IV
Реляции завоевателей, первых путешественников и миссионеров перечисляют сотни народцев, которые, впрочем, не были совершенно различны между собою: различие имен не имело другого основания, кроме различия мест пребывания, и племена, родственные по наречию, преданиям и нравам, или даже составляющие одну и ту же расу, могли представлять большое разнообразие в наименованиях. Слово кото, которым оканчиваются многие названия народов, относилось к месту обитания: имена Куманакото, Париакото, Чагаракото, Аримакото, означали «жителей Куманы, Париа, Чагары, Аримы». Теперь невозможно бы было классифицировать все народцы, упоминаемые в истории Венецуэлы, так как большая часть их исчезла, не через вымирание, но вследствие смешения с европейским элементом и вступления их в массу венецуэльской нации. Имена их остались в названиях городов и деревень, но где их потомки? Туземцы, имевшие своими предками каракасов, живут ли теперь в городе этого имени? Этого никто не знает, но несомненно, что целые племена были совершенно истреблены, как, например, народ карликов, айаманы, которых Фредеман встретил в горах к юту от Баркисимето. Эти пигмеи, «стройные и пропорционально сложенные», имели в вышину не более «пяти пядей», что соответствует приблизительно одному метру, а некоторые едва превосходили четыре пяди. Ни один из новейших путешественников не нашел никаких следов этого народца.
Большинство этнологов причисляют к караибам племена, жившие на берегах Ориноко, и остатки которых сохранились там до сих пор. Известно, что было время, когда северо-американское происхождение караибов казалось неоспоримым; по общепринятому прежде мнению, они распространились на южном континенте после того, как заселили, остров за островом, Антильскую группу. Однако, новейшие филологические изыскания Люсьена Адан и путешествия, предпринятые с научною целью в амазонские области, именно в долину реки Ксингу, исследователями фон-ден-Штейнен и Эренрейхом, поставили вне сомнений бразильское происхождение этой расы. Племена, говорящие самым чистым языком, и легенды которых имеют наиболее древний характер, живут в центральной Бразилии, и из этого-то места, как из фокуса, происходили переселения к северу; исходы народцев совершались ещё и в нынешнем столетии. Из племен бесспорно караибских можно назвать вайамаров на Пайагуа, арекунов на Карони, чаймасов в береговых горах Карипе. Нация гвайаносов, имя которой перешло на обширную страну, называемую Гвианами и разделенную теперь между Венецуэлой, Бразилией, Францией, Нидерландами и Великобританией, распадается на многочисленные народцы, представляющие собою несомненно караибский тип. Наконец, совершенно в стороне от направления, по которому следовали переселенцы, кое-какие остатки бывшего караибского племени мотилонов обитают в верхних долинах сиерры Перихаа, между Венецуэлой и Колумбией.
Другая пришлая южно-американская раса представлена в Венецуэле различными народцами, удалившимися от главной массы своей нации, известной под именем муиска. Все горцы снеговой цепи Сиерра-де-Мерида, принадлежащие к группе тимотов и замечательные своей долихокефалией, говорили некогда наречиями муиска, и по своим физическим признакам они не отличаются от колумбийцев плоскогорий Тунха и Кундинамарка. Однако, эти индейцы в громадном большинстве испанизировались по языку, так же, как бывший аборигены Трухильо, потомки куикасов, имевших, вероятно, сходное происхождение с жителями Мериды. Другие туземцы Венецуэлы, повидимому, всегда обитали в этой стране, или, по крайней мере поселились здесь ещё в глубокой древности. Кроме того, они распространены на большие расстояния к югу, до гор Боливии и до истоков Парагвая; это одна из южно-американских рас, представляющих, если не полную связь, то, по крайней мере, некоторую непрерывность в распределении племен. Люсьен Адан назвал их майпурами, по имени одного из их народцев, жившего на среднем течении реки Ориноко, который был описан Гумбольдтом, и от которого теперь осталось лишь несколько человек; фон-ден-Штейнен присвоивает им расовое наименование, употреблявшееся с первых времен завоевания, именно араваки (арауаки, арауакосы), и более специально обозначает их родовым названием Ну, по приставке местоимения первого лица, существовавшей в большинстве их наречий. Араваки постоянно воевали с караибами на Антильских островах и на «Твердом Берегу», и должны были покинуть страны, которые они занимали с давних времен: большая часть их была оттеснена на запад от Ориноко и южнее в амазонские области, смежные с Андами. В нынешних пределах Венецуэлы племена аравакской расы не сохранили своего имени, но название это ещё удержалось у индейцев голландской Гвианы и берегов бразильской Рио-Негро. Араваки были самыми искусными гончарами из всех обитателей равнин.
Многочисленные надписи на скалах и на стенах гор напоминают о пребывании и переселениях древних племен, уже исчезнувших по большей части: следы этого рода находят даже на большой высоте над ныне обитаемыми местностями; на высоте 2.500 метров, близ вершины Наигуата, в береговой цепи Каракаса, видны ещё на камне фигуры, почти изгладившиеся от времени. В горах Сиерра-Невада-де-Мерида писанные камни и «идолы» встречаются чаще, чем где-либо, и по своему общему типу сходны с теми, которые археологи находили в таком большом количестве на колумбийских плоскогорьях, но они отличаются менее совершенной отделкой: это тоже сосуды, изукрашенные грубыми фигурками, мужскими и женскими, коренастыми, толстобрюхими, с широкими, плоскими головами, и часто изображенными намеренно в уродливом виде, указывающем на сатирический ум лепщика. Для нынешних индейцев эти стертые изображения не более, как munecos, «куклы», если только чья-нибудь благочестивая рука не вырезала креста на лбу идола: тогда он делается «маленьким святым», santico, и его можно чтить, не совершая этим греха; так сливаются здесь старая и новая вера. На берегах Ориноко, выше Кайкары и Уруаны, гладкия стены высоких скал являлись особенно удобными для гравирования и рисования: Cerro-Pintado, или «Разрисованная Скала», между порогами Апурским и Майпурским, представляет очень интересную группу, изображающую человека и различных животных, между прочим, змею, длиною в 120 метров. В нескольких километрах выше, гроты и углубления Cerro de los Muertos, или «Скалы Мертвецов», Cerro de Luna и другие пещеры заключают в себе множество скелетов, похороненных индейцами различных племен; антропологи приезжают сюда делать запасы человеческих костяков для музеев Европы и Америки. Подле каждого тела оставшиеся в живых ставили кувшин с перебродившей жидкостью для того, чтобы покойнику было чем утолить жажду во время его путешествия на тот свет. На северных берегах озера Такаригуа, в особенности близ Турмеро, находится более пятидесяти курганов, cerritos, которые прежде считали естественными горками, но которые потом оказались могильными насыпями: они состоят из черной, рыхлой земли, очевидно, наношенной из другого места и залегающей на глинистом грунте озерных берегов. С трупов обдирали мясо перед погребением, и скелеты укладывали по порядку в конический саркофаг, помещенный в центре кургана; половина черепов была деформирована. Индейцы, современники этих cerritos, принадлежавшие к веку шлифованного камня, приготовляли глиняные сосуды, отличавшиеся геометрической правильностью, вероятно, выделывая их на гончарном круге. В ту эпоху, как и в наши дни, долина Арагуа, где находится озеро Такаригуа, повидимому, была одним из центров цивилизации.
Между различными народцами Венецуэлы, которые держатся ещё в стороне от цивилизованных людей, один из наиболее известных—гуарауны (уарауны), рассеянные на островках дельты Ориноко и в окрестных низменностях, именно в Пиакоа, близ начала разветвления этой реки. Обыкновенно хорошо сложенные, но малорослые, широкоплечие и коренастые, они пользуются хорошим здоровьем, несмотря на окружающие их стоячия воды. Лицо у них вытянуто более в ширину, чем в высоту, но нос не приплюснут, как у негра. Язык их существенно разнится от наречий соседних народцев. Пока воды стоят на низком уровне, гуарауны живут на высоких берегах, или на холмах, возвышающихся среди болот и пространств, покрываемых высокими водами Ориноко. Многие из этих деревень, неизвестные испанцам и соседним племенам, не имеют другого сообщения с рекой, кроме как по незаметным тропинкам, состоящим в некоторых местах из древесных стволов, лежащих на земле во время засухи и на половину плавучих в период половодья. Прежде, когда наводнение прогоняло гуараунов с поверхности земли, они устраивали свои жилища на сваях или даже на пальмах; выбрав группу близко растущих деревьев, они связывали их стволы переплетенными черешками, служившими во время наводнения платформой, возвышавшейся на 4 или 5 метров над уровнем воды; плотно приложенные один к другому и сшитые листья образовывали кровлю над этим импровизированным жильем. Собаки, похожия на европейских овчарок, разделяли этот воздушный приют с семьями гуараунов и помогали им в ловле рыбы; там разводили даже огонь на узком очаге из глины, сложенном на ветвях. Таковы рассказы Ралея, Гумильи, Гумбольдта, Лавеса, Рамона Пахса, и хотя Левель-де-Годас оспаривает их точность, однако, трудно допустить, чтобы все предшествовавшие ему путешественники одинаково ошибались, отмечая эти обычаи, вполне естественные в стране, подверженной наводнениям, и свойственные также племенам Африки, живущим в подобных же условиях; притом же, Пласар и Крево, посетившие гуараунов после Левеля-де-Годаса, подтверждают в общих чертах предъидущие описания. Тем не менее, достоверно, что образ жизни этих индейцев меняется мало-по-малу под влиянием белых, сделавшихся их господами.
Гуарауны сохранили караибский обычай подвергать молодых людей суровым испытаниям, прежде чем допустить их в общество равных: юноша должен вынести, не жалуясь, ужасную пытку сидения на муравейнике, для того, чтобы ему позволено было жениться; девушки обязаны провести в уединении несколько дней в священной хижине. У гуараунов, говорят, существует также обычай, подобный обычаю «кувады»: после разрешения жены от бремени, муж постится и не выходит из своего гамака, чтобы предохранить ребенка от преследования злого рока. Слишком сырая почва не позволяет погребать умерших; обыкновенно их завертывают в гамак и покрывают дранью, листьями и толстым слоем глины; затем эти длинные свертки вешают возле хижин. Иногда труп погружают в реку, привязав его накрепко к какому-нибудь дереву на берегу; менее, чем в двадцать четыре часа карибы делают свое дело: мясо и сухожилья без остатка пожираются, остается голый скелет. Тогда кости извлекают из воды, чтобы уложить их в порядке в корзину, украшенную блестящими бусами, помещая череп в виде покрышки на эту погребальную корзину. Гумбольдт и вслед за ним многие писатели и путешественники указывают, с некоторым преувеличением, на гуараунов как на племя, существование которого, так сказать, связано с существованием пальм, доставляющих им помещение, пропитание и всё необходимое в жизни. Гуарауны или, по крайней мере, те, которых так называют, уменьшаются в числе, ибо все индейцы, сближающиеся с белыми и присоединяющиеся к их трудам, теряют свое племенное имя и сливаются с безъимянной толпой смешанных населений. По Пласару, их должно быть теперь от десяти до двенадцати тысяч душ.
Другой народец, часто упоминаемый, благодаря описаниям Гумбольдта,—средне-оринокские отомаки, жившие между устьями рек Мета и Араука, особенно в соседстве Баррагуанских скал, где они показывали большие камни, называя их прародителями своей расы; все их покойники должны были быть погребены в какой-нибудь пещере в этой теснине Ориноко. Отомаки были отличные игроки в мяч, ещё более искусные, чем баски: они принимали и отталкивали каучуковый мяч не иначе, как только правым плечом; иногда возбуждение игрой достигало такой сильной степени, что, охваченные бешеной радостью, они вступали между собой в кровопролитную драку. В течение двух или трех месяцев наводнения, когда негде было взять рыбы, отомаки регулярно питались землей, принимая ежедневно, в форме шариков, около полу-килограмма жирной глины, очень нежной, слегка обожженной. Некоторые высказывали мнение, что эта глина состоит из бесчисленного множества микроскопических животных, так как питавшиеся ею не подвергались болезням, подобно другим индейцам или неграм, которых извращенная страсть к земляной пище доводит до истощения и смерти; однако, Вокелен, анализировавший эту глину, не нашел в ней никаких посторонних примесей. После Гумбольдта не было сделано других исследований над пищей отомаков, которые бежали с берегов Ориноко, чтобы углубиться на запад, в льяносы, и теперь всё более и более рассееваются.
С окончанием колониального режима большинство прежних «миссий», маленьких абсолютных монархий, где несколько монахов имели в подданстве целые народцы, были покинуты их резидентами, и селения обратились в развалины. Путешественники, посещающие эти области среднего Ориноко, не говорят более о каберрах и других племенах, перечисляемых Гумильей в первой половине восемнадцатого столетия: они исчезли, подобно тому, как это случилось с индейцами племени атуре ещё во времена Гумбольдта; последним хранителем сокровищницы языка являлся какой-нибудь одинокий попугай. Племена, находившиеся тогда под опекой священников, сильно уменьшились, снова впав в дикое состояние, тогда как численность индейцев, слившихся с белым населением, утроилась. Война за независимость, затем внутренния междоусобия значительно сократили их число, так как на них делали облавы и насильно вербовали их в войска, вооружая луками и стрелами, а позднее ружьями и штыками. Но и в мирное время эти несчастные были обречены на каторжный труд торговцами, которые заставляли их работать в качестве гребцов и носильщиков и давали им самое ничтожное вознаграждение, выплачивая его главным образом разбавленной водкой, смешанной с одуряющими снадобьями. Эпидемии уносят аборигенов массами; когда дикарь услышит чиханье или кашель иностранца, он убегает без оглядки.
Несмотря на убыль, произведенную в их рядах войной, дурным обращением, нищетой и эмиграцией, индейцы лесов и саванн, не причисляемые к категории rationales или gentes de razon, считают ещё десятками свои племена. Но указывают только те группы, которые живут в местах обычного проезда путешественников: таковы гордые гуайкасы и их соседи гуахарибы, по имени которых назван один из верхних водопадов Ориноко; макиритары, которые встречаются в верховьях этой реки и в долине её притока Вентуари; банивасы, собирающие каучук в лесах по рекам Атабапо и нижнему Гуавиаре; гуахибосы на реке Вичада, которых очень боятся, но которым льстят, называя их cunados, т.е. «родственники»; яруросы и гуамосы, заместившие отомаков близ устьев Арауки; пиароасы, которые вместе с гуахибосами служат перевозчиками при речных порогах. Можно сказать вообще, что все индейцы, живущие к северу и к западу от Ориноко,—мирные земледельцы, а племена, обитающие вдоль большого изгиба этой реки, находятся ещё в диком состоянии. У этих дикарей существуют ещё piaches, колдуны, подобные знахарям краснокожих и жрецам-фетишистам Гвинеи, врачующие или заговаривающие тоже посредством музыки и заклинаний. В племенах этих местностей главное таинство составляет обряд botulo, называемый так от аккомпанимента трубы, издающей ужасные звуки. Горе женщине, которая присутствовала бы случайно при одной из этих церемоний: она была бы немедленно предана смерти.
Белое население, обитающее в области побережья,—не чисто испанского происхождения, за исключением нескольких групп, очень разбросанных. Самыми чистокровными кастильцами между венецуэльцами считаются жители Гриты, на северном склоне цепи Сиерра-де-Мерида: в жилах их течет разве несколько капель индейской крови и совершенно нет крови негритянской; в особенности женщины сохранили первоначальную красоту черт и цвета кожи. Так как одна «Гвипускойская компания» долгое время держала в своих руках монополию торговли между метрополией и Венецуэлой, то большое число басков переселилось в эту колонию, и потомки их здесь весьма многочисленны, даже среди носящих испанские фамилии. Хотя эвскарийские имена сохранились в тысячах семейств, однако, начиная со второй половины текущего столетия, уже редко можно было встретить в Венецуэле старика-баска, говорящего языком предков. Но если наречие исчезло, то расовая гордость ещё сохранилась, и белое население многих городов хвалится своим эскуарским происхождением. Ла-Гвайра, Пуэрто-Кабельо, Калабозо—города баскского основания; богатая долина реки Арагуа. самая цветущая область республики, была колонизована басками, и они первые начали культивировать здесь индиго, хлопчатник, сахарный тростник. Боливар, знаменитейший из сынов Южной Америки, был баск по своим предкам: в 1590 году некто Симон-де-Боливар высадился в местности, где стояли первые хижины Ла-Гвайры, и содействовал её основанию. Каталонцы также до некоторой степени утратили чистоту крови. Прибыв в какую-нибудь местность, они прочно устраиваются и, помогая друг другу в нужде, преуспевают там, где другие изнемогают в борьбе с препятствиями. Кроме того, они отличаются своей инициативой: с промышленной точки зрения на них нужно смотреть как на воспитателей венецуэльцев; они первые добыли масло из кокосовых орехов и начали выделывать веревки и грубые материи из волокон алоэ и других растений.
Испанец вполне акклиматизировался не только на склонах гор с умеренным климатом, но также и в жарком поясе, на морском побережье и в льяносах. Северо-американцы и европейцы из северных стран живут тысячами в Каракасе и других высоко лежащих городах Андской системы, причем их здоровье, повидимому, не страдает от нового климата. Более опасны в этом отношении равнины,особенно в соседстве болотистых пространств. Эпидемии, опустошающие льяносы, приписываются туземцами влиянию гниющих масс, приносимых рекою Апуре во время её наводнений. Некоторые из этих эпидемий, вполне заслуживающие данное им название «чумы», поражали одновременно рыб и крокодилов, полевых зверей и домашних животных так же, как и людей: течение реки несло только остовы. Зараза не пощадила даже и обезьян, обитателей лесов; она почти истребила лошадей. В 1843 году их погибло от шести до семи миллионов, считая здесь ослов и мулов, и от одного сезона до другого цена их упятерялась; несчастные животные, прежде чем умереть, лишались употребления задних конечностей, откуда и произошло название «надрыв» (derrengadera или deslomado), применяемое к этой, всегда смертельной, болезни. Рогатый скот она редко постигает. Чума эта происходит, вероятно, от болезни спинного хребта, связанной с присутствием микроскопических паразитов.
Иммиграция колонистов других национальностей, кроме испанской, получила некоторое значение только в течение девятнадцатого столетия. Немцы приходили уже с первыми концессионерами Венецуэлы, в царствование Карла V, но большинство их изнемогли в борьбе с трудностями экспедиций. В конце прошлого столетия французские плантаторы, изгнанные с Антильских островов, которые Великобритания присоединила к своим владениям, искали убежища на испанском континенте, именно на полуострове мыса Париа; но ревнивая политика тамошних губернаторов не позволила этим переселенцам мирно заняться эксплоатацией естественных богатств страны, и они должны были разбрестись по разным местам. Страсть к наживе, отталкивавшая белых, благоприятствовала, напротив, введению чернокожих работников, и все успехи крупной культуры соответствовали ввозу африканских невольников. Во время путешествия Гумбольдта, в начале текущего столетия, число черных в Венецуэле определяли в восемь сотых всего населения, именно в 62.000 человек. Война, мор, землетрясения численно ослабили этот элемент в той же пропорции, как и другие элементы. Вольноотпущенных негров было не более пятидесяти тысяч в 1830 году, когда строгий закон, вызванный требованием общественного мнения, окончательно воспретил торг невольниками. С этого времени ввоз их из Африки почти совсем прекратился, и ряды цветного населения пополнялись исключительно путем свободной иммиграции с Тринидада, Гаити, других Антильских островов и из английской Гвианы. Впрочем, теперь уже почти не встретишь чистокровных африканцев в Венецуэле, так как последовательные браки давно уже смешали расы, и даже королевские декреты признавали за белых цветное население: так, например, Карл III своим указом обелил поголовно всех самбосов города Ниргуа. В Ла- Гвайре, Пуэрто-Кабельо и других приморских городах негритянский тип представлен всего многочисленнее или даже преобладает над другими.
Свободная иммиграция привлекает ежегодно в страну по крайней мере несколько сот иностранцев, жителей Канарских островов, французов, итальянцев, немцев и других, которые почти все приезжают не для того, чтобы обработывать землю,—но чтобы заниматься ремеслами или профессиями в городах. Впрочем, это только ещё более увеличивает влияние, приобретаемое в конце концов этими jorugnos’ами, на которых в начале смотрят несколько косо. Без них общественные работы были бы ещё в совершенном пренебрежении: они руководили разработкой рудников, постройкой зданий, портов, обыкновенных и железных дорог; им страна обязана в большой части успехами в устройстве хороших дорог, а следовательно, и успехами колонизации: шаг за шагом, культура, подвигается вдоль путей сообщения, и возрастающее население может распространяться до самых отдаленных местностей. Правда, что центральная и южная части Венецуэлы, обитаемая исключительно дикими или просто «прирученными» индейцами, почти обезлюднели, даже походят на обширную пустыню; но, с другой стороны, городские поселения, расположенные на границах покинутых территорий, являются центрами деятельности, значение которых постоянно возрастает, и которые послужат солидными пунктами опоры для систематической колонизации. Уже теперь в соседстве этих городов пояс садов и полей расширяется на счет льяносов. Кое-где пустопорожния земли, служившие выгоном для скота, были пройдены плугом: дело маленькое, повидимому, но—начало мирного переворота.