IV

Индейцы южной Америки, инки или караибы, ботокуды, арауканы или патагонцы, не имеют в истории такого громкого имени, как гуроны и ирокезы; даже простое альгонкинское племя Севера, могиканы, благодаря гению одного писателя, упоминается гораздо чаще, чем самые известные туземные нации южного континента. Название «краснокожий», данное индейцам колонистами Новой Англии и Канады, очень часто применялось ко всем первобытным жителям Нового Света, хотя оно почти вовсе не подходит к аборигенам Южной Америки; но при этом обитателям Севера давали род первенства, как бы считая их представителей по преимуществу этой этнической семьи. Однако, туземцы южного континента, с светлой или темной кожей, имеют на своей стороне численный перевес, и некоторые из их образованных наций нисколько не уступали тем населениям Севера, которые достигли наибольшего успеха в цивилизации, ацтекам и другим жителям Мексиканского плоскогорья. Кроме того, индейцы латинской Америки, включая сюда туземцев Анагуака, имели над «краснокожими», в собственном смысле, то преимущество, что они лучше противустояли причинам истребления и до сих пор ещё составляют основу населения на земле своих предков.

Показания всех летописцев шестнадцатого столетия единогласно свидетельствуют, что южный континент Америки был густо населен в эпоху, когда завоеватели проникли внутрь Нового Света. Без сомнения, предводители испанских дружин, прокладывавших себе дорогу через туземные царства силой своего оружия, часто пытались возвысить свою славу, преувеличивая толпы перебитых ими людей; но, на-ряду с этим хвастовством воинов, многие наивные восклицания, многие подробности рассказов доказывают, что обитатели были в самом деле очень многочисленны. Достоверные свидетельства говорят о целых округах, больших долинах, обширных плоскогорьях, где население жило скученно в деревнях и городах, и которые, сто лет спустя после нашествия белых, были совершенно пустынными. Теперь груды развалин, оставшихся после трех веков на равнинах Перувианского побережья, указывают местоположение старинных городов, а по склонам гор, andenes, или подпорные стены, следующие одна за другой в виде исполинской лестницы, напоминают обработанные террасы, которые окружают горы своими лентами засеянных нив. Спустя столетие после опустошения склона, обращенного к Тихому океану, когда миссионеры спустились с Андов в Амазонские долины, там также теснились во множестве туземные племена. Когда один из миссионеров спросил, у вождя племени хеберо, сколько наций живет в окрестных лесных областях, кацик взял горсть песку и, подбросив его к верху, сказал: «племена нашей страны так же бесчисленны, как эти песчинки: нет озера, реки, холма или долины, равнины или леса, которые бы не были наполнены жителями».

Бездельные жестокости и, в особенности, чрезмерная эксплоатация труда туземцев были, без сомнения, причиною гибели миллиона людей. Подневольная работа из-под палки хозяина в шахтах рудников и на раскаленной почве плантаций и, быть-может, ещё более непосильная тяжесть нош в безостановочных следованиях этих вьючных людей за своими господами по трудным горным дорогам, погубили в короткое время почти всех туземцев, которые, в силу завоевания, достались в руки белых владельцев. Впрочем, многие племена, убежав в горы или леса, могли избегнуть иноземного угнетения, но это не спасло их от эпидемий и внезапной смертности. Так погибла, в семнадцатом столетии, большая часть туземцев верхних амазонских долин. Единственными белыми жителями страны были миссионеры, которые трудились над тем, чтобы мирным образом группировать вокруг себя индейцев; но при этом, заставляя их круто менять образ жизни, они тем самым делали их более восприимчивыми к повальным болезням. Оспа истребила целые селения, на месте прежних многочисленных и цветущих деревень виднеются только становища немногих переживших, поселившихся в лесах.,

Можно было думать после завоевания, во время большой смертности среди туземцев, что раса их обречена на гибель в Южной Америке, подобно тому, как это случилось с природными жителями Эспаньолы и других Антильских островов. И впоследствии часто повторяли, что такая участь индейцев неизбежна, но, к счастию, история доказала противное. После временного уменьшения, индейское население, смешавшееся с другими элементами и преобразованное, снова возрастает в числе, если не во всех племенах, то, по крайней мере, среди важнейших наций. «Страна принадлежит им,—говорит Маркгам,—нужно прежде всего подумать об их судьбе». Судьба же эта в наши дни находится в своем восходящем периоде: сравнительно с представителями других рас, поделивших между собою мир, они прогрессируют даже быстрее белых, но прогрессируют не как отдельная раса: теперь потомки аборигенов и потомки завоевателей смешались в одну сплоченую национальность.

Взятые в массе, южно-американцы отличаются от туземцев лаурентинских и миссисипских областей цветом кожи: они вовсе не медно-красные, но, смотря по месту обитания и расе, представляют два различные цвета—оливково-коричневый и желтый, со всеми градациями промежуточных оттенков. Разделяя их на две большие группы, можно сказать вообще, что коричневый цвет господствует у андских горцев, тогда как желтый преобладает у индейцев равнин и гор Гвианы и Бразилии. Какая же причина такого различия окраски между группами индейских племен? Без сомнения, тут действовали разные причины. Различие климатов, рода занятий, образа жизни, пищи способствует в разной мере образованию разницы в оттенках кожи. Нужно принять во внимание, в особенности, те капитальные факты, что западные андинцы живут в климате сухом или, по крайней мере, гораздо менее влажном, сравнительно с климатом восточных стран, что они по большей части занимаются земледелием, и что пища их преимущественно растительная; в равнинах же, наоборот, племена охотников и рыболовов гораздо чаще питаются мясом. Форма черепа и высота роста различествуют, при чём ряды, установленные в этом отношении между различными нациями и народцами, не дают окончательной классификации, на основании которой можно было бы группировать индейцев по их расовым признакам.

Кефалический указатель южно-американцев, по Гиадесу и Деникеру: самая сильная степень короткоголовости: патагонцы—85; самая сильная степень длинноголовости: короады Южной Бразилии—70.

Рост южно-американцев: Самый высокий: патагонцы, по д’Орбиньи 1^м.,730 (в среднем). Самый низкий: галиби по Деникеру 1^м.,566 (в среднем). Различаясь во многих отношениях, все туземцы Южной Америки походят друг на друга густой, черной и гладкой шевелюрой, жидкой растительностью бороды, коротким подбородком, маленькими, глубоко-сидящими глазами, сильным развитием челюстей и краснотою зубов. Между ними совсем нет уродливо или неправильно сложенных, что, без сомнения, следует приписать полной свободе движения, которую матери предоставляют своим детям, остающимся почти всегда совершенно голыми.

Некоторые писатели прошлого столетия, между прочим, Уллоа, который, однако, сам посетил Новый Свет, но который имел в виду главным образом экуадорских кичуа, всегда угрюмых и меланхоличных, отрицали всякое присутствие ума у туземцев Южной Америки. Точно также многие колонисты Бразилии называют индейцев bichos do mato, «лесными животными». Подобного рода утверждения свидетельствуют скорее всего против тех, кто их высказывает. Дело в том, что южно-американцам, как и представителям всех других рас, составляющих человечество, свойственны наши слабости и наша сила; они обладают в различных степенях нашими умственными способностями и нравственными качествами, возвышаются до великих подвигов и опускаются до низких поступков, прогрессируют или падают, в зависимости от борьбы, в которую они вовлечены, от среды, к которой они приспособляются, и от доли свободы, которою они пользуются. Многие южно-американские нации, между прочим, муиска, кичуа, эймара и другие андские расы, достигли настолько высокой степени развития, что к их социальному состоянию можно было применить слово «цивилизация»; они умели обрабатывать землю, делать глиняную посуду, ткать материи, ковать медь, золото и серебро, возводить долговечные здания, ваять статуи, украшать рисунками свои вазы и одежды, строить дороги и мосты и, если не писать, то, по крайней мере, вести правильное счетоводство при помощи узелков. Однако, им недоставало одного большого преимущества, которым пользовались народы Старого Света: у них не было домашних животных, рабочую силу которых они могли бы присоединить к своей собственной. Их необыкновенный талант приручать диких животных дал им только любимцев, но не помощников; в качестве помощников, им служили только собака и лама, в то время как туземцы других частей света имели верблюда, лошадь, осла, вола, козу и барана. Что касается, так называемых, диких народов, населяющих центральные и восточные леса, то они также имеют свое место в истории человеческого прогресса, и многие из них начинают входить в общение и соединяться с белыми, в качестве равных. Но переход от одного социального положения к другому не может совершиться без глубокого потрясения. Охотничьи народы, которым удалось держаться в стороне от белых и от метисов, в лесах, удаленных от речных путей сообщения или в глухих, уединенных долинах гор, сохранили смелую поступь, гордый взгляд и свободную речь, тогда как земледельческие племена, порабощенные одновременно с землей, дрожат перед своими господами и гнут спину, опуская глаза и боязливо обдумывая каждое слово.

Изследования путешественников и их лингвистические изучения дали возможность с достаточной вероятностью классифицировать индейцев по их сродству; под сомнением остались только некоторые племена, отдаленные от главной массы их этнической семьи. Одну из наилучше характеризованных групп составляют индейцы муиска,—или чибча на их языке,—которые некогда утвердили свое господство на плоскогорьи Кундинамарка, и вокруг которых расположились многочисленные народцы того же происхождения. На юге, оба ската Андов, Экуадора и Перу принадлежали к большой нации кичуа, которую сменили, в территории нынешней Боливии, индейцы эймара, отличавшиеся более резкими манерами, но не менее безобидные. Южная оконечность Кордильеры и принадлежащие к ней территории составляли область арауканов. В восточной части континента, где возвышаются второстепенные горные массивы и где большие реки и стояния воды образовали обширные равнины, этническая семья, которую до недавнего времени считали угасшей, отыскивая её только на Антильских островах, именно семья карибов или караибов, представлена ещё различными народцами, распространенными до самого центра материка. Племена араваков, или арауаков, жили смешанно с племенами карибов в верхнем бассейне Амазонки; но, будучи вынуждены вести борьбу расовую и племенную, они потерпели поражение; кроме некоторых групп, отделенных от главной массы их расы,—как, например, гвианские араваки, на берегах Атлантического океана,—почти все остальные племена были оттеснены на запад к подножию больших гор; там они присоединились к антисам (от которых произошло название «Анды»), занимавшим часть междугорья (Entre-Sierra) и восточные долины, где берут начало южные притоки Амазонки. Индейцы племени миранья и их сородичи не переходят за пределы области, заключающейся между левым берегом Амазонки и двумя её притоками Иса и Рио-Негро; по другую сторону главной реки, семья паносов господствует на реках Укайяли и Медейра, а семья карайя—на реках Хингу и Арагвая. Ботокуды восточного берега Бразилии составляют часть расы хесов (Ges), последовательно распространившейся с севера на юг, от берегов Токантина до берегов Параны. Но из всех бразильских семей самая значительная по числу народцев и по величине занимаемой территории—семья тупи или гуарани, язык которых сделался языком большинства туземцев внутренних областей, и которые наиболее приблизились к белым по цивилизации. Рядом с гуарани, на верховьях Парагвая, живут гуайкуру, а возле Рио-Жанейро существуют ещё кое-какие остатки племени гойтака или пури, тогда как племя чурруа, обитавшее в лаплатских странах, не встречается более в чистом состоянии. Но индейцы патагонской семьи составляют ещё несколько несмешанных племен. Огненная Земля также имеет свою этническую семью, вытесненную с континента на крайнюю островную оконечность. Вместо того, чтобы классифицировать южно-американских индейцев по родству их языков, д’Орбиньи и другие ученые пробовали делить их на группы по физическим признакам; можно было бы также руководствоваться для этой цели некоторыми обычаями, каковы, например: татуировка, обрезание, заострение зубов или обезображение черепа и, в особенности, людоедство. Но изучение туземцев, живущих по соседству с белыми, становится всё более и более затруднительным, вследствие быстрых изменений, происходящих в их социальном и политическом состоянии, а также и в образе жизни. Некоторые племена совсем исчезли или смешались с соседями, другие же, переменив местожительства, получили новое название; однако, большие переселения не были многочисленны в течение четырех столетий, прошедших со времени открытия этого континента. Туземцы почти не удалились от становищ, которые они занимали в ту эпоху, исключая страны, где прибытие европейцев было для них неизбежною смертью. Впрочем, почти все племена, не вошедшие путем смешения рас в состав латинизированного общества Южной Америки, представляют однообразную историю упадка, которую можно рассказать почти в одинаковых выражениях, описывая отдельно каждую страну, где господствовали некогда их предки.

Дело слияния различных этнических элементов Старого и Нового Света всего успешнее шло в Андских странах. Его можно даже считать вполне законченным в самых многолюдных областях Венецуэлы и Колумбии, в некоторых частях Перу, на севере и в центре Чили, а также в Уругвае и на берегах Лаплаты. Напротив, на восточном склоне Кордильеров и в больших американских лесах почти все племена сохранили свои характерные расовые черты, благодаря своей отчужденности. Далее на восток, по берегам Гвианы и Бразилии, опять берут перевес населения смешанного происхождения; но тут не индейцы играли главную роль в изменении расы колонистов, уроженцев Европы; смешение произошло по преимуществу с африканцами, потомками бывших рабов. Доля черного элемента тем значительнее в Южной Америке, чем данная область лежит ближе к Африканскому материку; даже цветное население сильно преобладает в той части Бразилии, которая наидалее выдвинута по направлению к Гвинее. Что касается семейств совершенно чистой расы, как белых, так и черных, то они почти совсем не встречаются в поясе, идущем вдоль морского побережья.

Кроме смешения белого типа, с одной стороны, с индейским, с другой—с негрским, кое-где попадаются, хотя в ограниченном количестве, метисы, происшедшие непосредственно от брачных союзов американцев с африканками или же африканцев с американками; но этнические комбинации обыкновенно не представляются в такой простоте. В течение десяти или двенадцати поколений, сменившихся на почве Америки со времени завоевания, смешение крови могло происходить в бесконечном разнообразии. Хотя каждого индивидуума смешанной расы можно вообще классифицировать по цвету кожи и по его внешнему виду, но пропорции той или другой примеси бывают до такой степени различны, что исключают всякую возможность точного определения. Случаи атавизма, представляющие возврат к одному или другому из первоначальных типов, ещё более усложняют эту этнологическую задачу. Этот вопрос о смешениях рас и подрас, столь трудный везде, следовало бы изучать особенно в Южной Америке, где каждый город, деревня или поселок, в соседстве каждого племени, представляют примеры смешения в самых разнообразных степенях. Пытались делать сравнительную оценку новых поколений, происшедших от того или другого скрещивания. Так, по наблюдениям Альсида д’Орбиньи, потомство, рождающееся от разных индейских типов, всегда стоит выше каждого из обоих смешивающихся. Точно также союзы белых с женщинами из племени гуарани дают людей высокорослых, с благородными чертами лица, почти белых уже в первом поколении, тогда как в арауканской стране и у кичуа метисы долго ещё сохраняют черты туземной семьи. Помесь негров и индейцев гуарани, кажется, очень способствует улучшению расы. Другие комбинации, напротив, считаются гибельными, как ведущие будто-бы к ухудшению породы, в физическом и нравственном отношении. Несмотря на удобства изучения этнических помесей, представляемые южным континентом Нового Света, вопрос этот остается ещё очень темным; но капитальный факт не подлежит сомнению: в целом, население Южной Америки есть наиболее «человеческое», такое, в котором наилучше слились самые характерные первоначальные элементы—индеец, чорный африканец и белый европеец. Здесь физически вырабатывается раса, являющаяся представительницей человеческого рода во всей его целостности. В этом отношении какой благоприятный контраст представляет Южная Америка с Северным континентом, где белая раса так надменно держится в стороне от краснокожих и чернокожих, оттесняя их, даже истребляя их скорее, чем допустить какое-либо соприкосновение с ними!

Можно сказать, что в течение слишком двух веков, после чудесного и ужасного романа завоевания, южно-американские народы спали тяжелым сном, социальным и политическим. Под порабощающим порядком управления, установленным Индийским советом, и подчас смягчаемым или отягчаемым по капризу вице-королей, жители Южной Америки, как колонисты европейского происхождения, так и туземцы разных племен, перестали существовать исторически: за всякое сношение с чужими странами грозила конфискация имущества и уголовная кара. Жизнь американских наций, как-бы уподобляясь процессу беременности, проявлялась не на поверхности, а в глубинах общества, где совершалось таинственное дело преобразования враждебных рас в одну сплоченную национальность. Испанцы и кичуа, португальцы, африканцы и гуарани подготовлялись к возрождению под видом южно-американцев; но вокруг них царило безмолвие, и властители зорко следили за тем, чтобы никто его не нарушал. Покорение туземцев казалось окончательным, и двухтысячного войска было достаточно испанскому правительству, чтобы поддерживать суровое деспотическое правление над всем этим множеством порабощенных народов.

В таком обширном мире, как Южная Америка, не имеющем удобных путей сообщения и населенном людьми различного происхождения, говорящими на разных языках, отдельные восстания не могли соединиться вдруг в могущественную попытку завоевания независимости и даже должны были сопровождаться течениями в обратном направлении. В Перу, первое усилие к эмансипации, вместо того, чтобы принять характер смелого стремления к свободе, облеклось, напротив, в форму «легитимистской» реставрации. В 1780 г., один потомок инков, носивший имя последнего туземного государя, Тупак-Амару, стал во главе инсургентов; но он скоро был побежден, его приверженцы были перебиты, и сам он погиб на эшафоте, как его дед. Первое бразильское восстание было внушено скорее патриотизмом: оно имело целью изгнать голландцев из Пернамбуко. После семилетней кровавой борьбы, восстание это увенчалось, наконец, успехом, и инсургенты взяли приступом батавские укрепления, в начале 1634 года. В этом восстании принимали участие люди всех существовавших в Бразилии рас—индейцы, негры и белые, а Фернандес Виейра, которого общественное мнение сделало героем войны, был мулат. Позднее, порабощенные негры также поднялись против своих господ и даже основали внутри страны автономные республики, просуществовавшие некоторое время, Наконец, в 1798 г. имела место первая попытка к достижению политической независимости, попытка Ксавьера, более известного под именем Тирадентес.

Мелкие возмущения, вспыхивавшие то здесь, то там и последовательно подавляемыя, но чтобы вновь появиться в ещё большем числе,—таковы были предвестники великой американской революции. Революция эта, впрочем, вероятно, сильно бы запоздала, если бы Европа в ту же эпоху не находилась в самом разгаре кризиса социальных и политических преобразований. Но нации солидарны в своей истории, и судьбы их совершаются по известному ритму. Ниспровергая троны Испании и Португалии, Наполеон отраженным ударом потряс и монархический режим в Новом Свете. Исчезновение традиционных и, следовательно, считавшихся законными государей, дало возможность умам, жаждавшим независимости, замаскировать любовь к свободе под видом долга преданности бывшим королям, и со всех сторон вспыхнуло восстание, как видимое проявление верности. Мало-по-малу различные элементы местной революции—здесь недовольство креолов против кастильских или португальских чиновников, там расовая ненависть между белыми, индейцами и черными, в иных местах сословная вражда между помещиками и работниками—всё слилось в великую отчаянную борьбу, которую вели между собою новаторы и поборники старого легитимного права, и каждый примыкал к той партии, которая наиболее соответствовала его симпатиям, традициям и личным интересам. Таким образом, в двух армиях, белые сражались против белых, черные против черных, туземцы против туземцев. Сама война способствовала укреплению континентального единства трех рас.

По окончании борьбы, бывшие испанские колонии организовались в республики, под влиянием французских энциклопедистов, и по образцу американской конституции, тогда как Бразилия, задерживаемая в своей эволюции многочисленностью своих невольников, удовольствовалась тем, что переменила государя, дав ему резиденцию на американской земле. Из колонии страна эта превратилась в автономную империю. Общность интересов, связывавшая всех Бразильских рабовладельцев, и естественная связь, которую представляла вся совокупность колонизационной территории, вдоль морского берега и на внутренних плоскогорьях, позволили Бразилии в течение одного или двух поколений оставаться в состоянии почти постоянного политического спокойствия; но в испано-американских странах условия были совершенно иные.

В этих областях, столь различных по климату, высоте местоположения, происхождению, языку и нравам населения, разница интересов порождала беспрестанную борьбу, и напрасны были все попытки соединить в одно республиканское государство громадных размеров—страны андские, побережные и внутренния, пояс жаркий и пояс умеренный, берега Тихого и берега Атлантического океана. Сначала казалось вполне естественным соединить в одно политическое тело громадные территории, которыми Испания владела в Новом Свете. В самом деле, с точки зрения чисто географической, Южная Америка удивительно приспособлена для того, чтобы быть обитаемой объединенными народами. Если южно-американский континент напоминает Африку своими общими очертаниями, зато он существенно отличается от неё внутренним строением и полной гармонией всех своих частей. Тогда как большинство стран африканского побережья совершенно отделено одна от другой пустынями и мало известными землями, различные страны Южной Америки, прислоненные к становому хребту Андов, орошаемые притоками одних и тех же рек, находятся в тесной взаимной зависимости: их союз составляет поразительно простой географический ансамбль. Но если физические черты континента и расположение его рельефа предвещают единство в более или менее близком будущем, то распределение населения в виде групп, очень удаленных одна от другой и без всяких торговых сношений, должно было создать совершенно обособленные очаги жизни: федеральная децентрализация, затем совершенное разъединение между государствами совершилось вследствие самого функционирования политической деятельности в каждой из новых республик. Громадная территория без удобных путей сообщения, где для передачи важнейших известий нужны были целые месяцы, разбилась силою вещей на несколько отрывков. Первоначальный союз был не что иное, как лига против общего врага, а с той эпохи сколько ещё надо было уладить национальных распрей, в которых наследственная ненависть индейских рас, антисов и аймара, арауканов и кичуа, чарруа и гуарани, тайно примешивалась, быть- может, к личному соперничеству президентов и к честолюбивым попыткам территориальных завоеваний! Вместо испанских названий городов, стали появляться их прежния индейские имена, а на площадях воздвигались статуи побежденным героям.

На другой день политической эмансипации, старые правительственные традиции с своей сильно-централизованной администрацией не могли примириться с этими политическими делениями, образовавшимися сами собой. Каждая прежняя столица, Богота, Лима, Буэнос-Айрес, хотела сохранить за собою верховную власть над отдаленными провинциями, и альтернативы непрерывной борьбы давали по очереди перевес то одной, то другой из враждовавших партий. К тому же продолжительная война за освобождение, которая покрыла развалинами богатейшие области Южной Америки, приучила глаза к виду побоищ, а умы—к диким сценам битв; кроме того, военный энтузиазм, вызываемый победами, давал приверженцев всем счастливым полководцам. Не было ни одного честолюбца, который не мог бы навербовать шайки для разграбления целого округа или, если случай ему благоприятствовал, для завоевания президентства. Любовь к борьбе вошла в плоть и кровь, так что встречались целые населения, жившие в постоянной войне. Самая легкость материального существования способствовала социальной дезорганизации. Не было ничего легче, как содержать войско на завоеванной территории, не давая ему другой платы, кроме надежды на грабеж. Но хотя южно-американцы, так сказать, постоянно жили в огне, они, тем не менее, достигли весьма значительного прогресса, благодаря заселению, культуре почвы, эксплоатации местных рессурсов и постоянной работе объединения, совершающейся в народных массах.

Однако, нельзя сказать, чтобы южно-американский континент приобрел уже то первое материальное единство, которое могло бы сделать его общим отечеством для его разноплеменных народов. Средства сообщения между севером и югом, между востоком и западом, до сих пор ещё до такой степени затруднительны, что одни только отважные путешественники решаются пользоваться ими. Окраины представляют самую важную область по характеру населения, развитию земледельческой культуры и размерам торгового обмена; там—сгруппировались большие города и сосредоточена торговля; средняя часть Южной Америки остается сравнительно инертной и может заселяться только очень медленно, так как природа слишком бедна в южной или «патагонской» области и слишком богата, слишком роскошна в тропических или «амазонских» странах, чтобы привлекать колонизацию.

Из Боготы в чилийское Сант-Яго никто не ездит прямым путем через долины Андов; сначала надо направиться к северу, в сторону, противоположную от места назначения, потом сесть на корабль, идущий в Колон, переехать перешеек и плыть по Тихому океану, чтобы добраться до Чили, где можно, наконец, пересесть на поезд, отправляющийся к цели путешествия. Точно также путешественник, отправляющийся из Экуадора в Восточную Бразилию, не поедет вниз по реке, текущей у него под ногами, чтобы спуститься к Атлантическому океану; он скорее совершит плавание вокруг континента, либо на север через Антильское море, либо на юг мимо мыса Горн, или через Магелланов пролив. Чтобы попасть из одного пункта Южной Америки в какое-нибудь другое место на том же континенте, многие предпочитают ехать через Европу. Бразилец, направляющийся в Колумбию, охотно изберет Париж своим главным этапным пунктом. Что касается путешествий, которые поневоле приходится совершать сухим путем из какого-нибудь прибрежного пункта в центральную страну континента, то в настоящее время они довольно легки только в одном суженном месте Южной Америки, между Вальпарайзо и Буэнос-Айресом; везде же в других местах достигнуть цели можно только ценою страшного утомления, часто даже опасности и значительной потери времени—целых недель или месяцев. Иной город Бразилии или Восточной Боливии, хотя находящийся в цивилизованной стране, так же трудно доступен, как многие дикия местности центральной Африки и Азии. Совершить кругосветное плавание теперь гораздо легче, чем из равнины в равнину перейти через параллельные хребты Андов.

Естественный раздельный пояс между востоком и западом Южной Америки обозначен пространством, где живут почти исключительно туземные племена, и который тянется с севера на юг у основания Андских гор, между притоками Ориноко и притоками Параны. Эта раздельная зона между странами, населенными цивилизованным человеком, может быть также рассматриваема, вообще как демаркационная линия, отделяющая испанскую Америку от португальской. Эти две неравные части континента представляют контраст, тем более поразительный в их отличительных чертах, чем дальше находятся друг от друга центры их деятельности, и чем менее точек соприкосновения имеют их заселенные области. Благодаря именно существованию этого промежуточного пояса между двумя прибрежными полосами, испанской и португальской, лузитанский элемент и мог так легко распространиться к западу, не встречая серьезных препятствий со стороны испанцев. Когда папа Александр VI, «разрезав мир на-двое, как яблоко», поделил его между двумя завоевательными державами,—Испанией и Португалией, последней досталась только очень маленькая часть нынешней Бразилии. В следующем году, по трактату, заключенному в Тордесильясе, она получила гораздо более значительный кусок недавно открытого континента; но бразильские авантюристы, особенно неустрашимые метисы из Сан-Пауло, в соседстве с условной границей, скоро перешли её. Сохранить неприкосновенной эту линию можно бы было не иначе, как при помощи вооруженной силы, но испанские колонисты и даже миссионеры, переходившие лишь на небольшом числе пунктов гребни Кордильеров, не могли и думать о том, чтобы помешать вторжениям в территорию, которая была им совершенно незнакома; и мало-по-малу Бразилия, расширяясь всё далее на запад, заняла всю естественную область, обнимающую восточные горные массивы и обширные лесистые равнины внутри материка. Бразилия и Андские и Лаплатские республики, оставаясь географически обособленными, представляли в своей истории лишь некоторый, довольно неопределенный параллелизм. Их населения чувствуют себя солидарными только в очень отдаленной степени. Языки, традиции и нравы у них разные. Однако, недавния события, ниспровергшие монархический режим в Бразилии и давшие ей федерально-республиканское устройство, аналогичное с устройством многих испано-американских государств, несомненно будут иметь следствием сближение этих двух групп латинских населений, в особенности на лаплатской покатости, где Бразилия граничит с Парагваем, Уругваем и Аргентиной. Там совершается работа уравнения в отношении образа жизни и даже в отношении языка между сопредельными народами.

Но, несмотря на контрасты, Южная Америка остается, в целом, континентом по преимуществу латинским. За исключением островов Тринидада и Тобаго, Курасао и соседних, Фалкландского архипелага и двух Гвиан, английской и голландской, вся южно-американская территория принадлежит романским нациям, и большинство иммигрантов, направляющихся к берегам этого континента, состоит из итальянцев, ближайших наследников латинской цивилизации. Принимая во внимание происхождение колонистов, обладающих гегемонией в этой части света, Южная Америка представляет, следовательно, как бы по закону полярности, расу, резко отличающуюся характером и природным гением от расы, преобладающей в Северной Америке, между реками св. Лаврентия и Рио-Гранде. Американцы, испанские и португальские, подчиняются в особенности влиянию Франции и обращают взоры к Парижу, как к столице, подражая ему в литературе, способах развлечения и модах. Недавно связь между бывшими испанскими колониями и метрополией была почти совсем порвана, вследствие взаимного озлобления, оставленного войной; теперь она возобновляется, благодаря общности языка и происхождения, благодаря также усиливающемуся эмиграционному движению, в котором баскский элемент играет весьма значительную роль. Что касается Бразилии, то её сношения с бывшим сюзеренным королевством, Португалией, всегда были очень деятельны; никакая война их не прерывала, и из Опорто, из Лиссабона португальские эмигранты толпой направляются к Бахии и Рио-де-Жанейро, хотя в эти последние годы их превосходят числом переселенцы с Апеннинского полуострова.

Участие Испании во внешней торговле её бывших американских колоний относительно весьма невелико, гораздо меньше участия других наций—Великобритании, Франции, Германии, Соединенных Штатов. На побережье Тихого океана, англичане, которые прежде лишены были всякого права доступа, теперь одни забрали в свои руки более половины всего торгового обмена. Таким образов нельзя сказать, что Южная Америка, в отношении внешней торговли, сохранила свой характер латинского континента: люди приходят туда из романской Европы, но товары привозятся преимущественно из стран английского языка, Великобритании и Соединенных Штатов, в ожидании того времени, когда успехи местной промышленности позволят испанским и португальским республикам Нового Света покрывать свои потребности собственным производством или, по крайней мере, дать первенствующее значение внутренней торговле между сопредельными странами.

Если бы проектам англо-американской республики суждено было осуществиться, то латинская Европа и даже Англия лишились бы всякого торгового сношения с южной частью Нового Света: искусно скомбинированная система таможенного союза совершенно связала бы потребителей Южной Америки с фабрикантами Северной Америки. Чтобы помочь осуществлению этих планов, купцы Соединённых Штатов Севера, поддерживаемые «бюро» американских республик, учрежденным в Вашингтоне, уже организовали многочисленные пароходные линии между Нью-Йорком, Бостоном, Филадельфией, Балтимором, Сан-Франциско и жизненными пунктами южно-американского побережья. Каждый год они основывают новые линии, и на панамериканском конгрессе 1889 г. обещали делегатам государств Юга, что сообщения между двумя континентами Америки скоро сделаются быстрее и чаще. Мало того: хотя извилистая форма перешейков Центральной Америки, её косвенное к меридиану расположение и легкость морского сообщения вдоль обоих берегов делают бесполезным сооружение продольной железной дороги между вулканическими нагорьями Гватемалы и колумбийскими лесами по реке Атрато, правительство Соединенных Штатов указывало на этот железнодорожный проект как на имеющий капитальную важность для соединения в одну сеть бесчисленных линий Северной Америки с рельсовыми путями, ещё довольно редкими, южного материка. В самой зале заседаний конгресса делегаты имели перед глазами карту различных трасировок, которые должны были установить беспрестанное быстрое сообщение между большими городами Нового Света, ныне разделенными неделями или месяцами путешествия. С того времени сделано, правда, немного; однако, частию произведены уже разведки на местах.

Проектируемая главная линия железного пути поднимается по долине р. Каука, чтобы идти на Попайан, затем на Квито и Куэнка, и достигнуть Серро-де-Паско. долиной верхней Амазонки; оттуда она направляется к Куско и спускается в Жужуй, пройдя перед тем вдоль озера Титикака и по берегам реки Десагвадеро. Нет сомнения, проект этот, рано или поздно осуществится, если только до того времени воздушные пространства, открытые летающим кораблям, не уменьшат цену земных дорог, как средств сообщения. Уже Перу и Чили имеют значительные отрывки будущего продольного тихоокеанского пути, а Рио-Жанейро и Буэнос-Айрес посылают десятками расходящиеся железнодорожные ветви навстречу ветвям, которые спустятся с Андов к Атлантическому океану. Кордильера, идущая по берегу Тихого океана, будет служить направляющей линией главному стволу междуконтинентальной железной дороги, так как все важнейшие города расположены у её основания, в её продольных долинах и на её плоскогорьях. Морские пути Тихого океана также идут по направлению меридиана, вдоль берегов Америки и параллельно Андам. Кроме как под широтами Панамы и Магелланова пролива, беспредельное пространство вод, простирающееся на запад от Андских стран, редко посещается кораблями: в умеренных поясах едва-ли есть более пустынные области моря.

Между дипломатами и политиками долго было в моде корчить презрительную или печальную мину, говоря об испано-американских республиках, и такой взгляд, повидимому, оправдывался отзывами самих американцев, тех, которых превратности политики лишили власти и бросили в изгнание. Теряя свою фортуну или свой престиж, им казалось, что и самое отечество погибает. Боливар, который, однако, пользовался «высшими почестями», прежде чем испытать «несправедливость людскую», был, говорят, из числа отчаивавшихся за судьбу своей страны, и часто повторяли слова, будто бы произнесенные им на смертном одре: «те, кто служил делу революции, пахали море!» Тем не менее, если сравнить материальное и социальное состояние южно-американских народов, каково оно было в последние годы колониального режима и каким представляется в настоящее время, после шести или семи десятилетий политической независимости, то оказывается, что прогресс в отношении численности населения, народного богатства, распространения просвещения был, бесспорно, весьма значителен, относительно гораздо больше, чем успехи, достигнутые европейскими нациями в тот же период времени. Цифры, относящиеся к материальному благосостоянию, дают пессимистам красноречивый ответ.

Прогрессивное развитие населений Южной Америки так велико, что некоторые писатели могли уже задать вопрос, не будет ли испанский язык современем иметь счастливые шансы в своей борьбе против английского из-за преобладания между господствующими идиомами человечества? Уже испанцы Нового Света, включая сюда мексиканцев, кубанцев, жителей Пуэрто-Рико и Центральной Америки, гораздо многочисленнее испанцев метрополии; на каждого португальца теперь считают трех бразильцев, и с каждым годом разница эта увеличивается в пользу латино-американцев. В настоящее время насчитывают в Европе, в Инсулинде (азиатский архипелаг), в Африке и в Америке около 62 миллионов людей, говорящих испанским языком или, по крайней мере, для которых это—язык цивилизации; и если норма возрастания сохранится и на будущее время, если все народы и народцы, поставленные под опеку испано-лузитанцев, усвоят их речь, то число их удвоится к 1920 году, т.е. через сто лет после освобождения испано-американских колоний; испанским и португальским диалектами, настолько близкими между собой, что их можно считать наречиями одного и того же языка, будут тогда говорить 180 миллионов человек. Притом, эта важная роль, которую будущее готовит языку Сервантеса, не будет узурпирована, ибо испано-американцы постоянно прибавляют ценные книги, иногда даже солидные произведения к общей сокровищнице своей литературы. Давно уже аргентинец Мармоль воспевал грядущую славу своих братьев: «О, как бы хотел я возродиться в те дни, когда осуществятся эти золотые мечты! Как бы желал я слушать умиленной душой дивный концерт твоих будущих поэтов! Но я уже слышу их! Я, бедный изгнанник, вымаливающий себе отечество и свободу, прозреваю уже в грядущем твою славу, моя дорогая родина!»

Сравнительное состояние государств Южной Америки в 1810 и 1892 годах.