешно искала нового экономического равновесия. По какому-то странному параллелизму, гражданская война в Мексике соответствовала такой же войне в Испании и её прежних колониях; революции и контр-революции отдавались эхом с той и с другой стороны океана, как-будто общая жизнь ещё соединяла разрозненные части бывшей империи. Это объясняется тем, что метрополия и её прежния владения одинаково пребывали в застое впродолжении трехсот лет: с одной стороны, исследование и завоевание Нового Света истощили Испанию и сделали её паразитом, живущим на счет худо нажитых сокровищ; с другой—работа приспособления к новой цивилизации поглощала все силы колоний до времен общей революции.
Установить национальное единство в Мексике тем труднее, что значительная часть индейцев соединяется с цивилизованным населением ещё только по оффициальным актам. Все туземцы, сгруппированные в племена, живущие особняком, в отдаленных провинциях, говорящие на своих древних языках и придерживающиеся своих старых обычаев, ещё не могут быть причислены к мексиканскому народу; впрочем, год-от-году они всё более ассимилируются, благодаря прокладываемым через их территорию дорогам и основываемым там городам, различным промышленным заведениям и школам.
Даже наиболее удаленные от центра мексиканской цивилизации, т.е. индейцы Калифорнии, и те уже научились говорить по-испански, а те из них, которые живут в соседстве миссий и рудников, нисколько не отличаются от других «прирученных» индейцев, mansos. Впрочем, численность их весьма незначительна, не достигает даже трех тысяч, и племя перику, о котором ещё недавно упоминалось, как о жителях самой южной оконечности полуострова, совершенно исчезло. Два существующих ещё народца, кочими и гуайякура, из которых первые живут на севере, а вторые в центральных областях полуострова, родственны аризонскому племени юма; подобно этому народу, они населяли северные равнины, занятые теперь кокопами: их постепенно оттеснили от Колорадо. Кочими и гуайякура более всех прочих индейцев кочуют с места на место: они по крайней мере сто раз в году меняют свое местопребывание. Ночь они проводят под открытым небом, защищаясь лишь от ветра в низком кустарнике или за грудами камней: впрочем, иногда они выстраивают нечто вроде землянок для своих больных. В былое время кочими считали за стыд носить какую бы то ни было одежду, но всегда украшали себя ожерельями, кольцами, браслетами и головными уборами из кожи, тростника или перьев. Для битвы или для праздника мужчины разрисовывали себе тело яркими красками, а чтобы защитить своих детей от непогоды, матери обмазывали их толстым слоем угля, разведенного в моче. Одним из излюбленных оружий кочими была праща. Главная их пища состоит из сердцевины кактуса питахайя, но они поедают также всевозможных насекомых, червой и гусениц, змей и ящериц, и даже не брезгают падалью; наконец, многие авторы рассказывают об одной отвратительной привычке этого народа, именно: они привязывают на веревке большой кусок мяса, который поочередно каждый из собравшихся на трапезу жует, полупроглатывает и снова отрыгает, чтобы передать другому; тот проделывает то же самое и так до последнего гостя, который окончательно съедает всю эту массу, почти уже переваренную. Нет никакого другого народа, за исключением разве жителей Океании, где бы сифилис производил столько опустошений, как среди калифорнийцев. Этот бич и болезни, сопряженные с ним, почти совсем истребили эти племена. Кочими и другие калифорнийские племена принадлежали к этнической группе нахуа, т.е. к ацтекам и их соплеменникам: это доказывают как внешний вид их, так и наречие.
Почти все индейцы, населяющие северо-западные области Мексики, от границы Аризоны до гор, господствующих над рио-Лерма, принадлежат к той же семье племен, имеющей по языку своему много общего с ацтеками: их называют обыкновенно по имени племен пима и опата, двух их самых могущественных народцев; северная часть Соноры даже известна под именем, ныне уже неверным, Пимерии, или «страны пимов». Условная линия, разделяющая территории двух республик—американской и мексиканской, не составляет этнологической границы, и как раз на севере этой пограничной линии пимы и родственные им папагосы представлены в наибольшем числе. Что касается опатов, которых насчитывают приблизительно 35.000, то они живут преимущественно в Сиерра-Мадре, в высоких долинах рио-Соноры и рио-Якуи: это земледельческие населения, наполовину уже объиспанившиеся; в народных войнах они всегда становятся в ряды белых; мексиканские писатели прославляют их мужество, крайнюю воздержность и их постоянство, за что дали им название «американских спартанцев». Якуи и майо, живущие на берегу Калифорнийского залива, в почти пустынных областях, орошаемых реками одинакового с ними названия, отличаются такой же храбростью, как и опаты, но они не отдавали её в услужение белым и часто возмущались. В 1825 году, после провозглашения мексиканской независимости, они провозгласили также и свою независимость, и объявили себя свободными от всяких податей; с этого времени их территория стала трудно доступной для иностранцев. Однако, якуи и майо, соединяемые иногда под именем кахитов, по языку, которым они говорят, довольно малочисленны: общее число их, вероятно, не превышает 20.000. Несмотря на войны, которые им приходилось вести против белых, они по природе миролюбивы и очень энергичны в работе. Подобно алжирским кабилам, их молодежь каждый год целыми толпами отправляется в отхожий промысел, на фермы в Сонору или Синалоа, или же прямо в города, где они служат носильщиками или домашнею прислугою. Но и вдали от родины они всей душой тяготеют к своим родным долинам, куда и наезжают ежегодно, если судьба не занесет их слишком далеко. У них, говорят, очень развиты музыкальные способности; подобно венгерским цыганам, они, слушая деревенских гудочников, выучиваются играть по слуху на скрипке, на гитаре, на арфе, и под их музыку поселяне с увлечением пляшут в праздничные дни.
Нация Сери, на острове Тибурон и на соседнем берегу материка, составляет, повидимому, особую подрасу, вместе с некоторыми другими группами рассеянных семейств, известных под различными названиями: Ороско-и-Берра уподобляет их караибам и считает возможным, что они действительно принадлежат к этой расе. Эти туземцы, теперь почти совершенно исчезнувшие, с необыкновенным упорством защищали свои долины и побережья, так что часто испанские экспедиции тщательно обходили их территорию; в особенности боялись их отравленных стрел. В этой стране на всякое ядовитое растение смотрели с суеверным страхом и крайне остерегались вырывать его из опасения несчастия; детям одевали на шею мешочек, наполненный семенами и листьями какого-нибудь из этих смертоносных растений, имея этим в виду оградить их от злой судьбы и от нападений хищных зверей. Сери благоговейно поклоняются солнцу при его восходе и закате, и чествуют праздником каждое новолуние. Ещё в половине настоящего столетия они одевались преимущественно в сшитые шкурки пеликана, разрисовывали себе лицо и прокалывали нос, чтобы продеть в него куски зеленых камней, так называемые чилчигуиты, столь ценимые древними ацтеками. Они не умеют строить лодок, но зато из тростника сооружают большие плоты, на которых могут стоять пять человек, гребя двойным веслом.
Между многочисленными народцами северо-западной Мексики особенно замечательны тарахумары, или тарумаросы, тем постоянством, с которым они сохраняют свои старые нравы и обычаи. Жители Чигуагуа называют тарумаросами всех «прирученных» индейцев этого штата, но настоящие тарахумары, в количестве около 40.000 человек, населяют исключительно долины Сиерра-Мадре, по обоим склонам Атлантического и Великого океанов: их поселения, названия которых большею частью кончаются на чик, что означает «местечко, город», разбросаны в горной области трех штатов: Чигуагуа, Соноры, Синалоа и даже, по словам Пиментеля, отчасти в Дуранго. Некоторые семейства ведут ещё пещерный образ жизни, и в этой местности зачастую попадаются пещеры, которые в былые времена служили жильем: по мнению многих исследователей, древние обычаи троглодитов вполне объясняют ацтекскую легенду, относящуюся до пребывания их в «Семи Пещерах». Тарахумары, которые живут в городах белых, говорят на языке победителей, но в Сиерре этот народ сохранил свой прежний идиом.
Открытые в своих убежищах иезуитскими миссионерами в начале ХVII-го века, тарахумары никогда не оказывали деятельного сопротивления; тем не менее испанцам не удалось подчинить их своему режиму. Браки у них до сих пор совершаются по традиционному обычаю, после предварительного испытания невесты в доме жениха, под присмотром родителей. Тарахумары сумели спасти свои земли от вторжения иноземцев и до сих пор владеют ими на общинных началах. Каждая группа поселян составляет общину, и так же, как в России, пахатная земля распределяется здесь между семействами наделами, соразмерными с числом членов семьи. Известная часть общинной земли отделяется для больных и стариков, и члены общины поочередно обязаны обрабатывать её: жатва, состоящая из маиса, пшеницы, фасоли и картофеля, складывается затем в общественный магазин, под наблюдением самых почетных сельчан мужского и женского пола, и обитатели общинного дома могут брать оттуда столько, сколько кому нужно. Тарахумары, признанные «гражданами» Мексики, пользуются полною административною автономиею; они избирают из своей среды представителей власти—правителя и помощника его, судью и регистратора, а воинская повинность их состоит в том, что они должны, во время ежегоднаго посещения главного военачальника, представляться ему и вручать каждый по двадцати стрел, купленных от него же для этой церемонии. Они называют себя «христианами» и во время посева водружают крест на окраине своих полей, но не позволяют своим священникам присутствовать на этом празднестве, которое оканчивается принесением в жертву барана или теленка. Жители южных округов, близ общей границы штатов Чигуагуа, Сонора и Синалоа, придерживаются ещё древней религии. Они чуждаются мексиканцев, и когда мексиканец силой вторгнется в их деревню, они отказываются отвечать на вопросы чужестранца; они жестом руки отвергают всякую предлагаемую им плату за их продукты и без всякого протеста позволяют разграблять свои хижины: у них хватает энергии только на пассивное сопротивление. Их рисуют большими меланхоликами; между тем, когда им нечего опасаться постороннего вмешательства в их праздники, они умеют искренно веселиться и «пляшут со своими богами». Особенно они любят бои на копьях и состязания в беге: отсюда будто-бы происходит и самое название этого народа, означающее «Скороходы», согласно сомнительной этимологии. Иногда соперничающие племена проводят целые дни в оспаривании друг у друга приза, состязуясь то просто в скороходстве, то в беге с препятствиями. При таких состязаниях на арене расставляются, через известные промежутки, женщины с кувшинами воды для того, чтобы приводить в чувство тех из состязающихся, которые потеряют сознание.
На юге, некоторые долины Сиерра-Мадре населены остатками другого индейского племени—тепехуанов, или «Властителей Гор», которые не оправдывают уже более своего названия: после столкновений с миссионерами, этот народ был почти совсем истреблен испанцами Дуранго. Эти туземцы, теперь обращенные уже в христианство и понемногу смешавшиеся с населением Сиерры, сохранили ещё в некоторых областях свой первоначальный язык, который, по объяснению некоторых авторов, содержит в своем словаре множество слов, имеющих аналогичные выражения в азиатских языках севера. Чистокровные тепехуаны имеют матово-желтый цвет лица, выдающиеся скулы, скошенные и узкие глаза, словом, тип, схожий с киргизским и калмыцким; они заплетают свои волоса в одну косу, спускающуюся на затылок. Хотя и существуют различные гипотезы, предполагающие родство этого народа с азиатами, тем не менее Бушман и Орозко по языку причисляют тепехуанов и соседний с ними на юге народ кора к той же сонорийской группе, к которой принадлежат пимы, опаты и тарахумары, тогда как племена сабайбо, акаксее и ксиксимме, населяющие Дуранго, а также и кончосы—жители Чигуагуа, обитающие в равнинах, орошаемых рекою того же имени,—скорее нахуатльского происхождения и родственны ацтекам. У некоторых племен этих областей практикуется обычай «кувады», встречающийся во многих других странах: у лагунеросов и ахомамов, когда женщина разрешится от бремени, то в постель ложится её муж, и за ним ухаживают впродолжении шести или семи дней, во время которых он должен очиститься и выдержать строгий пост, не употребляя в пищу ни мяса, ни рыбы.
Пространство, заключающееся между рио-Гранде и восточным склоном Сиерры-Мадре, населено племенами апачей, составляющих особое семейство, родственное по языку, как говорят Банделье, атабасканцам, живущим на берегах Мекензи: название их, по всей вероятности, апатского происхождения и означает «Злые Собаки». До недавнего времени вся северная часть республики была совершенно открыта для набегов этого разбойничьего народца, и даже в 600 километрах от американской границы, в Дуранго, кресты, поставленные вблизи городов и даже в предместьях, напоминают об убийствах, совершенных этими дикарями. Территории, по которым в первые времена оккупации испанские войска могли проходить без всякого сопротивления, и где уже основались мирные колонии, подверглись нападению грабителей, и с тех пор исчезла всякая безопасность за чертою городов и укрепленных гасиенд; путешествие можно было совершать только караванами, и вооруженные люди, преследуемые по пятам дикарями, ползком пробиравшимися в низком кустарнике, остерегались отдаляться от главной массы каравана. Преследование этих неуловимых врагов было немыслимо. На своих быстрых лошадях они могли в один день делать 100 и даже 200 километров: всюду чапарраль или мезкиталь давал им убежище, и ни один пастух не смел выдать их присутствие, хотя бы и знал о нём. Режим крупного землевладения, тот самый режим, который довел до вторжения варваров в Италию, только облегчал набеги апачей; им благоприятствовало это постепенное уничтожение небольших культурных и сопротивляющихся центров, некогда рассеянных в стране, эта замена земледелия скотоводством,—что сразу отдавало всё хозяйство в руки какой-нибудь горсти смельчаков, совершавших неожиданное нападение,—наконец, это предоставление забот об охране наемным солдатам, которые часто из-за корыстных целей действовали за-одно с грабителями. Сознавая свое индейское происхождение, простой народ гордился подвигами своих собратьев, пребывающих ещё в диком состоянии, и воспевал их в песнях, где осмеивались злоключения ограбленных помещиков, напрасно гоняющихся в поисках за своими уведенными стадами.
Чтобы избавиться от грабителей-апачей, против них декретировали истребительную войну. Назначили цену за их голову; за волосы и пару ушей воина платили премию в 200 пиастров: индианка, приведенная живою, стоила 150 пиастров; такую же плату давали за живого парня, а за труп его 100 пиастров. Чувство гуманности, повидимому, охранялось этим назначением большей премии за пленных, которых можно было потом воспитать и которых употребляли в качестве прислуги или пастухов, если только наследственный инстинкт не побуждал их при первом же удобном случае бежать, чтобы снова вернуться к дикой жизни. В свою очередь, и апачи, предавая смерти всех взрослых мужского пола, щадили женщин и детей, чтобы пополнять ими свои банды, которые от этого смешения, в конце концов, обратились в сброд всяких племен и рас. В этой ужасной войне часто случалось, что не щадили даже самих посланцев. Военная власть, ревностно охраняя свои права, способствовала с своей стороны продлению этого режима террора, присваивая себе исключительное право защиты и решительно запрещая муниципалитетам соединяться в союзы против общего врага. Но так как регулярного войска было недостаточно для исполнения задачи, то призвали иностранных наемников: так, в 1850 г. в Чигуагуа была нанята банда техасцев для охоты за головами апачей; но скоро оказалось, что эти опасные союзники находили более удобным грабить мирных путешественников и преподносить их волосы правительству, которое за них платило деньги. Наконец, на индейцев натравили других индейцев, и дело истребления апачей предоставили их заклятым врагам, южным команчам, кочующим в Болсон-де-Мапими. Уцелевшие апачи сделались пастухами, волопасами, лошадиными барышниками, а некоторые даже сторожами на станциях железных дорог, пересекающих теперь по всем направлениям прежние районы их набегов и грабежей.
Северо-восточная часть Мексики, заключающаяся между рио-Браво и Тампико, между центральными плоскогориями и Мексиканским заливом, есть область, окончательно завоеванная испанским языком с ХVIII столетия; едва остались там ещё кое-какие следы нахуатльского и других идиомов: «сто сорок восемь племен» Коагуилы, «семьдесят два племени» Тамаулипаса, «тридцать одно племя» Нового Леона, маносприетасы, ирритилы, тамаулипеки, куачичилы и закатеки—растворились в массе смешанного населения, утратив свои нравы и свои особые говоры; почти всюду, где население было кочевое, идиом исчез, но он дольше сохраняется у земледельцев. Именно в соседстве столицы, горы и глухия долины населены разбросанными группами индейского племени отоми, которые, кажется, весьма мало изменились со времени владычества толтеков: название их значит «Красноволосые», и произошло, вероятно, от существовавшего у них обыкновения красить волосы в красный цвет перед отправлением на войну. Вокруг Кверетаро, взятого за центр их области обитания, они почти целиком занимают все гористые области Анагуакского плоскогорья, между Сан-Луи-Потози и снеговою цепью гор: отсюда происходит и прозвище их Серраносы, или «Горцы». Численность их определяют в 600.000 с лишним, включая сюда и тех, которые переменили свое наречие на ацтекское или кастильское, а вместе с паме и мазагуа их наберется, может-быть, целый миллион. Хотя имя их значит «Бродячие», отоми, напротив, не обнаруживают склонности к передвижению; все их переходы ограничиваются своими же горными деревнями и местами торга: они снабжают углем Мексико и другие города плоскогорья, служат водоносами и продают галеты или tortillas: их называют «Оверньятами» и «Савоярами» Мексики. Это—люди с большой широкой головою, с густыми, черными волосами, с темно-бурым цветом лица и с тяжелой походкой, которая не мешает им быть отличными скороходами. В этих туземцах хотели видеть остатки китайской колонии, но эта гипотеза не согласуется с другою, которая приписывает цивилизации ацтеков китайское происхождение. Поводом к теории азиатского происхождения отоми послужил их язык, хиа-хиу, или «старый», который состоит почти исключительно из односложных слов; двухсложные слова встречаются в нём очень редко, а трехсложные только в виде исключения и как составные, в которых легко найти корень. Китайский словарь и хиа-хиу представляют много совпадений; но иначе и быть не могло, так как серия односложных слов довольно бедна различными формами.
На западе и на юге-западе от Мексико, в Мичоакане, основное население состоит из тарасков, которых иногда, по их местожительству, называют мичоаканами. Они занимают почти всё пространство этого штата и небольшую часть Гуанахуато, имея в разных округах своими соседями отоми, мазагуа, матлалцинка, наконец, более или менее смешанных потомков ацтеков. Ещё в начале века, в Мичоакане господствовал язык тарасков, а испанский был почти совсем неизвестен, за исключением только городов. В настоящее время, кастильский язык, введенный во всех школах, понемногу вытесняет туземное наречие, которое, однако, ещё крепко держится во многих деревнях. В прежния времена, тараски, соперничавшие в цивилизации с родственными им по расе ацтеками, знали также иероглифические письмена, а в некоторых промыслах даже превосходили ацтеков; их культ был более мягкий, и они только незадолго до испанского завоевания ввели в употребление человеческие жертвы. Они с большой храбростью оказывали сопротивление своим «тестям» ацтекам: Лагунас говорит, что и самое название народа тараски (Tarhascue), означающее «зятья», произошло оттого, что они имели обыкновение брать себе жен у этих исконных своих врагов.
На восточном склоне плоскогорья, спускающемся к Мексиканскому заливу, среди метисов ацтекского происхождения, но более или менее объиспанившихся, попадаются анклавы с совершенно самостоятельным населением. Это земля гуакстеков,—или «наших соседей», как вежливо называют их ацтеки (по Пиментелю, «гуакстеки» значит «жители страны Гуакси или Гуявы», названной так по обилию произростающего там плода гуявы), которые граничат с северной стороны с равнинами, орошаемыми нижним течением Тампико, и которые занимают всю северную часть штата Вера-Круц. По расе и языку гуакстеки родственны юкатанскому племени майя, но у них не сохранилось воспоминаний о событиях, отделивших их от главной массы нации. По Штоллю, их язык своими старыми формами указывает на то, что они первые разобщились с первобытною группою: различные названия местностей и народов свидетельствуют о том, что майя, теперь оттесненные в Юкатан, занимали прежде плоскогорье Тлакскала. Их соседями на юге, в горах, откуда вытекает рио-Казонес, являются тотонаки, или «Три сердца», названные так потому, что, как говорят, в языческую эпоху они каждое трехлетие приносили торжественную жертву из трех молодых людей, сердца которых возлагались на алтарь богов. По преданию, тотонаки ещё прежде чичимеков и ацтеков совершали большие эмиграционные движения и, подобно им, поселились первоначально на Анагуакском плоскогорье, откуда, вследствие движения последующих народных масс, были мало-по-малу оттеснены на восток. Большинство этнологов, придерживаясь мнения Сахагуна, причисляют тотонаков к одной семье с гуакстеками и майя, тогда как историки видят в них совершенно самостоятельную народность. Альфонс Пинар считает тоже за отдельный народ, имеющий свой собственный язык, несколько тысяч акальманов, которые поселились между гуакстеками и тотонаками в северном Гидальго и в штате Вера-Круц, главным образом в окрестностях города Пуежутла.
Последняя группа индейского населения Мексики в собственном смысле, исключая Чиапаса и Юкатана, состоит из различных туземных народцев, которые, в количестве около 600.000 человек, живут в гористых областях юга и на тихо-океанской покатости, от окрестностей Акапулко до Тегуантепекского перешейка. Преобладающими наречиями, весьма, впрочем, мало различающимися между собою, являются языки мекстиков и запотеков, жителей «Страны облаков» и «Страны запотов» (растение casimiroa edulis). Подобно тараскам, эти туземцы по цивилизации нисколько не уступали ацтекам; сознавая себе цену, они энергично сопротивлялись испанцам и ещё в недавнюю эпоху сохраняли свою полу-автономию. Связанные ныне политическою жизнью и общею культурою с другими группами населения, микстеки и запотеки энергичнее прочих индейских народов способствуют возобновлению мексиканского благосостояния. Нет сомнения, что в близком будущем испанский язык займет и в общежитии, как занял уже в школах, место первобытных идиомов страны. Племена миксе, зокэ, чинантеки и другие, населяющие восточную Оаксаку и известные прежде под общим названием чонталов, или «Диких», постепенно сливаются с общею массою культурного населения. Чинантеки выучиваются испанскому языку на плантациях провинции Вера-Круц, куда они ходят каждый год на полевые работы. Что касается миксе, то их язык настолько беден, что они поневоле должны были пополнять его словами, заимствованными из испанского языка. Ещё недавно, как говорят, для выражения своих мыслей, они прибегали к мимике, и ночью, когда тушились огни, всякий разговор по необходимости прекращался.
Если можно безошибочно сказать, что ацтекские аборигены во многих отношениях уступают в цивилизации бывшим подданным Монтезумы, то с другой стороны верно и то, что многие племена, некогда находившиеся вне всякой культуры, теперь вошли в солидарное движение национальной эволюции. Во всяком случае, множество идиомов, которыми ещё говорят на почве республики, либо сотни тысяч, либо только тысячи, или даже сотни лиц, не позволяет сравнивать Мексику с Австро-Венгрией или с Турецкой империей, ибо в этих двух странах различные говоримые языки принадлежат могущественным национальностям, борющимся из-за первенства в недрах одного и того же государства, тогда как в Мексиканской республике испанский язык, всеми признаваемый как язык национальный, неизбежно пользуется всеми потерями, которым подвергаются другие идиомы. Впрочем, за исключением языков ацтекского, отомийского, тарасканского, микстеканского и запотекского, остальные сто двадцать идиомов и наречий, на которых ещё говорят в Мексике, употребляются только очень незначительными в количественном отношении племенами, и уже многие из этих наречий находятся на пути к исчезновению, как исчезли по крайней мере шестьдесят различных туземных диалектов со времени прибытия испанцев в страну.
Главные языки, на которых говорят в собственной Мексике, кроме Чиапаса и Юкатана:
Нахуатльский или мексиканский, акаксее, сабайбо, ксиксиме, кочими, кончо и т.д.
Сери, упангуайма, гуайма.
Папаго, опата, якуи, майо, тарахумара, тепехуан, кора и т.д.
Апаче или явипай, навахо, мескалеро, льянеро, липан и т.д.
Отоми или хиа-хиу, паме, мазагуа и т.д.
Гуакстекский, тотонакский.
Тарасканский, матлалцинка.
Микстекский, запотекский, миксе, зоке, чинантекский.
Большое разнообразие происхождения у туземцев не позволяет дать общую характеристику мексиканского индейца. Портреты, данные различными авторами, относятся, главным образом, к тем индейцам, которых встречаешь на дороге из Вера-Круца в Мексико и другие значительные города плоскогорья; ацтеки, более или менее цивилизованные, и отоми, почти дикие,—вот те индейцы, которых писатели почти всегда брали за модели. В этих возвышенных областях большая часть индейцев имеют мягкую, бархатистую кожу, но дотого толстую, что под нею совершенно скрыты всякия движения мускулов и вен. За непрозрачностью кожи на щеках у них никогда не заметишь румянца, разве только у очень молодых девушек, у которых лицо тогда «сверкает, как медь под лучами солнца». Выдающиеся скулы, впрочем, вовсе не костлявые, нос с широкими ноздрями, толстые губы, круглый подбородок,—всё это придает кроткое выражение их физиономиям. Во взгляде есть что-то странное, что обусловливается своеобразною формою век: верхнее веко у них только чуть-чуть изгибается над средней линией глаза, тогда как нижнее описывает по направлению к щекам гораздо более выдающуюся дугу, чем у людей других рас. По устройству черепа они брахикефалы, т.е. короткоголовые, что происходит, по крайней мере во многих местностях, от некоторых манипуляций, которые искусно проделывают бабки, формуя головы своих новорожденных внуков на внутренности тыквы. Волоса у индейца черные, густые, гладкие, как у северного американца. Уже при рождении голова ребенка покрыта довольно густым пушком; старики редко плешивеют и седеют чуть заметно. Покоренные туземцы имеют обыкновение напускать до половины лба длинные пряди своих жестких волос, что придает им глуповатый вид, тогда как большинство независимых индейцев откидывают свои волосы назад или даже совершенно пробривают их на темени.
Туземцы плоскогорий замечательны своей широкой и сильно выпуклой грудью. Кроме того, они отличаются также большой мускульной силой своих ног: при отдыхе где-нибудь на краю дороги или в своих жилищах они садятся на корточки, опираясь на кончики своих ног, и даже после целых часов подобного положения тела, они не чувствуют ни малейшей усталости. Во время путешествия они ходят гуськом, слегка подпрыгивая, чтобы идти в ногу, и постоянно наклонившись вперед, как-будто подставляют свою широкую спину под какую-нибудь тяжесть: поза эта вполне подходящая к состоянию «вьючных животных», службу которых они ещё недавно несли. Женщины, когда они стоят на коленях, словно окаменелые, с неподвижным туловищем и головою, с застывшим взглядом и высокой грудью, имеют вид античных египетских статуй: сходство дотого разительно, что «невольно,—по словам Люсьена Биара,—наводит на мысль о возможном родстве этих двух народов».
Мексиканский индеец необыкновенно воздержан и регулярен в пище, почти исключительно растительной, состоящей из маиса, бобов, перца и бананов. Он любит иногда выпить в своей семье; но каково бы ни было количество выпитого пульке или других крепких напитков, ему никогда не грозит delirium tremens. Индеец редко хворает; тот, который счастливо отделался от судорог и других болезней, свойственных детскому возрасту, наверняка проживет до старости, которой он достигает, впрочем, не давая себе труда считать прожитых лет. Уроды среди индейцев попадаются очень редко: между ними не встретишь ни карликов, ни кривоногих, ни горбатых; все мужчины сильны и хорошо сложены; все женщины—крепкого сложения, стройны, красивы фигурою, если не лицом. Самые тяжкия раны у индейца заживают очень скоро. Он вообще, впрочем, довольно нечувствителен к физическим страданиям и гораздо выносливее белого; при наступлении смерти, он в очень редких случаях выражает свои страдания или ужас: это совершеннейший стоик; в этом отношении он походит на краснокожого индейца Соединенных Штатов. Этому народу, повидимому, нечего опасаться исчезновения его расы с лица земли, если не говорить о тех индейцах, которые, по соседству с большими городами, усвоили пороки белых, не облагородившись их цивилизацией. Это индейцам, как чистокровным, так и, в большинстве, смешавшимся с белыми, страна обязана ежегодным приращением своего народонаселения. Тем не менее, туземцы, не усвоившие ещё ни культуры, ни нравов цивилизованного общества и не вошедшие в состав белого и смешанного населения, имеют печальный вид неизлечимой меланхолии, присущей всем вымирающим народам. Они всегда угрюмы, молчаливы и, по справедливости, недоверчивы. Они любят уединение и неохотно покидают свои родные шалаши, благоразумно скрытые за кактусовыми изгородями. Вне их разрушающагося селения, над которым возвышается колокольня, построенная ими с любовью, ничто не возбуждает их любопытства. Впрочем, обиды они не забывают; оскорбителя своего они ни на минуту не упускают из виду и, притаившись, выжидают лишь благоприятного момента для мщения.
Мексиканцы смешанной расы, которые всё более и более становятся главным, по численности, элементом населения, в общем имеют гораздо более привлекательный вид: они изящнее индейцев и с тонкими чертами лица. Волосы у них также черные и часто жесткие; прямой нос иногда немного сплюснут, лоб сдавленный; но эта неправильность лица вполне искупается добрым, приветливым взглядом и улыбкой. У женщин дородность представляет довольно заурядное явление. Суставы рук и ног замечательно тонкие. Мексиканские креолы, вместе с перуанскими, это те клиенты французских перчаточников, у которых, как у мужчин, так и у женщин, самая маленькая рука. Мексиканец держится непринужденно, но вместе с тем и скромно; он всегда вежлив, даже со своими близкими, и искренен даже с теми, с кем не состоит в дружеских отношениях: «и под самым грубым сарапе никогда не найдешь деревенщины». Он обладает довольно ясным умом, но обыкновенно не отличается выдающимися способностями, и часто, в молодости, склонен к мотовству, к увлечению легкими удовольствиями жизни. Он охотно делится своими средствами с друзьями, охотно рискует своим имуществом в игре в кости. «У него горят деньги», гласит местная пословица, характеризующая расточительность метиса, который в этом отношении составляет резкий контраст с чистокровным индейцем, отличающимся крайнею скупостью: говорят, мекстеки и запотеки Оаксаки ещё до сих пор имеют обыкновение закапывать свои сбережения в землю, скрывая их даже от своей семьи, чтобы одному воспользоваться ими в день общего воскресения; полагают, что таким образом сотни миллионов лежат зарытыми в земле. Таков, впрочем, древний обычай: сокровища следовали за своим владельцем в могилу, так что есть надежда современем, при раскопках, открыть массу драгоценных и различных старинных вещей из эпохи, предшествующей завоеванию.
Испанцы, сделавшиеся родоначальниками новых народов на мексиканских плоскогорьях, были по большей части выходцы из северной части Пиренейского полуострова—галисийцы, астурийцы и баски, тогда как колонисты Вера-Круца были в большинстве родом из Андалузии. Впоследствии пришли каталонцы. Иммиграция этих колонистов никогда не была значительна, а во время войны за независимость и совсем прекратилась; мало того,—значительная часть живших тогда в стране 80.000 испанцев подверглась изгнанию; их высылали целыми семействами, даже колониями, так что произошло обратное движение к метрополии. С тех пор снова начался легкий прилив колонистов: в иммиграции, направляющейся главным образом к плоскогорью, приняли участие также французы и итальянцы; даже северные европейцы, англичане и немцы, и те целыми тысячами водворились на возвышенностях «холодной» области.
Основываясь на словах Гумбольдта, долгое время думали, что Анагуак—такая страна, где высота местоположения почти в точности компенсирует для европейца более северные широты его родины, и что акклиматизация совершается там в короткое время и окончательно. «За исключением некоторых морских портов и глубоких долин,—говорил Гумбольдт,—Новая Испания должна считаться весьма здоровою». Она действительно страна здоровая для туземцев, которые приспособились к климату с незапамятных времен; но из сравнительных изысканий Журдане и других физиологов видно, что не только северные, а даже и южные европейцы селятся не безнаказанно на высоких плоскогорьях, где барометрический столб, в среднем, всего только от 58 до 59 сантиметров, и где, следовательно, давление атмосферы на одну пятую меньше, чем внизу, на уровне океана; таким образом здесь легкия человека вдыхают меньше кислорода, от 30 до 35 граммов в час. Не акклиматизировавшийся, хотя и считающий себя таковым, иностранец, живущий на возвышенностях, подвергается гораздо большим опасностям, чем индеец, хотя и лучше последнего знаком с требованиями гигиены; в особенности европеец должен опасаться сухого времени года, т.е. трех месяцев: марта, апреля и мая, впродолжении которых количество водяных паров бывает недостаточно для дыхательных отправлений. Дети, родившиеся от европейцев, обыкновенно хилы и бледны, поднимаются довольно трудно, и почти всегда старость наступает преждевременно; даже и у туземцев ежегодный прирост населения гораздо значительнее в умеренных областях, чем в холодных. На плоскогорьях иммигрантам жить гораздо опаснее, чем на склонах умеренного пояса; даже те, которые селятся в жарких равнинах морского побережья, могут считать себя относительно закаленными после того, как перенесут желтую и болотную лихорадки, и скорее освоиваются с новым климатом, чем их соотечественники, поселившиеся на возвышенностях. На плоскогорье очень часто страдают воспалением легких, кроме того дисентерией и разными тифозными заболеваниями. Анемия постепенно истощает организм иностранца: у него часто бывает головокружение, во время которого ему кажется, что он теряет равновесие без видимой причины, и тогда он воображает, что происходит землетрясение. Рак, болезнь, почти неизвестная на побережье, в «долине» Мексико составляет заурядное явление и развивается там с поразительной быстротой. И чем дольше живет европеец на этих высотах, тем меньше имеет он силы бороться с влиянием болезни: не то чтобы акклиматизироваться, он, напротив, становится всё более и более чувствительным к простуде, всё менее и менее способным к продолжению борьбы за существование. Зато эти возвышенные области дают своим туземным жителям почти полный иммунитет от чахотки, и даже те из иммигрантов, которые успели заразиться этою болезнью у себя на родине или получить её как наследственную болезнь от родителей, имеют больше шансов на полное выздоровление, живя в Анагуаке. Если здесь и бывают ещё единичные случаи чахотки, то они объясняются недостатком гигиены.
Напротив, в прибрежных областях чахотка—очень обыкновенная болезнь и выражается здесь в особенно острой форме, за исключением разве только болотистых местностей, где преобладает болотная лихорадка; эти две страшные болезни поделили между собою поморье. Известно также, как опасна желтая лихорадка на побережье Мексиканского залива, и особенно в Вера-Круце: зимой заболевания реже, но случалось, что эта эпидемическая болезнь свирепствовала круглый год. Может-быть, эта болезнь не существовала до прибытия европейцев в страну: по крайней мере медики не могли отождествить её ни с какою другою заразною болезнью, о которых говорится в истории Мексики; впервые о ней определенно упоминают только в половине ХVII-го века, вслед за большими землекопными работами. На восточном склоне плоскогорья желтая лихорадка не распространяется выше тысячи метров, даже выше семисот метров случаи заболевания ею очень редки; но зародыш болезни, схваченный на берегу, может развиться на горах через несколько дней по прибытии путешественника, и в этом случае болезнь очень опасна, часто смертельна. По берегу Великого океана порты Акапулко, Сан-Блас и Тегуантепек избавлены от желтой лихорадки, но зато там распространена желчная лихорадка, хотя, впрочем, обыкновенно в легкой форме у местных жителей. В Южной Мексике среди жителей, особенно среди женского населения, проявляется большая извращенность вкуса, побуждающая их есть землю; на ярмарках плоскогорья даже продаются лепешки надушенной земли, которые всегда находят покупателя.
Мексиканская носология отличается ещё некоторыми особенными болезнями, неизвестными в других местах. На атлантической покатости, особенно в Оризабе, наблюдается по временам тяжкая болезнь, причиняемая одним видом гусеницы, мойоквиль, которая кладет под кожу личинку, проникающую довольно глубоко в тело и образующую там опухоль, величиною с куриное яйцо: лечение от этой болезни состоит в прикладывании скипидарного пластыря, который вызывает нарыв, откуда вместе с гноем выходят и остатки животного. Впрочем. это довольно редкая болезнь, но есть другая, которая иногда поражает целые населения, в особенности в штатах Герреро и Оаксака: это болезнь пинто (pinto). Пораженные этой болезнью утрачивают прежний однообразный цвет кожи, которая покрывается у них белыми пятнами по черному фону, или грязно-красными по белому, и пятна эти постепенно увеличиваются: под конец тело становятся совсем пестрым, иногда с довольно правильным рисунком, вроде шерсти пегой лошади или змеиной и саламандровой кожи. Зоб и пинто разделили между собой население во многих горных долинах. Зоб гнездится преимущественно в сырых низинах, тогда как пинто поражает жителей горных вершин: в промежуточном же поясе обе эти болезни свирепствуют совместно. Во время междоусобных войн в Мексике в отрядах войск попадались целые толпы людей с лицами, испещренными болезнью пинто.