III

Различия климата проявляются на почве контрастом флор: так, в одной только области нижнего Ориноко находим рядом почти непроницаемые леса речной дельты и самые бесплодные саванны льяносов. Нигде великолепные тропические леса, с их сетями лиан и их населением эпифитов, не отличаются большим разнообразием растительных форм, чем в обширном архипелаге устьев Ориноко, или по окружности озера Маракайбо, у подножия гор Сиерра-Невада-де-Мерида. Нигде также естественные луга, соединенные в один необозримый ковер, не представляют такого богатства различных видов трав и кустов, как льяносы Венецуэлы: ботаники, без сомнения, сделают там ещё много открытий. Хотя состоящая почти единственно из злаков и сродных семейств, растительность льяносов очень густая; в сезон дождей, ягуар прячется там в высокой траве, так что наездники могут заметить его присутствие только по колыханию стеблей, низкие части льяносов получили название esteros, «лагун», потому что разливы Ориноко и его притоков оставляют там лужи, вода которых превращается в жизненный сок для миллиардов стебельков. В самые продолжительные засухи, когда степь представляет голое пожелтевшее пространство, луга эстеросов блестят яркой зеленью: туда водят стада, гонимые голодом с горных пастбищ.

Из деревьев в льяносах всего чаще встречаются, по одиночке или маленькими группами среди травы, chaparros (curatella), с жесткими и вонючими листьями, и пальмы copernicia, оканчивающиеся снопом черешков, из которых каждый несет свой веер: дерево это называют palma llanera (степная пальма) по преимуществу, и нигде оно не появляется, кроме как в чащах, представляющих по своей растительности характер льяноса. Его называют ещё palma de cobija, т.е. «кровельной пальмой», потому что листья, длиной в три, четыре и даже пять метров, употребляются для покрытия хижин. Путешественникам редко случается видеть леса, сплошь состоящие из пальм; однако льяносы Венецуэлы представляют примеры этого: там встречаются леса, где все деревья—кровельные пальмы, расположенные косыми рядами, как сосны или ели в лесах Западной Европы, и где нет ни подлесья, ни лиан, как в других лесах жаркого пояса; только кое-где на окружности леса, между пальмами, виднеется листва мимозы или кривого чапарро. Мимоза стыдливая, называемая «соней», dormiadera, туземцами льяносов, покрывает там и сям почву своими зелеными и розовыми кустами.

Между большими пальмами Венецуэлы одна из самых обыкновенных—мауриция (mauritia flexuosa), мориче по-испански, муричи на языке гуараунов, «древо жизни» для многих племен. Она дает обитателям дельты Ориноко не только дерево для. постройки хижин и листья для крыш, волокна, из которых они плетут сети гамака и веревки,—она доставляет им также пищу и питье своим плодом, своей сердцевиной и своим соком в различных стадиях брожения. Пальма-мауриция для них то же, что кокосовая пальма для островных народцев Старого Света. Оттого одна легенда возводит это дерево на степень прародителя человечества. Во время всемирного потопа, одна человеческая пара, спасшаяся на вершине высокой горы, бросила плоды мауриции в отступавшие воды, и из семян родились мужчины и женщины, вновь заселившие материки. Пальма-мауриция требует большого количества воды, но она умеет находить её в глубоких подземных резервуарах с помощью своих корней, проникающих на несколько метров в почву. Влага, почерпаемая в подземных слоях, поднимается на поверхность в таком обилии, что почва вокруг деревьев становится болотистой. На юге от Ориноко, между рио-Каура и рио-Кучиверо, путешественник Шаффанжон видел нечто вроде артезианского колодца, образуемого корнями пальмы, повалившейся от ветхости. Если вырубить лес, то сырая почва опять делается сухой и твердой. Однако, предоставленная самой себе, пальма-мауриция будет роста только в очень влажной почве: отсюда двоякое значение испанского слова morichal: «группа пальм мауриций» и «болото».

Флора Венецуэлы заключает в себе несколько видов, приобревших большую известность, благодаря описаниям путешественников или своей коммерческой ценности. Таков, например, саман—исполинская мимоза, почти всегда растущая одиноко, с широко распростертыми ветвями, с нежной розовой листвой. В горах прибрежья ростет молочное дерево (brosimum galactodendron), принадлежащее к тому же семейству, как хлебное дерево; при надрезе из него течет очень густое молоко, приближающееся к сливкам: по анализам Буссенго, состав того и другого вещества почти одинаков; однако, жидкость эта негодна для питья, говорит Сафрэ: «дерево не культивируется и не заслуживает культуры». Тыквенное дерево (crescentia cujete), плоды которого представляют сосуды всякой формы и величины, дает, кроме того, ткань, удивительно похожую на сукно, и в самом деле служащую одеждой прибрежным жителям верхнего Ориноко. Многие туземные растения высоко ценятся за их целебные свойства. Одно деревцо, называемое coloradito (красненькое), известно в крае, благодаря его коре, ещё выше ценимой, чем кора хинного дерева, как целебное средство против болотных лихорадок. В Меридских горах ботаники нашли особый вид хинного дерева. Копайник (copayfera officinalis), из которого извлекают копайское масло, столь полезное в фармации, ростет во множестве на берегах Ориноко, между Боливаром и Каикарой; смотря по величине дерева, надрезы дают от 18 до 25 литров масла. Наконец, dyptorix odorata, или саррапиа, растущая преимущественно в долине р. Кучиверо и в соседних округах, даёт бобы токка, употребляемые, как аромат, в различных препаратах.

В 1595 году Вальтер Ралей впервые привез в Европу страшный яд урари или «кураре», данный ему индейцами испанской Гвианы. Эта страна, ныне восточная Венецуэла, есть, вместе с областью Амазонки, одна из местностей, где приготовляют это опасное зелье. Смотря по местностям, способы приготовления разнятся, но везде жрецы, знахари или колдуны, мужчины или женщины, фабрикующие кураре, употребляют для этой цели одну лиану из семейства челибуховых (strychneae), мавакуру (roudamon guianense), к которой примешивают несколько капель змеиного яда, затем, отварив эту смесь, сливают кураре в глиняные горшечки или в тыквенные сосуды: это черный экстракт, с блестящим изломом, похожий на лакрицу. Индейцы натирали им острия стрел и сарбаканов; оттомаки, говорят, натирали им под ногтем, и тогда сделанная ими царапина была смертельна. Известно действие этого ужасного яда, который, не поражая ни ума, ни чувствительности, ни воли жертвы, лишает её последовательно голоса, затем движения внешних членов, лица и груди, и наконец поражает глаза, замуровывая, так сказать, ум, погребая его «живым в трупе».

По своей фауне, Венецуэла принадлежит к двум областями—гвианской и колумбийской. Андские местности, от залива Париа до снеговых гор Сиерра-де-Мерида, населены животными, центр рассеяния которых находится западнее, на плоскогорьях, доминирующих над долинами рек Магдалена и Каука. Льяносы и долины за-оринокской области, в горной системе Парима, много походят, по своему животному царству, на гвианское побережье и на при-амазонские страны Бразилии. Оттого пограничный пояс между двумя зоологическими областями, т.е. южная покатость береговых цепей и смежные степные пространства, являет необычайное богатство животных форм, млекопитающих, птиц, гадов и рыб.

Семья обезьян представлена шестнадцатью видами, живущими в девственных лесах низменностей и первых скатов: их не видать на горах выше 3.000 метров. Из всех обезьяньих пород самая известная, благодаря её убийственным концертам, утренним и вечерним,—ревун, aluate или araguato (simia ursina), ужасный голос которого доминирует над всеми звуками, исходящими из леса. Семья рукокрылых также заключает в себе многочисленные виды, между прочим, нетопыря-рыболова, кружащагося ночью над судами; впрочем, он не отличается от других плодоядных летучих мышей Индии и Антильских островов, наносящих вред особенно манговым деревьям. Натуралист находит в Венецуэле почти все виды южно-американской фауны: представителей кошачьего рода, крупных и мелких, от «тигра» и «льва» до оцелота и кота; медведей, добродушных чудовищ, которые редко нападают на полевых зверей, питаясь преимущественно рыбой и медом, и встречаются в Сиерра-Невада-де-Мерида до высоты 3.000 метров; муравьеда или «медведя пальмовых лесов» (myrmecophaga jubata), страшного своими передними когтями, острыми, как кинжал; грациозного кучи-кучи (ceroleples caudivolvulus) который, будучи приручен, становится одним из милейших друзей человека; кабиаи или чигуири (cavia cupydara), пугливого грызуна, который отлично плавает, но худо бегает, так что человек легко нагоняет его, даже не на коне; ленивца (bradypus tridactylus), которого венецуэльцы в шутку называют pereza, воплощенной «ленью», и который испускает протяжные, жалобные вопли, когда кончит обгладывание листьев на одной цекропии, и ему надо взобраться на другое дерево. Между венецуэльскими двуутробками замечателен chironectes variegatus, живущий рыбной ловлей, так что его ловят иногда в реках вместе с пойманной им рыбой. Два вида китообразных заходят в Ориноко—«морские коровы» и «морские свиньи», ламантины и тонины.

В мире птиц, ещё более богатом, чем мир млекопитающих, один вид считали до недавнего времени свойственным исключительно небольшому горному округу Венецуэлы: это гуачаро или «чертенок», «diablotin», как его называют французские креолы (steatornis caripensis). Гумбольдт впервые открыл его в гротах Карипе, к западу от залива Париа, но впоследствии его нашли в разных других местах, между прочим, на островах устья Дракона, между Тринидадом и твердой землей, в пещерах и даже в темных ущельях Колумбии, где он известен под именем гуапако. Эта птица живет, подобно летучим мышам, в нишах известковых галлерей, и вылетает на охоту только ночью, особенно при лунном свете; это одна из редких ночных птиц, питающихся плодами; особенно любит она ягоды дерева матака, которые вынимают из её зоба и дают как лекарство страдающим лихорадкой. Каждый год индейцы в Карипе делают набеги на пещеры, чтобы запастись там «маслом», т.е. перебить тысячи чертенят и вытопить сало, покрывающее толстым слоем внутренности птицы. Жир этот, превосходный суррогат масла для приготовления кушаний, полужидкий, прозрачный и без малейшего запаха, может сохраняться по году и долее, не горчая.

Между многочисленными пернатыми Венецуэлы один из самых легкоприручимых—«петушок лагун», gallito de laguna (porphyrio martinica), известный танцами и пируэтами, которые самец элегантно исполняет перед самкой; он прибегает издалека к своему хозяину, чтобы тот приласкал его. Трупиал, искуснейший певец лесов, привешивает свое гнездо длинной нитью к ветви дерева, во избежание нападений змей. Пение его поражает блеском и силой голоса, как пение соловья, и отличается строго-музыкальной гаммой; наиболее ценные из этих птиц имеют очень большой выбор мелодий и сразу повторяют всё, что им наигрывают. Но эти музыканты, очень сердитого нрава, часто бросаются на чужих, стараясь им выклевать глаза. Водяные птицы населяют мириадами мириад лабиринт байю, образуемый при слиянии реками Араука, Апуре, Апурито, Ориноко; рассказывают, что кавалерийский полк, стоявший лагерем вблизи одной лагуны этой местности, продовольствовался исключительно дикими утками впродолжении двух недель, при чём незаметно было ни малейшей убыли этой птицы в окружающих каналах.

Мир пресмыкающихся чрезвычайно богат, особенно среди льяносов, где змеи мириадами ползают в траве. В озерных и речных водах Венецуэлы насчитывают по крайней мере три вида ящерообразных: бава или аллигатор (alligator punctatus), длиной менее 2 метров, который охотно плавает между купающимися, никогда не трогая их; кайман, населяющий, степные реки, и собственно крокодил, встречающийся в больших притоках Ориноко и даже в Рио-Португеса; по словам туземцев, самые крупные крокодилы достигают слишком 7 метров в длину. В некоторых реках их не особенно боятся, но в других местах они очень опасны: те, которые раз отведали человеческого мяса, caimanes cebados, не упускают ни одного удобного случая напасть на человека, иногда даже выскакивая для этого из воды. Понятно, в подобных реках рыболовы-льянеросы не отважились бы нырять, чтобы удалить, щекоча их под мышками, кайманов, запутавшихся в сетях. В сухое время крокодилы эмигрируют к югу, следуя по илистому дну пересыхающих речек, и спускаются к большим притокам Ориноко. Те из них, которых застигнет совершенное высыхание луж, зарываются в грязь, которая отвердевает, и в которой они проводят долгую летнюю спячку. Называют также одну рыбу в р. Апуре, curito или lepidosiren paradoxa, которая зарывается в ил и пребывает там в состоянии оцепенения. Некоторые другие рыбы, особенно разные породы золотой рыбки, могут жить по целым часам без воды.

Черепахи на верхнем и нижнем Ориноко кладут яйца на берегах по одиночке; но на некоторых пляжах среднего Ориноко, между слияниями Меты и Апуре, они, точно повинуясь какому-то таинственному притяжению, соединяются в процессии, десятками и даже сотнями тысяч: указывают именно три пункта, на которых происходит коллективная кладка яиц всем черепашьим народом, движущимся массой, подобно стаям сельдей или сардинок; один из этих пляжей называется Тортуга («Черепаха»), и река восточного ската, впадающая в этом месте, получила такое же наименование. Эти черепахи, принадлежащие к виду cinosternon scorpioidis (podocnemis dumerilianns), имеющие около метра в длину и весящие около 30 килограммов, уже с февраля месяца занимают наблюдательную позицию в соседстве мест кладки; но большие ночные процессии начинаются только к концу марта, а генеральная кладка яиц происходит в первых числах апреля. Ягуары идут следом за ними, без труда выбирая себе добычу, а метисы окрестной местности, индейцы с соседних гор и равнин, отомаки, гуахибосы и другие, стекаются толпой на «черепашью жатву». По Шаффанжону, общий выход масла, доставляемого черепашьими яйцами в этой части Ориноко, простирается ежегодно от 70 до 90 тысяч литров, представляющих около 50 миллионов яиц, продукт кладки полумиллиона черепах. Это только то, что собирает человек, но сколько достается на долю хищных животных, и какая часть идет на продолжение рода? Разрушительные приемы современной промышленности заставляют опасаться истребления вида, если эта эксплоатация не будет урегулирована, подобно котиковому промыслу: на место различных племен, оспаривавших друг у друга черепашьи пляжи, говорят, явились компании спекулянтов, которые в той или иной форме извлекают всю выгоду из сбора яиц. Уже в течение настоящего столетия Карибенский берег был почти покинут черепахами.

Из всех рыб Венецуэлы наибольшую известность приобрел, благодаря описаниям Гумбольдта, электрический угорь, гимнот или tremblador, населяющий некоторые байу в льяносах. В сухое время года, когда оскудевшие речки распадаются на ряд бассейнов стоячей воды, эти угри размещаются,—самцы отдельно от самок,—по оставшимся от речного течения лужам, где скоро убивают своими разряжениями других рыб: сожрав всё до последней рыбки, они часто остаются по месяцам без пищи. Гимноты, которых различные физиологи, между, прочим Карл Закс, изучали на месте, снабжены очень сложным электрическим аппаратом, который занимает почти всё тело, так как все другие органы сгруппированы в передней части животного. Драматический рассказ Гумбольдта о ловле гимнотов при помощи лошадей, которых, будто бы, загоняли в воду, где их громили электрическими ударами угри до полного истощения сил, вероятно, относится к какому-нибудь совершенно исключительному случаю. Даже в те времена, когда лошадей считали миллионами голов в льяносах, они имели слишком большую цену,, чтобы ими жертвовали таким образом: для этого льянеросу достаточно простой удочки или сети. Некоторые реки бассейна Апуре обегаются пловцами, не столько из боязни крокодилов, сколько по причине опасных рыб, которыми они населены, каковы скаты, электрические угри, parayas (serra salmo) и caribes. Про некоторые потоки говорят, что в них «больше кариб, чем воды». Эти рыбы, перерезывающие толстые удочные крючки одним ударом зубов, яростно кидаются на добычу и пожирают её; при виде сочащейся кровью ранки, сделанной шпорой, они впиваются зубами в раненое место и скоро погружаются целиком в брюхо лошади: отсюда прозвище mondon-queros, или «кишкоеды», которым их награждают льянеросы. Название caribe происходит от внушаемого этой рыбой страха, подобного тому, который некогда наводили индейцы карибы или караибы, «людоеды» берегов Ориноко. Некоторые индейские племена употребляли прежде челюсти карибы вместо ножниц, для стрижки волос.