Панама

Глава V Панама

Будучи составною частью Колумбии, в силу своего политического разграничения, и без сомнения, согласно желанию своих жителей, провинция Панама, с географической точки зрения, целиком заключается в Центральной Америке, и даже по своей форме узкого перешейка, змееобразно извивающагося между двумя континентами, составляет её типическую часть. История её открытия, происхождение её туземного и иммиграционного населения, наконец, вопросы общественных работ и торговли, вызванные проблемой прорытия междуокеанского канала, также поставили Панаму в одно общее целое с перешейковыми государствами Центральной Америки.

Политические границы между республикой Коста-Рика и Колумбией окончательно ещё не определены; но в ожидании, пока вопрос этот будет оффициально решен третейским судом, он уже сам собою разрешился добровольным движением населений. В то время, как коста-риканцы, сгруппировавшиеся почти исключительно в северной части своих владений, предоставили всю южную часть территории индейским племенам,—колонизованные пространства оспариваемой страны, расположенные по берегам бухт Давида и Чирикуи и во внутренних долинах, заняты колумбийцами, имеющими притягательными центрами города провинции Панамы: им-то и принадлежит сила экспансивности, и множество колумбийских семейств поселилось в Коста-Рике, по ту сторону границы, на которую заявляет притязание правительство Колумбии. Таким образом, при определении поверхности Панамы, пока надо принять границы, намеченные колумбийскими картами, почти по прямой линии, идущей от оконечности Пунта-Бурика до западного мыса Бока-дель-Драго, при входе в Бахиа-дель-Альмиранте. Большая часть «герцогскаго» Верагуа, пожалованного Луису Колону, принадлежит Колумбии, тогда как «королевское» Верагуа, продолжающееся к северу, сделалось Коста-Рикской территорией.

Что касается административных границ Панамы со стороны Южной Америки, то они проходят через пустыни и не совпадают с естественной линией раздела, как и политическая граница со стороны Коста-Рики. В географии других стран немного можно встретить таких ясных разрезов, как на южно-американском континенте, в его северо-западном углу: там, где пропадают последние холмы перешейковой цепи, между долинами Атрато и Сан-Жуана,—кончается Средняя Америка и начинается Южная; но линия оффициального раздела проходит гораздо севернее, через небольшие прибрежные массивы. В нынешних своих пределах провинция Панама имеет пространство в 81.000 квадратных километров. За неимением подробных переписей, население приблизительно можно определить в 300.000 человек: таким образом, эта Колумбийская провинция имеет почти такую же плотность населения—4 человека на квадратный километр,—как и Коста-Рика, но, в отношении своего протяжения, она гораздо менее населена, чем Гватемала и Сальвадор.

Коста-рикская горная цепь продолжается и в Панаме очень высокими горами. Пикачо, стоящий у самой границы, имеет 2.150 метров высоты, но это лишь второстепенный пик в сравнении с своим восточным соседом, потухшим вулканом Чирикуи, правильным конусом, с последовательными поясами растительности на склонах, который высится во всём своем величии над южными равнинами; мореходные карты определяют высоту этого вулкана в 3.434 метра. У его восточного основания в цепи открывается брешь всего в 1.110 метров; далее к востоку идет другой порог в 1.206 метров, а Мориц Вагнер упоминает, по словам путешественника Мореле, ещё об одном проходе в 1.104 метра: по всей вероятности, этим-то брешам промежуточная вершина, высотою почти в 2.000 метров, и обязана своим названием серро Оркета, или «гора Ущелья»; некоторые путешественники, между прочим Уилрайт, упоминают о более низких проходах, не превышающих 50 метров, но эти указания не подтверждены картами. Далее, кордильера, подступающая гораздо ближе к северному берегу, чем к Великому океану, снова поднимается до высоты слишком 2.500 метров. Эти горы стоят на цоколе высоких земель, изрезанном глубокими долинами, и возвышающемся, в среднем, на тысячу метров. Но по направлению с севера на юг он представляет весьма незначительную ширину, всего около сорока километров; с одной стороны, на склоне Великого океана, открывается амфитеатр обширной равнины Давида; с другой стороны, Антильское море врезывается внутрь перешейка большою бухтою или «лагуною» Чирикуи. В этой части своего протяжения кордильера носит то же название, что и лагуна.

Следующая часть кордильеры, развертывающаяся красивою, правильною дугою, выпуклость которой обращена к югу, известна обыкновенно под названием цепи Верагуа: она немного ниже Чирикуи, несмотря на то, что начинается на западе великолепной горой Сант-Яго (1.900 метров) и имеет несколько пиков, высотою более 1.200 метров. В этой части провинции перешеек во всю ширину занят горами или холмами: отроги их выдвигаются на севере до самых берегов Атлантического океана, а на юге один отрог выступает далеко в открытый океан и образует там широкий массивный полуостров лас-Пальмас, к западу от залива Монтихо. Но четыреугольный полуостров Азуэро, образующий выступ южного берега и ограничивающий с юго-западной стороны залив Панама, своим рельефом резко отличается от кордильеры Верагуа: он отделен от этой кордильеры долинами и высокими саваннами в 150 метров, на которых возвышаются отдельные холмы, и имеет свою небольшую орографическую систему, самая высокая вершина которой, находящаяся у юго-западного мыса, немного больше 900 метров. Известно, что полуостров Азуэро составляет часть почти совершенно подводной цепи, идущей параллельно извилистой кордильере перешейков и охватывающей полуострова Никойя, Гольфо-Дульсе и Бурика, остров Коиба и архипелаг лас-Перлас.

К северо-востоку от цепи Верагуа, как раз там, где Панамский перешеек изгибается замечательно правильною дугою, горный рельеф становится весьма изменчив как в своем направлении, так и в высоте; он распадается на несколько отрывков, в которых первоначальный порядок почти неузнаваем. Массив Капира, самый высокий в этой области (1.500 метров), стоит совершенно в стороне от средней цепи, и скаты его погружаются, на юге, в бухту Панама, и даже выдвигают в море небольшой полуостров серро-Чаме. Раздельным хребтом, который можно считать продолжением главной цепи и который стоит ближе к южному берегу, чем к атлантическому, служит холм Ахога-Иегуас; самая высокая его часть не превышает 212 метров, а брешь его имеет всего 115 метров высоты. Дальше открывается ещё более низкий проход Кулебра, или «Змеиный», лежащий всего на 87 метров над уровнем обоих морей, расстояние между которыми в этом месте по прямой линии не более 56 километров. Многие из этих низких выступов и вершин усеяны большими беловатыми каменными глыбами, которые составляют контраст с красным колером почвы и принимались прежде за морены; но в действительности это—твердое ядро скал, не успевшее ещё преобразоваться в глину под влиянием атмосферных деятелей.

Геологическое строение земель перешейка доказывает, что различные части его образовались не одновременно: в то время, как кордильера Верагуа состоит главным образом из первобытных пород, гранита и сиенита, гнейса и сланца, панамские холмы состоят из долерита и трахита, разложившихся на поверхности, и которые можно «резать лопатой, как сыр». Выступы покрыты слоем глины и земли, имеющим, в среднем, десять метров толщины, но эти возвышенности вулканического происхождения совсем не имеют вида эруптивных конусов, выбрасывавших пепел и шлак: туфы и конгломераты походят на осадочные слои такого же образования, покрывающие склоны и подошву подводных вулканов. Извержения, очевидно, имели место в ту эпоху, когда воды двух океанов соединялись проливом; более или менее кольцеобразное расположение вершин тоже напоминает форму эруптивных холмов, которые возвышаются на окружности океанских плоскогорий. Слои известняков, встречающиеся в некоторых частях перешейка, наполнены ископаемыми, которые жили, по всей вероятности, в океане в первые века, третичной эпохи, и представители которых находятся ещё во множестве в соседних морях. Пролив едва замкнулся, и инженеры, хотя пока ещё безуспешно, пытаются снова открыть его. По крайней мере брешью между двумя океанами воспользовались для проведения грунтовой и железной дорог.

За порогом Кулебра снова начинаются горные цепи, постепенно повышающиеся к востоку. Холмы Мариа-Энрикес достигают 400 метров, а восточное продолжение их, холмы Пакора, переходят за 500 метров; затем, по соседству с заливом Сан-Блас, возвышается горный узел, к которому примыкает береговая цепь, тянущаяся с запада на восток, вдоль Атлантического океана: одна из её вершин, находящаяся на восток от Пуерто-Бело, достигает 915 метров. Эти две соединившиеся цепи продолжаются кордильерой с крутыми склонами, от 150 до 180 метров высоты, которая разделяет своей неравной стеной две океанские покатости. Это как раз самое узкое место американского перешейка: расстояние между двумя морями определяется здесь в 50 километров по прямой линии, а между заливом Сан-Блас и излучиною реки Байано, куда достигает приливная волна Великого океана, расстояние не превышает 28 километров. Это сужение перешейка Сан-Блас указывалось как удобное место для прорытия судоходного канала; но гребень кордильеры, откуда изливаются воды Байано, превышает 300 метров, и инженерам пришлось бы прорыть в горе туннель по крайней мере в 12 километр. длины, и настолько высокий, чтобы им могли проходить самые большие суда.

Кордильера Сан-Блас или Чепо, состоящая из метаморфического гнейса и сланца, тянется, под разными названиями, в виде краевой цепи Атлантического океана до входа в залив Ураба, где страна называется уже Дариенским перешейком. Горный узел Ганди, высотою в 900 метров, а дальше массив Турганти указывают место поворота цепи, которая затем тянется прямо на юг, с западной стороны реки Атрато. Она понижается у ущелья Тихуль, где высота её всего 142 метра; это место тоже было намечено как удобное для прорытия междуокеанского канала, который заменил бы прежний пролив двумя реками: Атрато—на востоке и Туира—на западе. Дальше цепь возобновляется, но уже без значительных выступов, и своими боковыми отрогами присоединяется к другому хребту, к горам Баудо, которые тянутся по самому берегу Великого океана. В нескольких местах горы высятся круто над самым океаном и выдвигают мысы, окруженные рифами. В общем сиерра-Баудо, имеющая протяжение с севера на юг почти в 200 километров, представляет скорее простую холмистость, чем горную цепь: это прямо высокий берег, на котором кое-где возвышаются массивы относительно значительной вышины, каков, например, Баудо, имеющий 1.816 метров. Но эта сиерра также прерывается широкими брешами, которые были исследованы инженерами наравне с перешейками: Панамским, Сан-Блас и Дариенским, так как они тоже могли бы служить местами прохода между Великим океаном и рекою Атрато; одна из этих брешей, Купика, имеет всего 300 метров высоты над уровнем моря. Последние волнообразные возвышения плоскогорья сливаются с равниной на севере устья Сан-Жуана.

За исключением Атрато, которая принадлежит провинции Панама только своими боковыми притоками, и нескольких рукавов дельты, на перешейке нет больших рек, если не считать разлива тамошних рек после исключительно сильных дождей; хотя многие из них имеют довольно значительное течение, благодаря расположению их долин, идущих параллельно, а не перпендикулярно к берегам, но их бассейны не настолько обширны, чтобы изливать в океан большой излишек речной воды. Если эти реки приобрели громкое имя, то это только благодаря своему положению в соседстве или на проходе междуокеанских путей сообщения, эксплоатируемых или проектируемых. Так, река Чагрес, название которой, по словам Пинара, означает на языке муои «Большая Река», и которая, однако, есть лишь незначительный приток Караибского моря, прославилась гораздо более, чем Ванкс и другие большие реки почти неизследованных областей Москитии.

Pиo-Чагрес зарождается почти в центре Панамского перешейка и вначале течет по направлению к юго-западу, параллельно океаническим берегам перешейка. У Крусес, где она уже получает все свои верхние притоки, река становится настолько многоводною, что делается доступною для судоходства. Немного ниже, в Матачине, где уровень её во время мелководья всего только на 14 метров выше уровня Атлантического канала, она принимает в себя Обиспо, спускающуюся с массива Кулебра, и которая, по направлению своей долины, есть главная ветвь, так как ниже слияния обе соединившиеся реки текут в поперечном направлении к береговым цепям и вливаются в Антильское море, пересекши бар, где средняя глубина немного более 3 метров. В самой реке глубина воды колеблется между 4 и 12 метрами во время мелководья, но внезапное половодье, являющееся результатом проливных дождей, поднимает иногда речной уровень на 12 метров; неожиданное поднятие на 6 метров случается сплошь и рядом; мосты, построенные для железной дороги, были превзойдены на 4, даже на 6 метров во время таких наводнений. Дебит рио-Чагрес варьирует от 10 до 1.930 метров в секунду; но обыкновенная разница составляет всего только 21 метр при низкой воде и 75 метров при высокой: среднее количество катимой воды очень значительно в сравнении с европейскими реками. Поверхность речного бассейна исчисляется в 2.650 квадратных километров, а длина течения около 125 километров.

Река Байано, называемая также Чепо, от расположенного на её берегу города этого имени, немного длиннее рио-Чагрес, и бассейн её обширнее; но количество катимой ею воды меньше, потому что она принадлежит к тому склону океана, который господствующие восточные и северо-восточные ветры не столь обильно орошают дождями. Подобно Чагресу, она течет сначала в продольной долине, параллельной береговым горам, затем круто поворачивает на юг, чтобы спуститься прямо к морю; поворот этот происходит в том месте, где течение реки, уже тихое, поддерживается морским приливом. Река оканчивается на Великом океане широким лиманом, который загроможден баром, где при отливе нет даже полуметра воды; глубокия места Панамского залива, могущие служить якорною стоянкою судов, отстоят очень далеко от берега, так что глубину в 8¹/₂ м. можно найти только в расстоянии 8¹/₂ километров от устья, и это представляет одно из важнейших препятствий для прорытия большого судоходного канала через перешеек Сан-Блас.

Из рек Панамы наиболее обширное разветвление представляет Туира, также приток Великого океана. Это происходит оттого, что долевая долина, в которой собираются её воды, гораздо длиннее долин Байано и Чагреса: она тянется на пространстве более 150 километров, параллельно кордильере Дариенского перешейка и дает проход двум рекам, текущим навстречу одна другой: на северо-западе—реке Чукунакве, на юго-востоке—верхней Туире, берега которых окаймлены густыми лесами; во многих местах, где речное русло имеет даже более 40 метров ширины, деревья обоих берегов переплетаются между собою ветвями, образуя, по местному выражению, pasos de monos, «живые мосты для обезьян». Ниже каждой быстрины река образует длинные водовороты, в которых кружатся стволы деревьев. Ещё не вырвавшись из области гор, каждая из этих двух рек уже смешивает свои воды с морским приливом: в зоне встречи речного течения с приливом деревья, гонимые водоворотами, скучиваются в естественные плотины, которые загораживают русло во всю ширину, едва давая возможность байдаркам пробиваться через них. Наконец, выйдя из верхних равнин, Туир и Чукунакве соединяются в прекрасный канал, около 300 метров ширины и 10 метров глубины, имеющий в среднем 32 кубических метра истечения в секунду. Берега этого канала покрыты болотами—прежними речными руслами, которые делают подступ к нему с суши почти невозможным. Дальше река постепенно обращается в лиман, а лиман—в залив. Прекрасный порт, так называемая Дариенская гавань, представляет собою бесподобные ворота для будущей междуокеанской дороги; он соединяется с заливом Сан-Мигуэль посредством двух проливов, Бока-Гранде и Бока-Чика,—«устий», где течения при входе и выходе достигают иногда очень большой быстроты. Мысы покрыты роскошною растительностью. Берег довольно высокого мыса Гарачин совершенно исчезает под деревьями, вышиною в тридцать метров, стволы которых, в виде прямых белых колонн, поддерживают свод из темной зелени: «ни одна лиана, ни один эпифит не нарушают этой грандиозной, великолепной симметрии».

На атлантическом берегу Панамы самым глубоким иссечением являются две бухты или «лагуны», Альмиранте и Чирикуи, в которые ведут из открытого моря три главных прохода: Бока-дель-Дрого, Бока-дель-Торо и Бока-дель-Тигре; все они настолько глубоки, что дают свободный проход самым большим судам; бухта «Адмирал» получила свое название в честь Колумба, который в 1503 г. посетил эти места; точно также остров или, вернее, лесистый холм, служащий продолжением материка между «Устьем Дракона» и «Устьем Быка», называется исла-Колон (Колумб), а небольшой островок внутри бухты—исла-Кристобаль. Бухта Адмирал представляет обширную совокупность портов, как лагуна Чирикуи, внутреннее море, площадью около 800 квадратных километров. Острова и островки, лежащие у входа, расположены таким образом, что служат как бы продолжением линии континентальных берегов, как будто некогда они были частью берега, который размыли морские волны. Полуостров Валиенте или, скорее, Валиентес, который с восточной стороны полузакрывает лагуну Чирикуи,—представляет собою один из редких пляжей с чистым белым песком, между устьями рио-Чагрес и никарагуасского Сан-Жуана: в других местах берег состоит из темного, почти черного песку и содержит в себе так много крупинок железа, что во многих местах магнитный железняк тотчас же облепливается им.

К востоку от Чирикуи, морской берег продолжается на несколько километров в море подводным плато, усеянным банками и островками, глубина воды на котором не достигает даже 50 метров; среди этих островов известен Эскудо-де-Верагуа, о котором часто упоминается в дипломатических документах, как о предмете спора между Коста-Рикой и республикой Колумбия. Остров покрыт деревьями, которые морской ветер словно подстриг все под один рост. С восточной стороны остров оканчивается вертикальными утесами в 12—15 метров высоты, состоящими из красноватого камня, заключающего в себе морские раковины: волны обтесали эти утесы в виде колонн и арок, которым зеленые кущи и завесы придают особенную прелесть, несвойственную обыкновенно скалистым откосам берегов. Эта местность дотого обильно орошается дождями, что в песках струятся ручьи на южной стороне острова; тем не менее, черепахоловы, занимающиеся своим промыслом на Эскудо-де-Верагуа, часто ощущают недостаток в пресной воде и вынуждены выкапывать на пляже колодцы.

Залив Сан-Блас, открывающийся на Атлантическом берегу в самом узком месте американского перешейка, походит, как и лагуна Чирикуи, на брешь, промытую морем в прежнем очертании берега. Полуостров Сан-Блас, ограничивающий залив с северной стороны, представляет отрывок этого первоначального берега и продолжается к востоку в виде целых сотен рифов и островков, которые образуют архипелаг Мулетас или Мулатас. Ни на одном из этих cayes нет ни холмов, ни скал: это песчаные пляжи, выступающие из воды всего на несколько футов или метров, и покоящиеся на коралловом основании. Они группируются большею частью кругами или овалами, представляя собою неправильные атоллы, между которыми проходят узкие, но глубокие проливы, где суда находят себе надежную якорную стоянку, вполне защищенную от ветра. Несмотря на свои незначительные размеры, многие из этих островков обладают источниками чистой воды, так что индейцы имели возможность устроить здесь свои деревни. Каждый островок архипелага Мулетас представляет собою, если не лес, то во всяком случае лесок, или кокосовую рощу: издали земли совсем не видно, а зеленеют лишь веерообразные листья пальм, издали похожие на стаю гигантских птиц.

За Мулетасом островки разбросаны без всякой правильности вдоль берега; но до самого Пуерто-Эскосес эта арматура из рифов защищает побережье. Море становится свободным только у залива Ураба, где начинается новая формация аллювиальных земель, нанесенных на морское дно устьями Атрато. Во всём свете едва-ли есть морские пространства, где бы кривые соприкасания между морем и землей видоизменялись более быстро; контуры пляжа меняются здесь, так сказать, на наших глазах, и морские карты следовало бы переделывать каждый год. В заливе Ураба наблюдается, только ещё в гораздо большей степени, то же явление постепенного закрытия, как и в Смирнском заливе. В этой Мало-Азиатской бухте река Гедиз или Гермос, выдвигая свои наносы к противоположному берегу, угрожает совсем закрыть канал, ведущий к порту и в восточную глубь морского пространства, сделавшагося здесь озерным; точно так и в заливе Ураба могучая река, дельта которой окаймляет, словно бахрамой, перешейковый берег, всё далее и далее выдвигает свои наносные пляжи к южно-американскому побережью и скоро отделит от открытого моря южную часть залива, или сulata.

Контраст между берегами Атлантического и Великого океанов происходит главным образом от морских приливов и отливов, которые с одной стороны имеют весьма малую разность уровней, а с другой—значительную амплитуду. При устье рио-Чагрес и в бухте Колон море подымается, в среднем, на 38 сантиметров, а в бухте Чирикуи только на 30 сантиметров, но эта разница в высоте между приливом и отливом не подчинена никаким законам периодичности; она обусловливается главным образом направлением и силою атмосферных течений: по временам морская поверхность держится на одном уровне в течение нескольких дней; обыкновенно два суточных прилива и отлива противодействуют друг другу таким образом, что обнаруживается только одно поднятие и один спад воды впродолжении суток. Напротив, на Тихоокеанском берегу приливы и отливы происходят правильно. В Панамской бухте наименьшая амплитуда морского прилива, в мае и июне, имеет 2 м. 42 сант., тогда как наибольшая разность уровней, в ноябре и декабре, достигает 6 м. 88 сант.: среднее годовое колебание уровня определяется почти в 4 метра. Вследствие такого чередования, морского прилива, прибрежная водная плоскость Великого океана бывает то выше, то ниже уровня Атлантического океана: самая большая разница между тем и другим океанами бывает в 3 м. 24 с. Еслибы через Панамский перешеек существовал открытый судоходный канал, то течение в нём было бы переменное, то в одну, то в другую сторону, смотря по высоте морских бассейнов, и таким образом в канале была бы постоянная смена притока и убыли воды. Но в этом беспрерывном движении компенсация не была бы равная, так как средний вывод колебаний показывает уровень Великого океана на несколько сантиметров выше уровня Атлантического океана в бухтах Колон и Каледонии. К тому же поднятия и понижения воды совершаются в обоих океанах в различные часы: прикладной час в Колоне запаздывает на девять часов против Панамы.

Другим следствием контраста между приливами и отливами двух соседних морей является различие в очертании берегов. Берега Атлантического океана узки, тогда как на Великом океане они, в среднем, шире, и в некоторых местах даже образуют бесконечную ленту белых пляжей. Кроме того, береговые пространства Южного моря менее богаты кораллами, чем Антильское море. Действительно, сильные суточные колебания морского уровня отражаются пагубно на существовании большинства полипов: они не могут успешно произрастать на рифах, которые бывают то совершенно сухи, под жгучими солнечными лучами, то покрыты толстым слоем воды. Напротив, они чувствуют себя в своей настоящей стихии в водах Колумбова моря, где приливы и отливы гораздо равномернее, на краях островков, которые постоянно обвеваются пассатным ветром.

Промерное плато, т.е. цоколь подводных берегов, на котором покоятся надводные земли перешейка, служит также основанием для островов, рассеянных в водах Великого океана, в некотором расстоянии от побережья. Коиба, Себако и другие более мелкие острова, лежащие в море между мысом Бурика с западной стороны и полуостровом Азуэро—с восточной, принадлежат к тому географическому целому, часть которого составляет материк. Точно также все острова обширного полукруглого амфитеатра Панамского залива лежат, как и сам перешеек, на подводном плоскогорье, где глубина не достигает и 50 метров: край этого плоскогорья тянется, от стрелки до стрелки, до самого входа в залив. Большие острова этой бухты, вместе с сотнею маленьких островков, составляют целый архипелаг, который называется лас-«Перлас», хотя его жемчужные промыслы почти совершенно истощились. К востоку от этой группы бугристых, но не высоких островов открывается глубокая выемка залива Сан-Мигуэль, где суда повсюду находят глубину по крайней мере в 10 метров.

Климат Панамского перешейка отличается от климата западных перешейков лишь легкими переходами, что обусловливается меньшею широтою континентальной полосы и близостью обширного южно-американского материка, с его высокими плоскогориями и многосложными рядами гор. Средняя годовая температура равняется 26—27 градусам по стоградусному термометру; на Атлантическом побережье она немного выше, вследствие влияния морских течений, которые в Антильском море теплее, чем в океане. Ежегодные колебания температуры от одной крайности к другой никогда не превышают 17 градусов, от 18 до 35, и когда, впродолжении одного и того же дня, изменение температуры перейдет за 6 градусов, достигнет, например 8°, т.е. если с 30-ти градусной дневной жары температура понизится ночью до 22°,—то уже жалуются на «резкую» перемену погоды. Таким образом климат Панамы можно назвать одним из самых постоянных.

Ветры дуют обыкновенно тоже с большою правильностью: главным образом преобладают пассатные ветры, которые в этих местах, где обширный материк Южной Америки отклоняет их немного с их естественного пути, дуют скорее с севера, чем с северо-востока. Ежедневно они усиливаются постепенно по мере возрастания дневной жары и затем понемногу стихают, так что ночи зачастую бывают совершенно тихими. В зимние месяцы, т.е. с мая по ноябрь, на побережьях преобладают vendavales или «низовые ветры», т.е. юго-восточные пассаты, переходящие в муссоны. Резкие порывы ветра, столь грозные для мореплавателей Мексиканского залива, на прибрежье перешейков представляют меньше опасности, но и здесь не проходит ни одного года без того, чтобы буря не разражалась в бухте Колон, при том почти всегда самым неожиданным образом. Что касается ураганов в собственном смысле, то сложилось мнение, будто эти грозные метеоры неизвестны на перешейке; однако, октябрьский шквал 1865 года, который, налетев с юго-запада, пронесся над Панамским перешейком, затем над Колоном и всем побережьем Москитии, и, обогнув Мексиканский залив, рассеялся, наконец, в океане, у мыса Гаттерас, имел все признаки настоящего циклона. Этот ураган двигался с поразительною медленностью: пространство от Колона до полуострова Флориды он прошел только в 4 дня. В 1885 г. другой порыв norte (норда) потопил в порте Колон (Колумба) восемнадцать парусных судов.

Годовое выпадение дождей так же правильно, как и движение ветров. Запаздывая на один месяц или на шесть недель против движения солнца, дожди выпадают тогда, когда облачное кольцо переходит в северное полушарие, а когда это же кольцо переходит через экватор к югу, снова наступает ясная погода; кроме того veranito, или «малое лето», сезон засухи, настает с Иванова дня и продолжается весь июль месяц, когда облачная зона простирается над Мексикой и Кубою. В выпадении дождей, как во многих других явлениях, наблюдается контраст между берегами Атлантического и Великого океанов: северные берега, подвергающиеся влиянию пассатных ветров, приносящих дождь, получают по крайней мере вдвое больше влаги, чем южные, обращенные к муссонам. Количество дождевой воды, выпадающей на северных склонах возвышенностей, исчисляют в три слишком метра. На обсерватории Гамбоа, расположенной на высоте 30 метров над уровнем моря, средняя пирометрическая равна 0,96 в сезон дождей и 0,88 в так называемое «сухое» время года.

Жаркая, постоянно насыщенная паром, зараженная болотными испарениями, атмосфера перешейка не такова, чтобы белый рабочий мог долгое время дышать ею безопасно. Первые европейцы, испанцы, поселившиеся в Панаме, дали ей название Sepultura de Vivos, (Могила живых). Оттого иммигранты из Европы и Соединенных Штатов, привлекаемые сюда предприятиями по постройке железной дороги и прорытию канала, оставили за собой управление, надзор, прибыльные профессии, не требующие никакого физического усилия; им больше всего следует опасаться болезней печени, почек, накожных, а также желтой лихорадки в течение первых восьми месяцев пребывания в этом крае; по прошествии этого срока они в отношении этой болезни так же акклиматизированы, как и индейцы. У местных уроженцев наибольшая смертность происходит от чахотки. Тяжелая физическая работа была достоянием туземцев смешанной расы, ново-гренадинцев и ямайских негров—последние преобладали громадным большинством: их было четыре пятых; и этот тяжелый труд поглотил больше человеческих жизней, при прочих равных условиях, чем сколько поглощает работа по распашке земель и на верфях в умеренном поясе. Впрочем, в настоящее время трудно иметь вполне точные сведения о влиянии климата, так как статистические документы изданы компаниями капиталистов, прямым рассчетом которых было представить положение вещей в самом благоприятном свете. Достоверно, что до попытки прорытия междуокеанского канала ходили сильно преувеличенные рассказы относительно смертности рабочих, ирландцев, негров и китайцев, которые работали над постройкою железной дороги. Часто повторяемая поговорка «каждая железнодорожная шпала стоила жизни одного человека» служит лишь образным выражением громадной смертности среди рабочего населения. Самоубийства, вызываемые особенно среди китайского населения страхом перед заболеваниями или непосильною работою, а главным образом тоскою по родине, увеличивают на несколько сотен количество смертей: несчастные вешаются или бросаются на плоский морской берег, чтобы сделаться жертвами морского прилива. Что касается прорытия канала, то, повидимому, эти работы обошлись дешевле в смысле человеческих жертв, так как, если верить оффициальным отчетам, ежегодная смертность среди рабочих не превышала двадцатой части: по другим источникам она была значительно больше.

В провинции Панама и особенно на Дариенском перешейке средне-американская флора достигла своего наибольшего могущества: здесь встречаются флоры Южной Мексики и Колумбии; кроме того, имеется множество видов специально панамской флоры, которые, по словам Шерцера, составляют двадцать вторую часть всей растительности страны. Эта переплетающаяся растительность покрывает землю такой сплошной массой стволов, ветвей, листьев, лиан и чужеядных, что путешественник нигде не находит свободного прохода. Береговые мысы не имеют вида утесов или косогоров, так как почва их совершенно скрыта под густою листвою; можно подумать, что холм есть не что иное, как гигантское дерево, выросшее в море и поднимающее свою величественную пирамиду, высотою в двести метров. Внутри страны, в глубине темных галлерей, струятся ручьи и речки, осеняемые сводом перевившихся ветвей, и поток поминутно исчезает—здесь под плотами из скучившихся стволов, там под слоем нитчаток и других водяных растений, по которым, словно по ковру, скользят лодки, не касаясь воды. Одна порода пальмы, chamaedorea расауа, растет на высоте 2.100 метр. над уровнем моря, на-ряду с дубом и ольхой. В прибрежном поясе Великого океана растительность уже не такая роскошная, и в некоторых местах большие леса чередуются с саваннами или на которых деревья растут только кое-где отдельными группами или рощами. Причина такого контраста происходит от меньшего количества дождей на тихоокеанском берегу.

Ещё резче разница между обоими побережьями перешейка выражается в океанической фауне. Оба моря населены совершенно различными породами рыб и других животных форм, несмотря на то, что в начале третичной эпохи моря эти соединялись между собою широкими проливами, открывавшими свободный проход для всех водных животных; в то время фауна была одинаковая как на востоке, так и на западе островов Средней Америки. На многочисленных породах лучистых животных обоих морей замечают, что если виды их и разнятся между собою, то во всяком случае почти все они принадлежат к одному и тому же роду, так что с первого взгляда их нетрудно смешать. Очевидно, различие произошло с третичной эпохи, т.е. после образования континентальной полосы. Появление перешейка поставило животных в другие условия существования, вследствие чего фауны постепенно обособились: из 1.500 родов моллюсков, принадлежащих морской фауне Антильского моря, и из 1.340 родов панамской территории, общих для обоих побережий не наберется даже 50 видов. Земная фауна тоже разнится на обоих склонах перешейка. Она содержит нескольких животных, не встречающихся в других местах: такова обезьяна саймири (chrysothrix), живущая только в пределах Чирикуи и которая не выживает даже на соседних берегах, например, в Картагене. В реке Туира водится одна замечательная рыба, которую отметил ещё Херрера под названием roncador, «мычащая», так как она издает рев, похожий на мычание молодого быка. Искатели жемчуга очень боятся одной породы акул, называемой tintorera, довольно обыкновенной в Панамском заливе: эта акула имеет около 15 метров длины, и замечательна тем, что пасть её открывается на конце головы, а не под мордой, как у других акул.

Население провинции Панамы, как и в других соседних областях Центральной Америки, представляет в огромном большинстве смешанную расу, состоящую из испанцев, индейцев и негров; но доля африканского элемента здесь гораздо значительнее, чем в населении остальных пяти республик. Со времени уничтожения невольничества, Ямайка не переставала присылать на берега перешейка иммигрантов, негров и мулатов; затем начались работы по постройке железной дороги и прорытию канала, которые тоже привлекали ямайцев целыми тысячами; впоследствии большинство этих землекопов остались в стране в качестве мелких торговцев или земледельцев, найдя здесь с одной стороны вполне подходящий для себя климат, а с другой весьма выгодные условия землевладения, так как здесь достаточно было самому распахать новину, чтобы оффициально сделаться законным владетелем этой земли. Во многих деревнях Атлантического побережья ямайцы составляют господствующее население, и даже вообще в стране они могут быть рассматриваемы во многих отношениях как элемент цивилизующий, так как это они поддерживают движение, они разносят товары, новости, идеи, они наиболее деятельно способствуют изменению обычаев иноземцев. Они же научают прибрежных жителей жаргону, представляющему смесь испанского языка с английским, жаргону, необходимому в обычных торговых сделках с моряками каботажных судов.

Некоторые туземные народцы ещё сохранили, если не полную чистоту расы, то по крайней мере первоначальный наружный вид, нравы и язык. Таковы, между прочим, гуайми, или «люди», живущие в западной части штата; они сгруппировались главным образом в высокой долине Миранда, горном цирке, где единственным сообщением с прибрежными равнинами лагуны Чирикуи служит трудно проходимое ущелье: замкнувшись в этом уединенном бассейне, лежащем на высоте почти 400 метров над уровнем моря, они могли избежать всяких сношений с испанцами и сохранить свою независимость; они допускают к себе только тех иноземцев, как негров, так и белых, которые успели заручиться покровительством какого-нибудь могущественного главаря. Главное их племя известно под названием валиентес, или «храбрецов»; эту славу они стяжали главным образом своими отчаянными поединками, которыми разрешалась у них всякая, даже малейшая обида, или оскорбительное слово: прежде редко можно было встретить валиенте, тело которого не было бы покрыто шрамами. Эти индейцы принадлежат к тому же племени, как и коста-рикские таламанки, и, по всей вероятности, происходят от тех туземцев, которым они присвоивают символические фигуры, высеченные на скалах и золотые украшения, найденные в могилах, или Guacas. В прежния времена они были несомненно цивилизованнее, но сношения с белыми убили их промыслы: одеваясь по-европейски, они покупают прямо готовую одежду, вследствие чего совершенно разучились ткать и окрашивать ткани; хлопчатник же, который они продолжают ещё садить около своих хижин, растет без всякой пользы; приобретая чугунные котлы, они окончательно забросили горшечный промысел; оружие и всякие инструменты они тоже покупают, так как не в состоянии выделывать у себя дома; что касается изделий из серебра и золота, то это искусство утратилось у них, вероятно, ещё в первые времена испанской оккупации. Политическое устройство гуайми тоже изменилось: они повинуются главным начальникам, сосредоточившим в своих руках власть; один из них претендует даже на происхождение от Монтезумы, имя которого индейцы узнали, очевидно, от белых, и которым они пользуются, чтобы выразить свое право первого занятия на владение землей,

Гуайми, малорослые, коренастые, с большой головой и плоским лицом, неутомимые ходоки и носильщики, походят на мексиканских отоми. Подобно гватемальским квиче и какчиквелам, они имеют свой тотем, т.е. покровителя из животных, чаще всего, по словам Пинара, одну породу маленького попугая. При вступлении в юношеский возраст, каждый гуайми, вместе с своими сверстниками, подвергается суровым испытаниям и проводит время искуса в лесах, вдали от родителей; старики, с разрисованным пестрыми красками телом, в масках и в венце из листьев, знакомят его с преданиями своего народа и поучают песням, которые составлены на особом, таинственном, священном наречии: только после всего этого юноша может быть принят в среду мужчин, а когда он настолько закалит себя, что сделается нечувствительным ко всякого рода страданиям, ему дают уже уже окончательное имя. Что касается девушек, то ограничиваются празднованием их совершеннолетия, после чего их тотчас же выдают замуж или вернее продают. Главный праздник, называемый испанцами balzeria, происходит обыкновенно в начале сухого сезона, в день, указанный количеством сучков на лиане, которая посылается в каждое семейство. После общего омовения, женщины посвящают несколько часов на разрисовывание тела мужчин голубой и красной красками и на расписывание их лиц арабесками и причудливыми узорами, похожими на рисунки, которыми расписывали старинную глиняную посуду; после того все они наряжаются в древний костюм, передник из коры и шкуру животного. Тогда начинается оргия, сопровождаемая танцами мужчин и маханием balza, палки из легкого дерева, которою танцоры перекидываются, стараясь в это время кого-нибудь свалить на землю: при этом часто приходится уносить раненого. Религия гуайми целиком основана на страхе: всякий шум их пугает, так как он, по их мнению, производится злым духом, которого заклинают при помощи чародеев и усмиряют дарами. Когда больной находится при последнем издыхании, родственники уносят его в лес и оставляют его там на произвол судьбы, снабдив только тыквенною чашею с водой и несколькими бананами. После смерти тело его выставляют на подмостках, а через год кости трупа очищают и, сложив их в мешок, погребают на семейном кладбище.

По словам Пинара, историка народца гуайми, этих индейцев наберется ещё около 4 тысяч; но в 1883 г. одно из их племен, муои, состояло уже всего только из трех человек. На южном склоне цепи, число дорасков, отдельного племени, говорящего на особом наречии, сократилось до тринадцати или четырнадцати человек. Что касается индейцев племени сегуа—слово, означающее на языке терраба «чужеземцев»—то испанцы называли их также мексиканцами или чичимеками. Это были нахуа, более или менее «дикие», которых Васкец-де-Коронадо встретил в одной долине лагуны Чирикуи, и с которыми ему пришлось объясняться посредством мексиканского переводчика. Теперь трудно даже достоверно указать ту часть территории, где они жили: разнообразные источники, к которым прибегал Пинар для расследования этого вопроса, привели его к тому заключению, что сегуасы жили прежде в долине реки Ровало, впадающей в западную часть бухты; им-то он и приписывает самые лучшие глиняные изделия и металлические вещи редкостной чеканки, которые были открыты в стране. Наконец, на востоке от кордильеры Чирикуи, до перешейка Сан-Блас, все индейские племена исчезли: отчасти были перебиты, отчасти смешались с метисами испанского языка. Отдельные туземные племена встречаются только в восточной части провинции, на берегах залива и на островах Сан-Блас, в бассейнах рек Байано, Туиры и Атрато. Но эти индейцы не составляют уже сплоченной нации, сохранившей, вместе с независимостью, исторические предания и память о своих предках; они не помнят господства древних папаров или дариенов, имя которых перешло на восточную часть американского перешейка, и которые принадлежали, вероятно, к той же расе, как куева или куевасы, о которых сообщают Овидо-и-Вальдес и другие испанские писатели первых времен завоевания.

За исключением чоко, живущих в южных массивах и примыкающих к населениям Колумбии, различные индейские племена Дариена принадлежат, несмотря на различие наречий, к одной и той же нации куна или куна-куна, называющейся также Ti, или «Речные люди», вследствие того, что их изолированные хижины или деревни строятся всегда на берегу вод: так, в бассейне Атрато, индейцы племени чоко называются До,—слово, которое на их языке означает то же самое. Как куна, так и большинство других народцев, сами себя называют туле, т.е. «Люди» по преимуществу. Их считают караибской расой, и наиболее гордые из них, энергичным образом отстаивавшие свою независимость и живущие у истоков рек Чукунакве и Каньяза, притока Байано, признаются за иммигрантов гоаджиров, пришедших с полуострова, лежащего между Колумбией и Венецуэлой; но не происходит ли это произвольное уподобление двух отдаленных друг от друга племен просто оттого, что куна на Чукунакве, подобно гоаджирским индейцам, сумели сохранить свою свободу и приобрести уважение своих врагов?

В общем, куна малорослы, коренасты и с большой наклонностью к тучности: они очень походят на гуайми, от которых отличаются только более светлым цветом кожи. Между ними, говорят, альбиносы не редкость; встречаются также люди с белой кожей и рыжими волосами, что свидетельствуют о частых и долгих посещениях их страны пиратами. Обыкновенный же тип—брюнеты, с совершенно черными и густыми волосами, которые, так сказать, не выпадают с годами и редко седеют: но бороды у них нет; глаза немного скошенные. Прежде они татуировались; теперь они ограничиваются смазыванием своего тела черноватым соком растения jagua (garripa americana), который способствует свежести кожи, а в большие праздники они расписывают себе лицо красными узорами посредством орлеана (bixa orellana). Речь их—певучая; после каждой фразы следует пауза, которою собеседники пользуются для выражения протяжного поддакивания. В языке куна система счисления двадцатеричная, как и в ацтекском наречии, из чего, повидимому, можно заключить, что влияние нахуатльской цивилизации некогда проникало даже в эту окраинную область Перешейков.

Нравы и обычаи куна мало отличаются от гуайямских. Даже те из них, которые не имеют прямых сношений с «испанцами», объиспаниваются; все они занимаются торговлею, в качестве экспедиторов или продавцев зерен дикого какао, кокосовых орехов, каучука, растительной слоновой кости, или tagua, и эта торговля всё больше и больше вводит в страну иностранных товаров. Одежда, инструменты и оружие,—всё постепенно изменяется; епископ Тьель, который посетил индейцев куна через несколько лет после Вигие, Уайза и Армана Реклю и обратил большинство их в христианство, не нашел уже этих туземцев такими, как их описывали Вагнер и французские исследователи. Каждая группа домов имела своего кацика или капитана и своего lele, который был в одно и то же время жрецом, костоправом и колдуном. Третьим лицом в общине был comotaro, оффициальный музыкант, хормейстер и церемониймейстер; что касается до urumia, то это был страж, отправлявший одновременно обязанности полицейского агента и полевого сторожа. Во время родов женщины удаляются в отдельную хижину, где остаются под надзором старухи, которая, выкупав мать и новорожденного в реке, отводит их к леле, чтобы тот окурил их табаком и отвратил таким образом злой рок. Как и у гуайми, возмужалость девушки дает повод к празднеству; тут в первый раз она получает публичное имя и другое—секретное, и со следующего года имеет право выйти замуж по своему выбору. У куна не редко случается, что брат женится на сестре: по словам Армана Реклю, подобные браки совершаются даже чаще других; за мужем признается право обладать всеми женщинами, с которыми он породнится через свою женитьбу. Тем не менее, нравы их отличаются крайнею строгостью; незаконнорожденных детей заживо зарывают в землю или бросают в реку, а всякий посторонний свидетель женских родов наказывается смертью. Обычай так называемого «высиживания» (кувады) существуют у всех племен расы; впрочем, белые и негры Ново-Гренадинского побережья разделяют более или менее суеверие, по которому муж воображает себя участвующим в страдании родильницы: родовым болям супруги, madrejon, соответствует padrejon, родовые боли супруга. Когда куна умирает, на хижине его вешают клюв перцеяда, вероятно, для того, чтобы птица сопровождала умершего в другой мир, а в могилу его кладут провизию для загробного путешествия. У некоторых народцев покойников кладут в гамак и верят, что души их до тех пор мыкаются в царстве теней, пока не разорвутся веревки гамака.

Торговля едва только ещё завязывается на атлантическом побережье, между Чагресом и бухтой Чирикуи. «Город» Кастильо-де-Аустрия, основанный в первые времена завоевания на рио-Чирикуи-мула (Крикамаула), или рио-Гуайми, существовал очень не долго и исчез, не оставив по себе никакого следа; ещё в начале этого века страна не имела других жителей, кроме индейцев, когда негры с островов Виеха-Провиденсиа и Сан-Андрес высадились на берегах Чирикуи, на острове дель-Драго или Колон и в других местах архипелага, откуда их потомство постепенно распространилось по всей окружности бухты. Эти иммигранты африканского происхождения и были основателями значительнейшего в настоящее время города Бока-дель-Торо, названного так потому, что он стоит на берегу одноименного с ним пролива, на острове Колон, при входе в лагуну Чирикуи; в 1883 году в этом городе насчитывалось около пятисот жителей, почти все мулатов, которые вели довольно значительную торговлю кокосами, черепахой, сассапарелью и красильным деревом. Порт Бока-дель-Торо, хорошо защищенный соседними островами, достаточно глубок для судов большой осадки; против него, на западном берегу острова Бастиментос, называемого по-английски Провижен-Айленд (остров Провизии), находится деревня, вся утопающая в садах, которые действительно доставляют бананы, пататы, ямс и другие жизненные припасы для продовольствия проходящих мимо судов. Возникающий город Бока-дель-Торо может рассчитывать на счастливое будущее, так как современем он сделается гаванью для вывоза угля из береговых мест, фосфорно-кислой соли из Эскудо-де-Верагуа и колониальных товаров из внутренних областей. Что касается золота, то до сих пор не отысканы рудники, разрабатывавшиеся во время путешествия Колумба, который сумел, «без скандала, лишить верагуаского царька всех его золотых песчинок».

На материке главное торговое поселение—Гобранте, лежащий на реке Чирикуа-мула, в начальном пункте судоходства, и, может-быть, на том самом месте, где некогда завоеватели построили Кастилльо-де-Аустрия. От Гобранте трудная тропинка поднимается к долине Миранда, населенной индейцами гуайми, а затем к гребню кордильеры, чтобы затем спуститься в равнины Давид; более удобная дорога, доступная даже для лошадей, начинается гораздо западнее, на «Французской» бухте, и проходит через перевал в соседстве горы серро-Хоркета (Оркета): рано или поздно этот путь сделается одною из международных дорог американского перешейка. Давид, административный центр департамента Чирикуи, представляет собою небольшой городок, расположенный в двадцати километрах от Великого океана, в равнине, изрезанной оврагами, которые делят её таким образом на естественные ограды для скота, составляющего главное богатство страны; на севере возвышается великолепный конус Чирикуи, первые склоны которого покрыты кофейными плантациями. Небольшие соседние порты, Педрегаль, Каньяфистола, дают доступ судам небольшой осадки, которые нагружаются здесь продуктами для города Панамы. В двадцати километрах к западу, лежащая при рио-Чико скромная деревенька Аланже представляет теперь жалкие остатки прежней столицы и торгового места на дороге караванов, ходивших некогда из Гватемалы в Панаму.

Дальше, в Бугабите, близ деревни Бугаба, были открыты guacas, или могилы, с богатыми золотыми украшениями; благодаря этим первым находкам 1860 г.,страна Чирикуи стяжала себе временную славу, столь же громкую, как и Калифорния: в этой области собралось зараз до полутора тысяч золотоискателей; часть их взобралась на верхние склоны вулкана, где Мориц Вагнер также открыл доисторическое кладбище, изобиловавшее золотыми и медными фигурками, изображавшими животных и главным образом лягушек. Очевидно, это были амулеты, которые носили на себе туземцы; все эти фигурки имеют колечки для подвешивания. В общем на двадцать или двадцать пять раскопанных могил одна приходилась с подобными драгоценностями; оттого, разрыв все могильные курганы и собрав более одного миллиона франков, искатели покинули страну. Область Давид считается гораздо здоровее Панамского перешейка в собственном смысле; однако, белые всё-таки не могут здесь вполне акклиматизироваться и потому не основывают прочных колоний. Основанная около Бугаба немецкая колония скоро разбрелась.

Ната или Сант-Яго-де-лос-Кабальерос—один из древних городов Америки. Страна, в которой он находится, была открыта Алонсо-де-Ожедой, в 1510 г., а через два года основан и город; в эту эпоху в Европе не было ещё известно даже самое имя Мексики. Расположенная на рио-Чико, около её устья в бухте Парита, западной оконечности обширного полукруглого бассейна Панамского залива, Ната господствует над равнинами, простирающимися между кордильерой Верагуа и полуостровом Азуэро: подобно Давиду, она имеет обширные саванны, населенные лошадьми и рогатым скотом. Гончарные заводы Наты снабжают своими изделиями город Панаму и почти все округа провинции. Кроме того, Ната славится плетением из волокон jipijapa (carludovica palmata) гибких и вместе с тем прочных sombreros, известных в торговле под названием «Панамских шляп».

Знаменитый город, давший свое название заливу, перешейку и всей провинции, первоначально был основан не на том месте, где находится теперь. В 1518 г., когда Педрариас-де-Авила перенес столицу с Атлантического побережья на берег Южного моря, он избрал пляж, расположенный при устье небольшой реки, Амарробо, которая изливается в бухту в том месте, где дуга залива образует наибольшую выпуклость, обращенную к северу. Этот город Панама, основанный на месте одноименной с ним деревни, в течение полутора века держал в своих руках торговую монополию перешейка. Здесь испанские суда выгружали все товары, всё золото, вывозимое из Перу: более двух тысяч мулов работало при транспорте драгоценных металлов из Панамы в Пуерто-Бело, где они нагружались на галионы испанского короля. Но эти сокровища не могли ускользнуть от пиратов. В 1670 г. Морган «Истребитель» атаковал Панаму во главе тысячи ста человек, и ужас, наведенный корсарами, был так велик, что испанцы не осмелились даже отстаивать перешейковый проход; после небольшой попытки к защите, перед самыми воротами города, они бежали, оставив свои пушки и часть богатства; галионы же с остальными драгоценностями успели отплыть в море. Панама была предана огню, и испанцы, из опасения новой атаки, уже больше не возвращались сюда: от этого первого города остались лишь бесформенные развалины двух церквей, почти совершенно заросшие кустарником.

Нынешний город построен в десяти километрах западнее, у подошвы Анкона, изолированной горы в 170 метров вышиною, и при устье реки, называемой «рио-Гранде». Собственно город, или Сан-Фелипе, окружен ещё до сих пор стенами в три метра толщины, из которых одна, господствующая над морем, образует великолепный бульвар де-лас-Бодас. Предместья продолжаются далеко за черту города по пляжу и соседним горным склонам. Подобно древнему городу, и в новом имеются также свои развалины, оставшиеся после пожара; кроме того, сохранились памятники, которые находятся в отличном состоянии, как например—кафедральный собор, две башни которого служат маяками, и различные монастыри, преобразованные в жилые дома или в заводы. Хотя Панама удостоилась в 1824 г. быть местом заседания конгресса испано-американских республик, а затем столицей в то время, когда Колумбия представляла конфедерацию штатов, образовавших теперь провинции «единой и нераздельной» республики,—она, однако, маловажна как центр населения и местной торговли: здесь не плетут больше знаменитых шляп «панама», которые, впрочем, уже вышли из моды. Всё значение Панамы обусловливается её положением в месте прохода из одного океана в другой, в самой узкой части континента; поэтому и история её представляет поразительные превратности, совершая быстрые скачки от прогресса к упадку, в зависимости от направления торгового обмена.

Панама была в цветущем состоянии в тот период времени, когда командовала торговлей Перу и Чили; последовавшая затем утрата монополии почти совершенно лишила её населения; устремление рудокопов к Калифорнии вызвало в этом городе прежнее оживление, вернув ему население, и в таком состоянии он продержался до самого открытия трансконтинентальных железных дорог Соединенных Штатов, которые отклонили от Панамы наплыв путешественников и товаров. Работы по прорытию канала, когда в списках компании числилось около двадцати тысяч рабочих, в третий раз подняли Панаму, а теперь она уже снова начинает приходить в упадок. Впрочем, город этот всегда останется одним из вибрирующих узлов в мировых торговых линиях, благодаря железной дороге, пересекающей в этом месте перешеек, и торговым судам, заходящим в его залив, по пути из Австралии, из Северной и Южной Америк. К сожалению, его рейд не может служить хорошей якорной стоянкой, так как северные ветры постоянно производят здесь волнение: большие суда бросали якорь в 18 километрах южнее города, под защитою острова Табога. По проекту, канал должен был пройти между плотинами в открытое море до небольшой группы островков, где начинается глубина в восемь с половиною метров; узкий пролив соединяет уже эту якорную стоянку с берегом. Острова, производящие ананасы, служат санаториями для жителей Панамы и для иностранцев; над Панамой и её рейдом, с вершины склонов Анкона, господствует грандиозное здание госпиталя.

Простая, удобная лишь для проезда на мулах, дорога, идущая через лес к гавани Пуерто-Бело, открывающейся почти прямо на севере Атлантического берега между двумя зеленеющими мысами,—служила единственным путем сообщения между двумя океанами во время испанского владычества. На склоне Великого океана попадаются ещё кое-какие остатки мощеной дороги, но, к северу от реки Чагрес, всё исчезло под низким кустарником: плиты были сдвинуты, раздроблены и съедены корнями. Что касается прежней атлантической гавани, Пуерто-Бело, которую защищали поросшие теперь лесом укрепления, то она представляет в настоящее время лишь незначительную деревню, населенную несколькими сотнями негров, ведущих небольшую торговлю с Колоном, Колумбией и Ямайкой. Порт превосходен, глубок и хорошо защищен от ветров, но берега его очень нездоровы, именно вследствие недостаточного проветривания. Знаменитый мореплаватель и пират Франсис Дрэк умер внезапно, в 1595 г., в виду Пуерто-Бело, не успев предать разграблению этот торговый порт, подобно тому, как он это сделал с городами континентального берега.

Город Чагрес, расположенный при устье одноименной с ним реки, на правом её берегу, наследовал Пуерто-Бело в качестве конечного пункта прохода на севере Панамы; это самое оживленное место реки: целая флотилия судов снует вверх и вниз по реке между Чагресом и местечком Матачин, откуда не больше 23-х километров по прямой линия до Великого океана. Но Чагрес, подобно Пуерто-Бело, очень нездоровое место, и свирепствующие на Атлантическом океане ужасные болотные лихорадки известны даже по названию этого города: «Чагресские лихорадки». Вследствие этого, население его быстро уменьшилось, как только выбрали для гавани другое место на Атлантическом океане, именно небольшой коралловый остров Манзанильо, расположенный к северо-востоку от бухты Лимон, между Чагресом и Пуерто-Бело. Там-то, на илистом грунте, среди грязей, скопившихся между корнями мангифер, был построен новый город, названный Колоном, в честь мореплавателя, открывшего эту бухту в 1502 г.; его называли также Эспинвалем, по имени одного из капиталистов, которого обогатила постройка железной дороги через перешеек. Это—город, построенный из железа и дерева, с колоннадами и верандами, привезенными в готовом виде из Соединенных Штатов; его окружают набережные и свайные мосты; станция обсажена несколькими кокосовыми пальмами; на берегу моря красуется статуя Колумба работы Каррьера Беллёза. Колон недавно выгорел и теперь должен выстроиться по более обширному плану и на лучше осушенной почве; матерьял для построек будет доставлен порфировыми каменоломнями, находящимися по соседству, в Бахио-Солдадо.

В Колоне не существует никакой промышленности; главные рессурсы жителей—путешественники и прием товаров, доставляемых сюда тысячью судов; благодаря плантациям на реке Чагрес, Колон принимает также участие в разростающейся торговле бананами, которую вся Центральная Америка ведет с Соединенными Штатами. Хотя суда и находятся под защитою недавно выстроенного валганга, тем не менее безопасность их не вполне обеспечена при устье канала, так что парусные суда укрываются иногда в рейде Пуерто-Бело.

С 1835 г., в то время, когда в Англии, Франции и в Соединенных Штатах только-что ещё вводились железные дороги, американец Биддль предпринял свое исследование Панамского перешейка в видах постройки железной дороги; но само предприятие осуществилось только пятнадцать лет спустя, в тот период лихорадочной деятельности, когда богатства Калифорнии привлекали в это Эльдорадо массы рудокопов: открытие дороги состоялось в 1855 г. Проведение линии через болота и леса, реки и гребни водораздела, при крайне опасном климате, стоило много человеческих жизней, а расходы, по полумиллиону франков на каждый километр, превысили впятеро стоимость таких же сооружении в Соединенных Штатах. Коммерческая польза этой дороги, которой была предоставлена монополия транспорта между двумя морями, на пространстве 150 километров, вправо и влево, вначале была очень значительная по перевозке пассажиров и предметов роскоши.

Движение на Панамской железной дороге во время работ по сооружению канала, в 1888 г.: перевезено пассажиров—1.300.000; товаров (в 1886 г.)—320.971 тонна.

Что касается исторической важности этой дороги, то она неисчислима: благодаря Панамской дороге, западное побережье Америки сделалось вдруг на несколько тысяч километров ближе к Европе; вследствие этого, изменилась сеть важнейших дорог человечества, а вместе с этим и торговое равновесие земли. По замечанию Гумбольдта, Китай и Япония обязаны сохранением своей независимости, по всей вероятности, существованию Панамского перешейка.

Однако, постройка железной дороги, как бы ни была велика её польза, особенно до открытия трансконтинентальных железных дорог Соединенных Штатов, должна иметь значение только предварительной, так сказать, выжидательной работы. Главным делом остается восстановление между двумя океанами того пролива, который существовал в третичную эпоху, и в существование которого верили ещё многие годы после кругового плавания по Антильскому морю. Хотя сам Колумб, плавая вдоль побережья, и не нашел прохода, тем не менее умер с уверенностью, что через посещенную им страну должен быть водный путь в другое море. Факт существования пролива был настолько для всех очевиден, что до 1540 г. этот пролив помечался на картах; это заблуждение, занесенное рассказами и на дальний Восток, наглядно выразилось на китайской карте 1820 г., где два американских материка изображены разделенными друг от друга тремя междуокеанскими каналами. «Загадка пролива», которую, в 1534 году, Карл V поручил разрешить Кортесу, доказывает, что он тоже думал об этом навигационном пути, но так как пролива не находили, то явилась мысль открыть его силою, что дало сигнал к предъявлению целого ряда проектов о прорытии канала в то время, когда самая область не была ещё исследована. Филипп II запретил, наконец, составление новых планов, потому что «воля Божия ясно выразилась в создании сплошного перешейка»; но с тех пор, как латинская Америка освободилась от испанской зависимости, честолюбие снова охватило умы, и в 1825 г. Боливар велел приступить к нивеллировке Панамского перешейка.

Между проектами канала, основанными на местных изысканиях, самыми замечательными в истории Панамы были проекты Гарельи, в 1843 г., и Лулла, в 1875 г.; но эти инженеры считали осуществимым только шлюзный канал, поднимающийся уступами с одного склона на другой. Наконец, более подробное изучение местности, по которой должен был пройти канал, дало возможность Уайзу и А. Реклю представить, в 1879 г., свой план и смету канала, пересекающего перешеек по ровной плоскости из одного моря в другое, и предложения их, рассмотренные на конгрессе инженеров, ученых и финансистов, собравшихся в Париже, были приняты: поразительный успех прорытия Суэзского канала и ежегодное разростание навигационного движения между Европой и западным берегом Америки говорили в пользу этого грандиозного проекта; по рассчетам, от трех и даже до пяти процентов всей мировой торговли должно было перенестись к порогу Панамы.

Торговое движение между Атлантическими берегами и западным побережьем Новаго Света в 1879 г. было определено Эмилем Левассёром в 4.830.000 тонн. Итоги за 1889 г. показаны им же в 7.249.000 тонн. Цифровые данные за 1884 г., составленные экономистом Молинари, показывают это движение в 9.304.000 тонн.

По первоначальному плану, Колонский канал должен был иметь в длину 73 километра, при направлении по долинам рио-Гранде на склоне Великого океана; линия пересекания гребня приходилась под горою Кулебра и должна была идти или по туннелю в 39 метров высоты, или по траншее под открытым небом. Резервуары предполагалось оградить плотинами, в которых задерживались бы воды во время разлития Чагреса и его притоков. Совокупность всех землекопных работ, намеченная, по предварительному плану, в 47 миллионов, определилась впоследствии, со включением сюда туннеля в 6 километров, в 72 миллиона кубических метров, т.е. немного только менее, чем при прорытии Суэзского перешейка; общая же смета расходов, при том и при другом варианте, считая с процентами и при условии открытия канала в 1888 г., назначена была в 658 миллионов франков.

Известно, что прорытие Панамского канала, вверенное дипломату, который в народном мнении олицетворял собою счастливое осуществление грандиозного предприятия по прорытию Суэзского канала, кончилось финансовым крахом, и в настоящее время, будучи ещё далеко неоконченным, оно в главной части своего протяжения находится всё ещё в подготовительном периоде проектов и контр-проектов. Выполненную часть работы исчисляют различно—то в одну треть, то всего лишь в одну пятую; оффициально же она определена в одну треть, потому что колумбийское правительство отдало компании канала те 150.000 гектаров земли, которые ей следовало получить по окончании этой части работ. По Колонскому каналу могут ходить небольшие пароходы на протяжении шестнадцати километров, а гребные суда поднимаются вверх по каналу ещё на шесть километров дальше. Объем вырытой земли равняется доныне 30 миллионам кубических метров, а то, что остается ещё вырыть для канала, сооружаемого с довольно наклонными откосами, представляет по крайней мере 150 миллионов кубических метров, так как ось проектированного канала проходит не по самому низкому месту ущелья де-ла-Кулебра; явилась необходимость изменить первоначальный план, чтобы удлинить изгибы; таким образом почву придется прорыть на 100, в центре канала на 110, а на одном берегу даже на 150 метров глубины, чтобы выкопать траншею и сделать её на 10 метров ниже уровня моря, дав откосам более отлогий склон, чем это предполагалось по первым сметам. Израсходованная сумма, из которой, правда, большая часть была поглощена вовсе не работами по прорытию, дошла до полутора миллиарда франков, и эксперты определяют дальнейшие расходы по окончанию начатого предприятия в три миллиарда, включая в эту сумму и те 450 миллионов, которые пойдут на покупку уже совершенных работ, молов и набережных, отрывков канала, траншей, плотин и других сооружений: одна траншея обойдется, по всей вероятности, в 1.300 миллионов. Между актом концессии и катастрофой прошло десять лет, и очевидно, что окончание этого предприятия потребует по крайней мере двадцать лет непрерывных работ: колумбийское правительство назначило открытие канала для общего пользования 31-го января 1893 г. Компания же обещала окончить работы к тому же числу 1887 г..

Конечно, еслибы все нации соединились в одном дружеском союзе и принялись сообща за осуществление этого великого предприятия, то выполнение его оказалось бы совершенно шуточным делом; к сожалению, при настоящем положении вещей, когда «цивилизованные» государства тратят ежегодно на одно содержание и вооружение войска вдвое больше миллиардов, чем их потребно для прорытия канала, господствующее между двумя нациями соревнование заставляет их отступать перед совокупными затратами, выгода которых для одной страны окажется значительнее, чем для другой. Новые, относительно скромные проекты предлагают прорытие судоходного пути эшелонами, поддерживаемыми на каждом склоне шлюзами, но при этом важным препятствием является излишек воды, который может хлынуть в канал, выкопанный на одном уровне между двумя морями, и будет постоянно грозить разрушением шлюзных сооружений: придется, придерживаясь плана первых инженеров, несколько измененного за последнее время, отвести воды разлива в обширные запруды, могущие удержать до 300 миллионов кубических метров. Такия запруды превратят всю среднюю долину Чагреса до самого Круцеса в целый ряд озер; чтобы защитить канал на время наводнения, предполагали отвести русло реки в какой-нибудь, ещё не намеченный, туннель, через который бы она и вливалась в Панамский залив. Таким образом даже для простого шлюзного канала потребуются всё-таки колоссальные работы, и чем выше будет гребень, который придется пересечь, тем больше окажется преимуществ на стороне будущего Никарагуаского канала, высота которого будет меньше 34 метров над уровнем моря, что, конечно, значительно поколеблет экономическое значение Панамского канала. Каждая лишняя ступень канала лишит его сотни тысяч тонн в пользу трансконтинентальных железных дорог. Уже открытие американских железных дорог из Нью-Йорка в Сан-Франциско уменьшило в десять лет более, чем на девять десятых, торговое движение Панамской железной дороги.

Каковы бы ни были шансы того или другого проекта, предприятие это рано или поздно должно осуществиться, если только не последуют другие открытия, которые сделают бесполезным прорытие этого навигационного канала. Нужно надеяться, что столько человеческих жизней, столько изощрений талантливых умов, столько потраченного труда на пользу устроения планеты не останутся напрасными жертвами. Гигантские машины, собранные на этом жизненном пункте земного шара, несомненно будут утилизированы, и эти огромные траншеи, на которые нельзя смотреть без изумления, откроют современем проход соединенным водам двух океанов. Быстрое развитие промышленности и ежегодное увеличение торгового движения на противуположных портах перешейка обеспечивают вероятность полного осуществления Панамского дела. Но очень может быть, что наступивший перерыв продлится много лет, так как между прежними концессионерами и конгрессом Колумбии не могло установиться соглашения.

*В 1894 г. образовалась новая компания, и работы по устройству канала были возобновлены; но на общем собрании акционеров этой компании, происходившем в Париже 30 декабря 1899 г., совет директоров в полном составе вышел в отставку, вследствие разногласия мнений по вопросу о том, должна ли компания соединиться с другой, американской, компанией, учрежденной для окончания предприятия. Годовой отчет за 1899 год говорит, что канал со шлюзами мог бы быть докончен в 10 лет, с затратой суммы в 512 миллионов франков.*

К востоку от Пуерто-Бело, на Атлантическом берегу Панамы нет больше деревень, где индейцы не составляли бы главной части населения. Колония Номбре-де-Диос, основанная в 1510 г. Никуезой, не оставила после себя никаких следов, и неизвестно даже её местоположение: вероятно, она занимала берег одной из бухт, расположенных между вершиной Манзанильо и полуостровом Сан-Блас, на северной выпуклости перешейка: лесная тропинка соединяла её с Панамой. В глубине залива Сан-Блас, этого обширного бассейна, где бы свободно могли поместиться десять тысяч судов, разбросано, под группою кокосовых пальм, лишь несколько деревушек индейцев куна. Индейцы Сан-Блаского архипелага, до сих пор свободные от всякой зависимости от Колумбии, торгуют продуктами своих какаовых и пальмовых рощ, а также черепаховой оболочкой, которую они добывают своеобразным способом, снимая этот ценный панцирь со спины животного посредством подпаливания, нимало не вредя самому животному; тщательно оберегая это пресмыкающееся от вымирания, они зорко следят за неприкосновенностью черепашьих яиц.

Одно время это узкое место перешейка, как раз против островов Сан-Блас, находили удобным для устройства навигационного канала. По крайней мере существовало множество проектов по прорытию междуокеанского канала именно в этом месте. Мак-Дугаль первый в 1864 г., а затем Сельфридж, Уайз и А. Реклю, в различное время, исследовали эту страну: благодаря им, стало известным, что по плану этот канал должен бы был иметь 53 километра в длину, из которых более 10 километров по глубокому руслу реки Байано; зато здесь есть другое неудобство, представляемое высотою кордильер; хотя путешественник Куллен и указывал на какие-то бреши, спускающиеся будто бы почти до самого морского берега, но на самом деле даже наиболее низкие ущелья и те превышают 300 метров высоты, так что канал должен бы был проходить по туннелю, длиной, по различным исчислениям, от 11 до 15 километров. Главным городом на склоне Великого океана считается Чепо, окруженный саваннами и ведущий торговлю с Панамой, с одной стороны—посредством плохой дороги, а с другой—по нижнему течению Байано, по которой суда могут подниматься вверх до порта Капитана. На востоке страна защищалась некогда от индейцев крепостью Террабле, в настоящее время разрушенной. Население Чепо и окрестных деревень состоит из негров, почти не ассимилировавшихся с белыми или индейцами.

Бухта Каледония, открывающаяся на Атлантическом побережье, почти в 200 километрах к юго-востоку от залива Сан-Блас и недалеко от Путриканти, самой населенной деревни индейского племени куна, напоминает о прежних колонизаторских попытках. Одна гавань, в той же вырезке побережья, носит название Пуерто-Эскосес, или «Шотландский Порт», данное ей в честь группы шотландцев, которые, под предводительством финансиста Паттерсона, водворились здесь в 1698 г.: он называл это местом «Ключем мира», и Пуерто-Эскосес действительно мог бы сделаться таковым, если бы великобританское правительство пришло на помощь своим соплеменникам, защитив их от испанцев и индейцев и соорудив им дорогу через перешеек; но климат и тоска по родине скоро сгубили шотландских колонистов, а те из них, которые остались ещё в живых, были рассеяны в 1700 г. испанским флотом; в 1827 г. развалины крепости Паттерсон ещё существовали. Недалеко от этого места находится порт Каретто, который в 1513 году принимал у себя более знаменитых путешественников, Нуньеца-де-Бальбоа и его спутников; эта славная экспедиция отправлялась на открытие Южного моря, которого она счастливо и достигла через двадцать три дня после того. В ту эпоху испанским постом на Атлантическом побережье было местечко Санта-Мариа, построенное, как «метропольный город», на берегах залива Ураба, в соседстве устьев Атрато; но с 1526 г. эта колония была переведена в Панаму, и Санта-Мариа, постепенно заросшая кустарником, получила прозвание Антигуа. Дариен назывался тогда «Золотой Кастилией», и действительно золотые прииски эксплоатировались в Кане, у истоков Туиры, в земле индейцев чоко. До конца ХVII-го века из этого «Эльдорадо» добывалось некоторое количество драгоценного металла; но когда пираты узнали дорогу к рудникам, правительство, чтобы удалить этих непрошенных гостей, не нашло ничего лучшего, как упразднить эксплоатацию этих руд. Его политикой было разрушать свои собственные колонии, чтобы не давать поживиться другим.

Атлантическое побережье Дариена, с его кордильерой, круто поднимающейся над морем, повидимому, неудобно для сооружения в этом месте междуокеанского канала; между тем эта область подвергалась неоднократным исследованиям именно в видах прорытия здесь канала, и некоторые из первых путешественников указывали на существование очень низких порогов там, где в действительности настоящие горы возвышали свои питоны, покрытые дремучими лесами: в 1854 году на берегах бухты Каледонии высадился американский лейтенант Стрэн, с двадцатью восемью человеками экипажа. В конце концов, после 63-х дневного перехода, он достиг берегов Великого океана, но многие из его спутников умерли от изнеможения и голода.

Уайз, А. Реклю и Соза также изучали для этой области проект междуокеанского канала в 125 километров общего протяжения; из них 37 километров приходилось бы на подземный проход, который таким образом превышал бы длиною известные туннели в горах Фрежюс и Сен-Готард. Входным портом на Атлантическом океане предполагалось сделать гавань Аканти, название которой, подобно всем наименованиям, оканчивающимся на canti и gandi, указывает на местопребывание или на близкое соседство индейцев племени куна: это первый порт на севере илистых устьев Атрато, где суда могут останавливаться в чистой воде. С другой стороны туннеля канал должен бы спускаться по долине Тупизы в равнину приморской Туиры, которая входит далеко внутрь континента и сообщается с океаном посредством гавани Дариен, одного из самых надежных и обширных портов в свете; она продолжается в море широкой воронкой залива Сан-Мигуэль. По берегам рек и лимана расположен ряд деревень, Явиза, Пиногана, Чепигана и др., общая численность населения которых достигает 2.000 человек. Индейцы перекочевывают внутрь страны, где растет пальма (phytelephas), дающая растительную слоновую кость,—один из главных предметов их торговли.

Другой проект междуокеанского навигационного канала, представленный г.г. Гогорца и Лашармом, которые, как им казалось, нашли в этом месте порог всего в 55 метров высоты, тоже имел в виду утилизировать превосходный Дариенский порт; но направление этого канала было начертано гораздо южнее, по высокой долине Туиры и нижнему течению Атрато; однако, исследования Уайза показали, что этой котловины вовсе не существует, и ущелье Тихуле, самое низкое во всей горной цепи, лежит над уровнем моря почти втрое выше показанного порога. По этому плану, канал должен был иметь 235 километров протяжения, на котором предполагалось устроить 22 шлюза и 1 туннель, в 2 километра длиною; кроме того, требовались работы по углублению устья Атрато; но эта последняя часть проектируемого дела принадлежит к числу таких, перед которыми современная индустрия ещё не всемогуща; нигде, ни в лимане Кляйды и Тайны, ни в южном рукаве Миссисипи, т.е. там, где инженеры достигли наибольшего успеха, не удалось ещё устроить правильный фарватер в 9 метров нормальной глубины.

Все прочие проекты междуокеанского канала в этой области встречают одно и то же препятствие: невозможность окончить канал в Атлантическом океане могущественным течением Атрато, которая, хотя и катит массу воды, вполне достаточную для самых больших судов, но отделяется от моря илистым баром. Один из этих проектов был изучаем, в 1852 г., Траутвайном, затем другими инженерами, Портером, Кеннишем, Мичлером, Кравеном: он заимствует течение Труандо, западного притока Атрато, чтобы по двум туннелям перейти кордильеру и направиться к маленькой бухте Паракучичи. По аналогичному проекту, составленному Сельфриджем, Луллом и Коллинсом, канал идет вверх по Атрато, Напипи и его притоку Догвадо, затем пересекает цепь по шлюзам и туннелю на высоте 200 метров и выходит в Великий океан у бухты Чири-Чири, гавани широкого залива Купика. В другом проекте, разработанном теми же американскими инженерами, количество шлюзов уменьшено.

Главные проекты междуокеанских каналов в провинциях Панама и Чоко:

	Атлантический порт	Порты на Великом океане	Длина	Шлюзы	Туннели	Составители проектов
	Атлантический порт	Порты на Великом океане	километров			Составители проектов
Панама	Колон	Панама	73	—	—	Уайз и А. Реклю
„	„	„	73	—	—	Лулл, Бойэ, Сотеро и др.
Сан-Блас	Сан-Блас	Чепилльо	53	—	15	Мак-Дугаль, Уайз, А. Реклю
Дариен	Аканте	Дариен	125	—	17	Келли, Уайз, А. Реклю
„	Слияние Каквирри	„	255	22	2	Уайз, А. Реклю
Чоко	„ Труандо	Паракучичи	210	—	11	Траутвайн, Гюртер, Мичлер и др.
„	„ Напини	Чири-Чири	290	22	6	Сельфридж, Лулл, Коллинс
„	„ „	„	211			Сельфридж, Лулл, Коллинс

Наконец, ещё южнее, канал Распадура, называемый также «Каналом священника», о котором Гумбольдт первый упомянул, как о пути сообщения, открытом в 1788 году между двумя океанами,—вовсе не канал: А. Реклю говорит даже, что его не существует. Во всяком случае нельзя считать каналом простой демаркационный ров, почти в 5 километров длины, выкопанный как раз на пороге водораздела между рекою Распадурою, притоком Атрато, и р. Перико, вливающеюся в Сан-Жуан, а через него и в Великий океан. Иногда в сезон дождей случается, что траншея совершенно заполняется водой, и тогда ею могут пользоваться пироги для переправы с одного склона на другой; но этот случайный проход не может быть уподоблен серьезному плаванию, и до сих пор ещё не было сделано ни одного исследования для выработки проекта правильного пути через водораздельный порог. Расстояние между океанами, от устьев Атрато до устьев Сан-Жуана, равняется 362 километрам.

Департамент Панама, который, до 1885 года, был одним из союзных государств Колумбии, представляет теперь не более, как одну из девяти провинций централизированной республики, и губернатор его, выбиравшийся прежде всеобщею подачею голосов, теперь назначается прямо президентом республики. Политические, административные и судебные учреждения Панамы ничем не отличаются от подобных же учреждений в других колумбийских провинциях. По прежнему делению, в состав этого департамента входит шесть провинций: Чирикуи или Давид, Коклэ или Пеномене, Колон, Панама, лос-Сантос и Верагуа. Кроме того, три округа, Бальбоа, Дариен и Каналь, имеют совершенно особое управление.

Главные города Панамского перешейка, с цифрой их населения: Панама—30.000 жит.; Колон—2.000 жит.; Давид—5.000 жит.