VI

Нынешние колумбийцы происходят в огромном большинстве от индейского населения, которое нашли здесь европейские завоеватели в половине шестнадцатого столетия. Известно, как эти пришельцы вели себя в отношении туземцев. Избиения и непосильная работа, эпидемии и особенно отвращение к жизни истребляли жителей сотнями тысяч; губернатор (adelantado) Хименес-де-Кесада, тот самый, который завоевал плато, свидетельствовал, тридцать девять лет спустя, что там, где он нашел два миллиона жителей, обитают только кое-какие остатки несчастных племен. Но из этих скромных обломков, смешанных в слабой степени с европейским элементом, возникла колумбийская раса, как отпрыск из пня поваленного дерева. Все нации, населявшие некогда эту территорию, участвовали в образовании испано-колумбийцев; однако, эти последние считают своими главными предками муисков, обитателей плоскогорий, лежащих между Магдаленой и кордильерой Сума-Пас. Вполне естественно, что сыновняя мысль переносится прежде всего на тех из предков, которые имели уже очень высокую цивилизацию и оставили свое имя в истории. Впрочем, Кундинамарка, страна муисков, обнимала в эпоху завоевания не только территорию, обозначаемую теперь этим именем, но также и всю горную область, простирающуюся на восток от реки Магдалены до Сиерра-Невада-де-Мерида, в нынешней Венецуэле.

Муиски, т.е. «Люди» (му-иска, «тело-пять», тело с пятью конечностями), назывались также именем чибча от их языка, в котором было очень много шипящих звуков. По их легендам, они находились ещё в варварском состоянии, не умея даже возделывать почву, ни ткать материй, когда явился молодой человек с лицом более белым, чем у них, чтобы объяснить им искусства, ремесла, природу; ибо муиски, как все другие народы, не будучи в состоянии уразуметь долгую работу веков, воображали, что их прогресс совершился внезапно, по откровению свыше, или через посланников неба. Просветитель муисков, часто смешиваемый с богом Бочика, дал им окончательный политический строй и, умирая, назначил двух своих сыновей—или двух сыновей своей сестры—властителями нации, одного в качестве духовного главы, первого по рангу, другого—в качестве светского государя, первого по власти.

Жители плато Кундинамарка поклонялись звездам. Все небесные тела были олицетворяемы, также как и силы природы: им воздвигали алтари под открытым небом и приносили, в священных зданиях, дары, золото, ткани, драгоценные камни; им даже приносились в жертву живые существа. Часто муиску, когда он проходил мимо горы, скалы или дерева, казалось, что он видит их сотрясающимися: он в ту же минуту падал ниц, чтобы преклониться перед таинственною жизнью, проявляющейся таким образом, и с тех пор новое божество прибавлялось к бесчисленному сонму богов. Однако, муиски признавали верховного властителя между всеми этими существами, господствующими над человеком. Бочика, всемирный бог, вверил охрану всей земли, и в особенности земли чибчей или муисков, Чибчакуму, т.е. «Палке чибчей». Второй Атлас, Чибчакум нёс землю на своих плечах, и по временам, когда он уставал, менял позу под своей громадной ношей. Так объяснялись землетрясения. Особенное почитание, которое долго оказывали обращенные индейцы св. Христофору (Сан-Кристобаль), происходило оттого, что он напоминал им Чибчакума, несущего ребенка, символ чибчанского народа. Он считался специальным покровителем земледельцев.

В эпоху завоевания страна муисков была разделена на множество отдельных государств, и собственно Кундинамарка, т.е. область, заключенная между реками Фосагасуга и Согамосо, состояла из двух царств, южного и северного, с главными городами Муекета (Фунза) и Унса, из которых последний известен теперь под именем Тунха; кроме того, особая территория, Ирака, принадлежала великому жрецу. Южный король, зипа, «могущественный государь», вел войну с северным, заке, когда испанцы явились в страну, и вскоре после того Унса попала в руки первого, располагавшего более привычной к войне армией. Тот и другой повелитель были вооружены по отношению к своим подданным неограниченной властью, но получали её не исключительно по наследственному праву. Будущий наследник престола избирался среди сыновей сестры царствующего государя и с раннего детства воспитывался в храме, где наставники наблюдали за его поведением, не давая ему отступать от правил, малейшее нарушение которых повлекло бы за собою потерю его прав: ему не позволяли видеть солнце, не позволяли употреблять в пищу соль. Затем он получал звание вассального князя до смерти зипы, которому он наследовал по принесении клятвы управлять справедливо. У него была только одна «законная жена», хотя он всегда имел более двух тысяч наложниц в своей резиденции, и царица могла, умирая, требовать обещания, чтобы он оставался ей верным впродолжении пяти лет вдовства. Когда зипа выходил из своего дворца, чтобы отправиться в храм, «отстоявший на три выстрела из пищали», он шествовал с такой помпой и величием, что требовалось три дня для совершения этого путешествия. Почтение, которое оказывали зипе, принимало формы, подобные приниженному положению восточных подданных: никто не смел лицезреть его, с ним говорили не иначе, как повернувшись к нему спиной, а приносивший дары приближался ползком к его стопам. Высшим наказанием для виновного было стояние перед лицом государя, который пронзал его лучами своих августейших очей; с этой минуты с претерпевшим такую кару никто уже не разговаривал, и он прозябал до конца своих дней, покинутый всеми. По смерти зипы все муиски облекались в траур, вымазываясь красной охрой. Тело усопшего, набальзамировав его предварительно особого рода смолой, помещали в пальмовую колоду, украшенную золотыми бляхами, и труп убирали золотом и изумрудами; несколько рабов и преданные жены следовали за своим господином в могилу.

Усаки, или второстепенные царьки, князья, пользовались также громадной властью над своими подданными, и почести, которые им воздавали, сопровождались подобным же церемониалом. Достоинство их тоже передавалось от племянника к племяннику, по женской линии, и получению княжеской власти также должен был предшествовать искус. Во время празднования его восшествия на престол, князя обвешивали золотыми пластинками, голову его украшали перьями и давали ему в правую руку бакаутовую палку. Что касается мелких кациков, то они получали свое звание, стоя в текучей воде: акт инвеституры их состоял в окроплении. Древние матриархальные обычаи разрешали супругам князей наказывать своего мужа, неприкосновенного для всех других; однако, это супружеское сечение плетью не должно было превышать восьми ударов, хотя бы даже усак совершил преступление, за которое подданного предали бы смертной казни.

Великий жрец Ираки, или Согундомуско, «тот, кто делается невидимым», имел пребывание близ Суамоса, нынешнего Согамосо, в таинственном месте, к которому не могли близко подходить смертные. Власть его не была наследственною, как власть других князей: он получал её путем избрания, хотя обычай требовал выбирать его попеременно из двух княжеских фамилий. Но обыкновенные жрецы или xeques муисков пользовались наследственно своим званием, передававшимся по тому же порядку преемственности, как и королевское достоинство. Когда будущий ксек приходил в возраст, его посылали в семинарию, под начало старого жреца, которому было поручено его образование. Он оставался в этой куке двенадцать лет, в течение которых ему давали пищу только в таком количестве, какое необходимо, чтобы не умереть с голоду. По окончании искуса, его с большим торжеством приводили в дом зипы, и этот последний давал инвеституру, вручая ему пучек коки, священного растения, которым новый ксек кадил предварительно перед идолами, и которое затем он должен был жевать в продолжение большей части ночи. Ему не дозволялось жениться, и вся жизнь его проходила в глубоком уединении. В важных национальных обстоятельствах ксеки отправлялись перед рассветом на вершину высокой горы, сопровождаемые процессией народа, и, обратившись лицом к востоку, приносили в жертву Солнцу младенца, захваченного у неприятеля. Они закалывали жертву заостренным камышем; кровь, собранная в тыкву, служила им для разрисовки скал, на которые падали первые солнечные лучи, затем они оставляли труп на вершине, для того чтобы зной дня пожрал его. Подобно мексиканским жрецам, муисканские ксеки открывали человеческим жертвоприношением каждое новое пятнадцатилетие. Избранной жертвой, называвшейся guesa, т.е. «бродяга», «безприютный», должен был быть молодой человек родом из какой-нибудь деревни в тех равнинах востока, откуда пришел Бочика, при первом его появлении; сам избранный тоже изображал бога и должен был, в торжественной процессии, следовать по пути, которым шел Бочика во время визита в Кундинамарку. В день приношения жрецы, переодетые божествами, демонами и животными, привязывали очистительную жертву к вершине мачты и пронзали её стрелами; затем, перед её последним предсмертным хрипением, вырывали у ней сердце и внутренности, которые выставляли к Солнцу, как бы для того, чтобы показать ему его сына.

Когда муиски увидели свое царство исчезнувшим под ударами испанцев, они находились уже в полном упадке, так как всякая личная инициатива была подавлена господством суровых законов и строгим делением народа на касты, с непереступаемыми пределами. Первую касту составляли жрецы и в одно и то же время колдуны, знахари, судьи и палачи. Затем следовали воины, на которых в мирное время были возложены полицейская служба и сбор податей. Торговцы, ремесленники, наконец, земледельцы образовали третью и четвертую касты; в военное время их также вербовали в войска, но они служили в качестве простых солдат и не могли никогда возвыситься до ранга начальника. Пятый класс состоял из номадов, принадлежавших большею частью к покоренным народцам, отличавшимся от муисков нравами и языком. Право частной собственности было прочно установлено. Неисправного должника приговаривали к уплате двойной суммы долга, и если кредитор был важная особа, он посылал к двери должника ручного медведя или ягуара, которого тот должен был кормить, также как и вожака его, до полной расплаты; в противном случае гайдуки жреца или начальника гасили очаг, заливая его водой: должник попадал в рабство. Что касается воров, то их подвергали ослеплению, выжигая им глаза раскаленным металлическим прутом, или выкалывая их иглами колючего растения, в случае особенно значительной кражи. Кары, налагаемые на простолюдинов, всегда рассчитанные на обогащение господина, отличались от наказаний, применяемых к лицам высших каст. Этих последних, считавшихся людьми чести, более чувствительными к позору, чем к мукам, просто подвергали унижениям: им давали имена, присвоенные обыкновенно париям, обрезывали волосы, или раздирали на них одеяния; иногда их приговаривали к сечению руками их жен.

Хотя промышленность у муисков была довольно развита, эти индейцы не знали железа и делали свои земледельческие орудия из дерева или из камня: они могли взрывать почву только в очень дождливые годы, продолжительные же засухи имели неизбежным следствием голодовку населения. На плоскогорьях культивировали только кукурузу, картофель и гусью лапку перуанскую (chenopodium quinoa) ниже, в умеренном поясе, получали также маниок и арракачу. Благодаря своим обильным салинам и золотым розсыпям, муиски обладали предметами торговли, позволявшими им вести обмен с населением равнины до большого расстояния от их плато и доставать себе необходимые продукты и товары; главная ярмарка происходила в верхней долине Магдалены, в земле поинкосов или япорогов, близ того места, где теперь стоит город Нейва. Именно от муисканских торговцев предводители испанских дружин узнали о существовании цивилизованной нации, обитавшей у подножия гор Сума-Пас: поднимаясь с трудом по рио-Опону, в области болот и громадных лесов, отряд войска Кесады встретил индейскую барку, нагруженную очищенной солью и пестрыми бумажными материями; вид этих предметов вернул мужество отчаивавшимся испанцам, которые уже потеряли многих из своих рядов. В торговых сношениях муиски употребляли, в качестве менового знака, золото, в виде литых кружков: это почти единственный пример существования монеты в собственном смысле этого слова среди аборигенов Нового Света.

Муисканские мастера были довольно искусны в обработке золота, металла, который так жадно розыскивали завоеватели; они выделывали из него фигурки людей, лягушек и других животных странной формы, которые вывозились в отдаленные места, и которые теперь ещё можно видеть целыми тысячами в музеях Европы и Америки, несмотря на безчисленные ауто-де-фе, которым миссионеры шестнадцатого и семнадцатого столетия предавали все эти изделия, «посвященные культу дьявола». Они вырезывали также рельефные рисунки на твердых камнях, и различные коллекции содержат четыреугольные и пятиугольные пластинки базальта, с символическими изображениями, в которых предполагают календарные знаки. Несмотря на богатство их страны рудами всякого рода, муиски не умели добывать и обработывать других металлов, кроме золота. Одною из наиболее развитых отраслей их промышленности было ткачество: они приготовляли очень прочные бумажные материи, которые их художники расписывали яркими узорами. Дома, построенные из дерева и глины и покрытые конической кровлей, заключали в себе только самую простую мебель, но внутренняя обстановка в храмах богов и во дворцах царей и жрецов состояла из предметов, тщательно отделанных. Кажется даже, что там возводились и каменные здания: постройки на холмах Леива, к востоку от Саравиты, поддерживались колоннами из песчаника; обломки, которые показались Велесу остатками большого каменного города, были употреблены на сооружение церкви и нескольких домов в Моникира. Подобно народам Старого Света с кровавыми религиями, муиски пытались привлечь благосклонность богов на возводимое здание, окропляя его стены человеческой кровью; они надеялись, что постройка простоит целую вечность, если вбить каждую сваю в тело красивой молодой девушки или храброго врага. Они строили также мощеные плитой дороги: города, крепости, места богомолья были соединены путями, искусно проложенными через препятствия, болота, скалы и пропасти. Говорят, что большая дорога, выходившая из Согамосо, тянулась на «сто лье» по направлению к восточной стране, откуда пришел бог Бочика; следы её существовали ещё в семнадцатом столетии.

Время у муисков разделялось на «луны», которые в свою очередь подразделялись на десять групп, по три дня каждая, или на три группы, по десяти дней: первая треть месяца посвящалась, по словам Овиедо, исполнению религиозных обязанностей и «упражнению в добродетелях», вторая треть—работе, а остальная часть луны—отдыху и удовольствиям. Главным эпохам земледельческого быта, посеву и жатве, предшествовали «публичные моления», во время которых индейцы наряжались дикими зверями, на которых они, быть-может, смотрели как на покровителей полей. Главный праздник, как известно, был посвящен солнцу и справлялся каждые пятнадцать лет. Луне также воздавались почести с большим торжеством, и жрецы снаряжали тогда к ней посольство из освященных предварительно попугаев, которых выучивали повторять слова послания.

Браки у чибчей, как и у многих других наций, совершались посредством выкупа: жених посылал отцу молодой девушки женскую мантию, стоимость которой соответствовала его состоянию. Бракосочетание сопровождалось некоторыми обрядами: жрец провозглашал брак заключенным только после следующих вопросов, обращенных к невесте: «будешь ли ты любить Бочику больше, чем твоего мужа, мужа—больше, чем детей, и детей—больше самой себя?» Но Бочика, бог жестокий, требовал часто человеческих жертв. Старшим из детей должен был быть мальчик; девочки, родившиеся прежде него, предавались смерти. Из двух близнецов только один мог оставаться в живых. Несчастный, у которого жена умирала в родах, считался виновным в этом, и тесть отбирал половину его имущества. Женщины удалялись рожать в какое-нибудь уединенное место, на берегу проточной воды, где они тотчас же обмывались, вместе с младенцем. Чибчи заботливо ухаживали за своими больными и оказывали большое почтение трупам. Они воображали, что страна Теней находится в центре земли, и что души умерших отправляются туда, переезжая широкую реку в челне, сотканном из нитей паука, который считался священным животным. Погребальные церемонии, очень продолжительные и требовавшие больших расходов, разнились, смотря по кастам и областям: в некоторых местностях тела вскрывали и, вынув внутренности, наполняли драгоценными предметами; в других местах их выставляли на помостах около храмов, или высушивали на солнце. Священные гроты заключают в себе сотни трупов в сидячем положении и со сложенными руками. Умерших от укушения змеи зарывали в землю и ставили крест на их могильном кургане. Отдельные гробницы, huacas, подобные встречающимся в Чирики и в Перу, принимали в себя останки знатных особ, и испанцы находили там изображения домашних богов и очень ценные золотые украшения. Набальзамированные тела храбрейших военачальников сохраняли и носили их впереди войска, чтобы обеспечить победу; дух их командовал ещё, как дух Аякса, сына Пелея, кости которого имели свое место в фаланге локрийцев, как дух Тезея, который в Марафонской битве, идя во главе афинян, решил победу.

В наши дни, муиски, затерянные в испано-колумбийской расе, совершенно исчезли, как отдельная нация: уже более столетия ни один старик не говорит их языком, сохраненным, однако, в большей его части, грамматиками, как сохранились мумии, находимые в уакасах. Точно так же нецивилизованные муиски, токаима, аналоима, анопоима, койаима, натагаима и другие, которых называли общим именем «панчи», и которые жили главным образом в долинах, лежащих на юг от Боготы до узла плоскогорий, упоминаются только историей, уже отдаленной. Эти туземцы ходили совершенно голыми и, по рассказам первых завоевателей, они ещё в ту эпоху ели человеческое мясо. У них ещё строже, чем у муисков, соблюдался обычай, по которому девочки, явившиеся на свет прежде, чем мать их дала жизнь сыну, были обречены на смерть. Панчи никогда не женились на девушке из своей деревни: такой союз считался бы кровосмесительным; но они не задумались бы взять в жены родную сестру, родившуюся в другой деревне; это дозволялось законом эгзогамии. Колимасы или «жестокие», обитавшие в долине Рио-Негро, к северо-западу от Боготы, и мусосы, другие соседи муисков, жившие в верхней долине р. Минеро, не имели никаких законов, кроме закона возмездия, и не знали над собой ни начальников, ни судей. Легенда говорит, что они лишают себя жизни при малейшей неудаче; как бы там ни было, большинство их предпочли умереть, бросившись вниз со скал, чем подчиниться воле испанцев.

Второй центр цивилизации в территории, обнимаемой нынешней Колумбией, был связан с квичуанским миром, главным наследием которого, с этнической точки зрения, являются Экуадор и Перу. Обитатели плоскогорий Пасто и Тукеррес, верхней долины реки Каука, окрестностей Попайяна, подвергались влиянию образованной нации, жившей южнее, на Андских возвышенностях. Эти племена, очень кроткого нрава, жили в больших деревнях, из которых иные состояли из домов, имевших до ста метров длины и дававших кров целой сотне семей. Но эти индейцы, самые робкие между туземцами Колумбии, не сопротивлялись завоевателям с той же энергией, как муиски. Говорят даже, что они вешались сотнями или предавали себя голодной смерти, узнав о скором прибытии испанцев; поэтому не было ничего легче, как узнать дорогу в Попайян: она была усеяна трупами самоубийц. В наречии одичавших племен долины реки Каука, именно в наречии коконуков, живущих в окрестностях Попайяна, встречается много слов квичуанского происхождения—доказательство, что влияние народов перувианского плоскогорья распространялось, посредством торговли и промышленности, на многие сотни километров севернее их политических владений. Но далее, около реки Атрато и в суженной части перешейка, рассеянные племена различных языков оставались по своему образу жизни вне просветительного действия нации квичуа; в то же время они были настолько удалены от групп ацтеков и майя, что и с этой стороны не могли получить толчка в своем умственном и нравственном развитии. Последняя анклава мексиканского мира на юге оканчивалась на берегу залива Чирики племенем гуайми. Таким образом, с этнической точки зрения, как и по рельефу страны, два континента, северный и южный, оставались совершенно разделенными поясом Атрато. Дикари куна врезались клином между цивилизованными индейцами севера и юга, между гуайми и чоко.

Нация чоко, разделенная на многочисленные племена, баудо, ситаре, ноанама, тадо, занимает всю западную часть Колумбии, долинах рек Атрато и Сан-Хуана и южнее, вплоть до самого Экуадора; она защищает также на северных предгорьях Кордильеры, со стороны Атлантического океана, подступы к Антиокийским плато, и даже представлена маленькими группами на перешейке Центральной Америки. Различные народцы катиосов, между реками Атрато и Каука, принадлежат к этому этническому корню; между дикими племенами Колумбии они, повидимому, занимали последнее место по степени социального развития, и говорят даже, что в болотах нынешнего Атрато эти индейцы жили на ветвях деревьев, подобно древним гуараунам. Прежде они ходили совершенно голыми, или носили только узкий передник из коры; своих пленников они съедали, откормив их предварительно. Низведенные теперь к нескольким жалким остаткам, они убегают перед испанцами; однако, наречие их принимает в себя всё больше и больше кастильских слов, и, вероятно, недалек тот день, когда и они, подобно квичуа в Попайяне и муискам на Кундинамарке, будут говорить на языке победителей. Все говоры чоко весьма сходны между собою.

Племена нутабе и тагами, занимавшие, первыя—территорию между реками Каука и Порсе, вторыя—горную область между Порсе и Магдаленою, походили на муисков своими обычаями и общественным строем: они также занимались земледелием в первобытной форме, выделывали глиняную посуду, ткали и красили бумажные материи, обработывали золото и мастерили из него фигурки людей и животных. Хотя они не оставили по себе в истории, подобно муискам, славы цивилизованной нации, но знаниям их, повидимому, не уступали знания их за-магдаленских соседей; забвение, которому их предали, происходит, без сомнения, от того, что они не повиновались могущественным царям и не составляли воинственной империи. Будучи сами подданными императора, стремившагося к всемирному господству, испанцы измеряли цивилизацию народов по пространству территории, которою владели их государи, и по богатствам их казны, Впрочем, так как области Антиокии были богаче Кундинамарки золотоносными месторождениями, могилы нутабе и тагами в конце концов дали кладоискателям гораздо большее количество золота, чем муисканские, но могилы эти более разбросаны и не группируются массами вокруг святынь, привлекавших сотни тысяч пилигримов, с их посильными приношениями. Уакеросы Антиокии, т.е. раскапыватели уакасов, очень искусно отгадывают среди всех неровностей почвы те именно, которые заключают в себе тела и украшения. В 1833 году из одной только могилы извлекли на 90.000 франков, драгоценностей.

В болотистых долинах, спускающихся на востоке Антиокии к реке Магдалене, обитают кое-какие остатки пантагоров, некогда наводивших страх на испанских колонистов. Между различными племенами, бродившими в густых лесах на этой покатости Центральной кордильеры, самым варварским было племя пихаосов или паэсов (паэзесов), которые выбирали невинные жертвы для приношения их своим божествам. Убитый враг мог быть лишь приношением безразличным для богов; но женщина, ребенок, безобидный чужеземец, существа чистые, представляли настоящие жертвы и, как таковые, хорошо принимались кровожадными духами. Однако, божественное благоволение приобреталось лишь на известное число лун, по прошествии которых нужно было совершить новое убийство, или же оставаться без бога.

Менее богатые золотом, чем муиски и тагами, цивилизованные гуаны, населявшие возвышенности, перерезанные глубокими ущельями нижнего Согамосо, наверно не уступали им в гражданственности и, повидимому, были более замечательны нравственными качествами, мужеством, терпением и справедливостью; вместе с ситарерами, агатами и лачами, у которых существовал странный обычай воспитывать как девочку каждого пятого мальчика, родившагося от супружеской четы, гауны были предками нынешних сокорранцев и памплонцев, но они оставили также несколько потомков, впавших снова в дикое состояние. В долине реки Караре живут ещё непокоренные индейцы, защищаемые от белых нездоровым климатом этой глубокой долины и густыми лесами; между возвышенностями Антиокии и Сокорро тянется с юга на север полоса более чем в 100 километров ширины, на которой почти нет колонистов европейского происхождения, кроме населения редких пристаней по реке Магдалене. Эти индейские народцы долины Караре, происходящие от древних гуанов, как и индейцы-метисы соседних плоскогорий, известны под многими именами: называют арипи, потомков мусосов и отстаивающих ещё свою независимость; впрочем, они ведут себя, как почтительные союзники колумбийцев, и если не идут ещё работать, в качестве наемников на плантации и в рудники, то по крайней мере соглашаются строить из древесных стволов и лиан висячие мосты, перекинутые через верхний Караре или Минеро. Ниже, в той же долине, живут яригуи, враги белых, тщательно избегающие всякого соприкосновения с ними. Другой народец, аруаки, носит то же имя, как и индейцы Сиерры-Невада-де-Санта-Марта, но эта одноименность не означает, вероятно, одинакового происхождения, так как название «араваки», или «аруаки», придавалось испанцами весьма различным племенам. По словам Камачо Рольдана, общее число туземцев Караре, живущих совершенно особняком от людей испанского языка, не превышает тысячи душ.

На севере плоскогорий, долины Восточной кордильеры оставлены белыми различным народцам, мало известным и оттого тем более внушающим страх; однако, некоторые путешественники посетили их убежища и были ими хорошо приняты. Обвиняют в людоедстве чимиласов, обитателей сиерры Перихаа, но без всяких доказательств. Соседи их в той же цепи гор, тупесы, сдавливают череп новорожденным. Мотилоны, туземцы караибской расы, занимают, в числе немного более трех тысяч человек, пограничную горную области, лежащую к востоку от рио-Сезара. Им была отведена особая территория с тремя деревнями между судоходным течением рио-Сезара и хребтом Сиерры, но, кажется, колонизацию не сумели сделать особенно привлекательной, так как часто происходили кровавые столкновения между мотилонами и испанскими метисами. Для вербования колонистов были организованы настоящие облавы на людей, но упрямые мотилоны мстили за себя, блокируя деревни равнины: никто не мог выйти из селения, не рискуя жизнью; даже для того, чтобы нарубить дров или достать воды, жители вынуждены были отправляться партиями. Опасности путешествия заставили покинуть ущелье, пересекающее горы между Сан-Хуан-де-Сезар, в Колумбийской долине Улар, и Перихаа, в Венецуэльском округе Маракайбо.

Что касается туземцев, рассеянных в нескольких селениях Сиерры-Невада-де-Санта-Марта, аруаков (аурауаков), то они с давнего времени живут в мире со своими соседями испанского языка, и смешение рас уже началось. Большинство этих индейцев понимают язык завоевателей, а дети их даже говорят и пишут на нём; но природные наречия сохраняются: кеггаба—на северной покатости Сиерры, бинтукуа—около южной оконечности массива, и гуанака—на востоке и юго-востоке. Какого происхождения эти аруаки, имя которых совпадает с именем большой семьи туземных народов в Гвианах, в Венецуэле и в Бразилии? Принадлежат ли они к той же расе и происходят ли от беглецов, прогнанных с равнин испанскими завоевателями, как это думает Симонс? Или они—выходцы другого происхождения, получившие это родовое имя аруаков, данное им наугад победителями, подобно многим другим индейским названиям? Факт тот, что сами аруаки не называют себя так и даже отвергают это имя, как оскорбительное. Они именуют себя кеггба, т.е. «люди». Как ни мало их число, всего каких-нибудь три тысячи душ, они некогда воображали себя, как все народы, главными представителями человечества; по мнению Сиверса, они, быть может, родственны муискам, другой нации, гордившейся тем, что она составляет совокупность «людей». У арауаков нет легенд, относящихся к их прибытию в страну; они называют себя происшедшими из земли и показывают ещё скалы, из которых, будто бы, вышли их предки; все их мифические рассказы связаны с окружающими горами. Пришедшие из других земель, они, вероятно, принесли с собой свои легенды и применили их к новым местам. В самом деле, их нельзя признать потомками тайронов, которых покорил Фернандес-де-Луго, и которые до сих пор ещё славятся как народ чародеев, обладавших искусством лепить разные фигуры из золота, разминая его между пальцами. Арауаки не унаследовали их цивилизации; они не умеют более обработывать металлов, ни даже поддерживать мощеные дороги, существующие кое-где в горах; однако, они очень искусные строители мостов: в несколько дней они перебрасывают с берега на берег дрожащие помосты, поддерживаемые подпорами и переплетенными лианами. Отличаясь от тайронов культурою, арауаки ещё более разнятся от них характером; очень робкие, они не оказывают никакого сопротивления белому человеку, избегают его и храбры с ним на словах только под влиянием чичи.

Оффициально обращенные в католицизм, арауаки не дают себе труда скрывать свои языческие суеверия. После крещения по христианскому обряду, родители несут младенца к реке, чтобы обмыть его в чистой воде; бракосочетания, совершенного священником, для них недостаточно: они совершают ещё свадебную церемонию по древним обрядам; их пляски, из которых одна носит странное название «восхождение на небо», сопровождаются криками и свистками, подражающими голосам животных. У них имеются жрецы, манка, которые обращаются со своими воззваниями к звездам и горам и умеют, будто бы, изменять судьбу посредством магических слов; они излечивают болезни, но туземцы думают, что они умеют и производить их, вводя в тело пауков, скорпионов, ящериц; им приписывают также знание сокровищ, и это, будто бы, их вина, что груды золота и драгоценных камней, оставленные тайронами и спрятанные в горах, и до сих пор ещё не открыты колумбийцами. Этих жрецов в одно и то же время почитают и боятся; на могилы их кладут глыбы гранита, подобные бретонским друическим памятникам, так называемым долменам. Арауаки справляют свои празднества в священных местах, куда не допускаются посторонние посетители, белые или черные торговцы. Один из их обычаев приобрел силу религиозного правила: мужчина никогда не живет в одной хижине со своей женой и детьми; каждая семья имеет два различных жилища; когда муж захочет обедать, он садится перед камнем между двумя шалашами, и жена приносит ему туда пищу, какая бы ни была погода.

Арауаки возделывают землю: вокруг каждой хижины, которая, благодаря своей соломенной конической крыше, издали походит на гигантский улей, женщины садят лук, картофель, арракачу, а по близости находится огороженное место, где разведены бананы, сахарный тростник и некоторые другие пищевые растения; у них есть также и скот, но они не дают себе труда сопровождать его на пастбища, и животные дичают, если только колумбийские торговцы, временно проживающие в крае, в конце концов не присвоят их себе. Произведения местной промышленности, выделываемые арауакскими женщинами, мешки, веревки из волокон растения магей, принадлежат заранее купцам, которые, следуя своему общему обычаю, приобретают будущий труд своих рабочих, поддерживая посредством искусно рассчитанных кредитов никогда не погашаемый долг. Но арауаки утешают себя в своем рабстве, жуя лист коки (айо), смешанный с гашеной известью и намазанный на попоро, или тыкву, которую они носят в руках. В общем, эта нация не имеет вида, свидетельствующего о крепком здоровье. Грудные болезни очень распространены между арауаками.

Гоахиросы,—гуаиросы старинных писателей,—составляют противоположность арауакам по наружному виду, характеру, образу жизни и нравам. Обитатели равнин, простирающихся на востоке от Ранчериа, между Рио-Ача и Маракайбо, гоахиросы находятся в среде, совершенно отличной от гор, где живут арауаки, разделенные на отдельные группы трудно переходимыми парамосами. Физически они выше ростом, сильнее, гибче и особенно отличаются гораздо более светлым цветом кожи, что, быть-может, нужно приписать их пище, почти исключительно животной; в то время, как арауаки, на деле вегетарианцы, едят мясо быка или свиньи только в праздничные дни, гоахиросы, обладающие большими стадами, искусные ловцы черепах и лишенные всех земледельческих продуктов, вследствие бесплодия их земель, прибавляют к своей пище зерно и овощи только в малом количестве. До преклонного возраста гоахиросы, мужчины и женщины, сохраняют крепость и красоту форм; однако, начальники их нарочно стараются толстеть, думая приобрести таким образом более величавый вид. Обыкновенно эти индейцы ходят почти голыми; но, когда они посещают белых в пограничных торговых местечках, они облекаются в мантию, род пеплума из бумажной материи: белой—на покасти Венецуэлы, синей—в округах, соседних с Колумбией; женщины этой области носят прическу, украшенную перьями или гирляндой из вьющихся растений, и раскрашивают себе лицо орлеаном.

Возможно, что испанское имя гоахиро происходит от слова «гуайу», как называют сами себя эти туземцы. У них, повидимому, нет исторических легенд относительно их происхождения; предания их имеют мифический характер, между прочим, предание о том, что они пришли с луны; но их наружный вид, смелый и гордый нрав, также, как и язык, доказывают их принадлежность к караибскому племени. Их благозвучное наречие, в котором преобладают гласные, имеет те же грамматические правила, как караибский и талибский диалекты Востока, и походит на них также словарем, хотя в меньшей степени. Теперь они находятся, также, как и их соплеменники мотилоны, очень далеко от ядра своей расы, народцы которой занимают главным образом восточные и центральные области континента; но некоторые признаки позволяют думать, что племена эти некогда жили восточнее. Гоахиросы,—говорит один путешественник первых годов нынешнего столетия,—которые в наши дни гордо держатся особняком от венецуэльцев и гренадцев, были прежде друзьями испанцев; различные племена их, населявшие полуостров и окружность озера Маракайбо до гор Мериды и Трухильо, были обращены миссионерами и называли себя «христианами». Более смышленые, более трудолюбивые, чем большинство других индейцев, они могли бы быть полезными сотрудниками испанского населения; но алчность и особенно сладострастие «просветителей» довели их до возмущения. Вследствие похищения гоахирских женщин, племена поднялись, опустошая поля и разрушая жилища белых; индейцы вошли даже в город Трухильо и перебили там множество жителей. Это случилось в конце шестнадцатого столетия, и с той поры гоахиросы, торжественно отвергнув религию врагов, жили на свободе в своих обширных саваннах и долинах гор.

Хотя окруженный водой и обладающий прекрасными гаванями на Антильском море, полуостров Гоахире представлял благоприятное убежище для караибской нации. Пастухи-номады могут там легко перекочевывать со своими стадами и исчезать в лабиринте холмов, занимающих восточную часть полуострова; в то время, как завоеватели блуждали по равнине, тщетно отыскивая источники, гоахиросы, зная места нахождения воды, могли без труда находить себе продовольствие и устраивать засады. Гоахиросы оставались независимыми во всё продолжение колониального режима; однако, карты, изданные в конце восемнадцатого столетия, доказывают, что внутренняя часть полуострова была хорошо известна торговцам, и что они основали там многочисленные селения. Период войн и революций к Америке, соответствовавший национальной и междоусобной борьбе в Испании, был отмечен также частыми столкновениями между колумбийцами и гоахиросами; последние изгнали всех иностранцев и назначили своей территории пределы, непереступаемые для белых и негров: со стороны Новой Гранады,—рио-Ранчериа, непосредственно к востоку от Рио-Ача, составляла границу, и одни только гоахиросы переходили её в базарные дни.

Давно уже сказано, что «цивилизация измеряется уважением, которое мужчина питает к женщине». В таком случае гоахиросы—одна из самых передовых наций: они относятся с величайшим уважением к своим женам, советуются с ними во всех делах и никогда не заключают торга без их согласия. Во время драки женщина может разнять противников, вырвать у них оружие, сломать его и далеко отбросить обломки. Путешественник, проходящий страну под охраною женщины, будет всеми встречен дружелюбно, и никто не откажет ему в гостеприимстве. Однако, брак представляет своего рода куплю: после периода уединения, которому подвергаются все девушки в эпоху возмужалости, отец назначает цену невесте, в виде известного числа голов скота, который он потом разделяет между своей семьей и семьей своей жены. Муж должен заплатить второй раз, если жена его умирает в родах. Но в случае смерти мужа жена по наследству остается в семье купившего её, переходя к его брату, родному или двоюродному. Ещё недавно брак был всегда эгзогамическим, но старые обычаи выводятся, и теперь мужчина может брать себе жену в своем собственном племени. В случае измены, муж отсылает от себя виновную и требует возврата издержек купли, если только он не платит той же монетой соблазнителю, похищая его жену, согласно закону возмездия, высшему закону в этих странах. Нанесение ран, причинение смерти должны быть оплачены или кровью, или выкупом: никакой суд старейшин не может воспрепятствовать расправе, основанной на возмездии. Гоахиросы, живущие в соседстве с озером Маракайбо, сохранили, как говорят, во всей его строгости, обычай «возмездия за кровь и слезы»; они, будто-бы, простирают педантичность в этом отношении так далеко, что требуют вознаграждения с человека, нечаянно поранившего себя; он обязан уплатить известную сумму материнской семье, как «цену крови», другую сумму—отцовской семье, как «цену слез», ибо с матерью сын имеет кровную связь, с отцом же его соединяет только привязанность. Даже присутствующие при несчастии участвуют в уплате убытков. Тот, кто ссужает или продает лошадь с пороком или какой-либо предмет, бывший причиною несчастного случая, считается подлежащим ответственности: гоахирское право не допускает давности в делах возмездия.

Как все другие не испанизированные индейские народцы, гоахиросы имеют своих пиачей, т.е. жрецов—знахарей и чародеев, поклоняющихся солнцу, луне или лягушке, символу дождя и земных переворотов, которую, быть-может, кроме того, почитают, как прародительницу человека. Прежде гоахиросы делились на племена, имевшие каждое свой отем, подобно краснокожим Северной Америки, и считали себя потомками какого-нибудь священного животного, например, обезьяны, курицы или куропатки. Очень церемонный, очень гостеприимный, но не бескорыстный, гоахирос всего больше уважает богатство: начальники, мужчины или женщины, командуют не по праву рождения или завоевания, но благодаря многочисленности своих стад. Только для них одних погребальные обряды совершаются по старинным обычаям. Их погребают дважды. Первый раз переносят тело в место рождения умершего, как бы это ни было далеко, и в течение месяцев, даже в течение года или двух, женщины поддерживают священный огонь у могилы целую ночь, от заката до восхода солнца. Когда таким образом сожжено огромное количество леса, кости переносят в какое-нибудь уединенное место последнего упокоения, где их прикрывают камнями. Эта церемония сопровождается большими жертвоприношениями тельцов и телок и обильными возлияниями чичи.

Гоахиросы, общее число которых определяют в тридцать тысяч,—не единственные обитатели занимаемой ими территории. Несколько тысяч людей, обозначаемых собирательным именем кокинасов, или «грабителей», составляют, быть-может, часть гоахирской расы и, как таковые, были некогда также землевладельцами; покоренные по большей части, за исключением нескольких бродячих банд, они сделались почти рабами, к которым остальное население относится с большим презрением: на их обязанности лежит пасти стада своих господ, строить ranchos, приготовлять яд для стрел, добывать из скал сердолик, или tumas, для приготовления ожерелий, возделывать овощи в плодородных долинах восточных гор; но культура айо, или коки, растения высоко ценимого, как у арауаков, предоставлена специальным садовникам. Главное богатство гоахиросов состоит в рогатом скоте и в лошадях; последние высоко ценятся, если не за красоту форм, то, по крайней мере, за верность шага и выносливость. Гоахиро ведет большую торговлю скотом на рынках Рио-Ача, Синаманка, Маракайбо; но своего верхового коня он не продаст ни за что, разве только в случае полного разорения. Однако, можно опасаться, что гоахиро, подобно своему соседу, арзако, скоро сделается неоплатным должником торговцев. Многие стада полуострова Гоахире принадлежат уже купцам Рио-Ачи, а дивидиви, волокна магея, гамаки и ткани, вырабатываемые женщинами, по большей части идут в уплату прежнего долга. Мало-по-малу торговля мирно покоряет неукротимых гоахиросов, некогда так гордившихся своей независимостью. Многие кацики уже построили себе дома на европейский лад. Часто, вопреки законам, дети туземцев, мальчики и девочки, покупаются торговцами в качестве прислуги.

Половина Колумбийской территории, заключающаяся между Андами и линией рек, Ориноко, Кассикиаре, Рио-Негро, занята многочисленными народцами, ещё более независимыми, чем гоахиросы, благодаря громадности пространства, по которому они могут свободно передвигаться. Многие племена этих льяносов, как например, тунебосы, или таммы, обитавшие прежде на плоскогорьях, удалились в равнины, чтобы сохранить свою свободу; к востоку от сиерры Кокуи, одно племя тунебосов укрылось даже за естественным валом, образуемым отвесными скалами, повидимому, совершенно неприступными. Однако, они взбираются на эти утесы по сделанным в камне вырубкам: нельзя без ужаса смотреть, как они всходят и спускаются по вертикальной почти стене, подобно прежним Cliff-Dwellers, или «обитателям скал», в Аризоне. Они сохраняют свою независимость, только скрываясь в какой-нибудь глухой лесной прогалине, или ведя жизнь бродяг, ибо всякий очаг культуры сделался бы административным центром. Приметив издали белого, они убегают с криком: «кум, брат, не делай мне зла!». Оттого этот хаос бродячих населений не имеет во всей совокупности колумбийской нации никакого политического значения. Даже и с точки зрения численности, он представляет ничтожную часть жителей, всего около пятидесяти тысяч душ, по обыкновенным исчислениям. Из этого следует, что эти обширные области ещё почти совершенно пустынны. Не подвергаясь прямому завоеванию или угнетению, эти индейцы постепенно вымирали, так как болезни, привезенные европейцами и спустившиеся с плоскогорий вместе с купцами, уничтожали целые племена; корь и оспа исполняли свое смертоносное дело ещё вернее, чем пули.

Называют десятками имена этих почти исчезнувших народцев, из которых каждый содержит лишь несколько сот или, самое большее, несколько тысяч душ. Одна из главных групп, саливасы, родственные бетойесам и вичадам, обработывают там и сям земли, по берегам рек Мета, Касанаре и их притоков; некогда у них существовал обряд обрезания; на востоке их территория граничит с землями кивасов, удалившихся, будто-бы, с колумбийских плато, чтобы избежать соприкосновения с белыми. Саливасы, рассказывает Кодацци, очень любят музыку и изобрели даже род трубы из обожженной земли, длинною в полтора метра, разные звучащие полости которой сообщаются отверстиями, очень искусно расположенными; они извлекают из этих инструментов заунывные звуки, разносящиеся на далекое расстояние. Митуасы, живущие на берегах реки Гуавиаре, значительное племя льяносов, пребывают на последней ступени цивилизации по своему социальному быту и развитию промышленности: единственная материя, которую выделывают их женщины, это—войлок, похожий по виду на трут и слишком грубый для того, чтобы ниспадать складками вокруг тела. На нижнем Гуавиаре прибрежные жители принадлежат к племени папиоков, или «туканов»; это одно из многочисленных племен, у которых встречается обычай «кувады». Мокоасы на верховьях реки Какета, к востоку от Пасто, живут в лесных прогалинах и считаются цивилизованными, ибо говорят чичуанским наречием, к которому примешано несколько испанских слов, и являются перед жителями городов всегда одетыми в ткани фиолетового цвета. Но ниже, вдоль рек Япура и Путумайо, которые в этом месте текут в сближенных долинах, обитают многочисленные народцы, сохранившие ещё первобытную наготу и говорящие на своих собственных диалектах. Все эти группы мирных индейцев различаются между собою украшениями, формой шевелюры, или даже изуродованиями, которые, по их понятиям, придают им более красивый вид. Матакахи, или пиахи, выщипывающие ресницы и брови и прокалывающие перегородку носа, орехоны, или «вислоухие», разрезывающие на ремешки нижнюю мочку ушей, и энкамбельадосы, взбивающие себе волосы в виде огромного шишака, принадлежат к числу племен, живущих в этой территории, составляющей предмет спора между Колумбией, Экуадором, Перу и Бразилией.

Какого происхождения эти различные нации, бродячия или оседлые,—по большей части очень мало известно. По мнению Эренрейха, папиаросы, так же, как и бамиасы, яруросы и большинство других народцев на среднем Ориноко, составляют часть майпурской группы. Напротив, каризоны на верхней Япуре, по словам Крево,—чистые караибы, очень похожие на тех, которых он видел ранее в Гвианах. Точно также различные племена уитото, рассеянные по обширной территории в бассейнах Япуры и Путумайо принадлежат, будто-бы, к караибскому корню. Что касается мираносов, другого народца на среднем Путумайо, то они составляют совершенно особую по языку группу.

Цивилизованное население плоскогорий и высоких долин, в котором этнические элементы европейского и американского происхождения тесно перемешаны, представляет несколько контрастов, происходящих от различия среды и преобладания того или другого рода предков. Так, жители Кундинамарки, потомки древних муисков и андалузских завоевателей, отличаются ясностью взгляда, быстротою решений, отсутствием настойчивости; обитатели Пасто, немножко потомки квичуа, имеют, подобно своим южным братьям, характер спокойный, терпеливый, благоразумный, но упрямый и злопамятный; большие поклонники старины, очень привязанные к обычаям, они всегда представляли в республике элемент по преимуществу консервативный. Жители берегов Кауки, обитающие в самой здоровой и живописной области Колумбии, гостеприимны, великодушны, преданны, мягкосердечны и сострадательны к слабым; край их прозвали «кротким»; но, имея в жилах большую примесь негритянской крови, они очень вспыльчивы и прибегают к оружию по самому ничтожному поводу. Жителям Антиокии приписывается отчасти семитическое происхождение: говорят, что в эпоху заселения большое число обращенных евреев, чтобы избегнуть преследований, направились в эту часть Нового Света, и многие утверждают, что узнают в антиокийцах черты и характер чистокровного Сына Израиля. Однако, сами антиокийцы не охотно говорят о том участии, которое, будто бы, семитические предки, евреи и мавры, принимали в образовании их национальности, без сомнения, по причине немилости, которая между колумбийцами-католиками тяготеет ещё над именем judios (жиды), но они настаивают на эвскарийских элементах в их народности. Антиокеньосы составляют этническую группу, замечательную здоровьем и силой, умом и практической сметкой. Ни одна часть колумбийской нации не возрастала так быстро: в конце прошлого столетия цивилизованных жителей в этой провинции не насчитывалось и ста тысяч; к 1872 году число их более, чем удесятерилось, не считая тех, которые живут вне административных пределов своей территории, так как антиокийцы, более предприимчивые, чем их соседи, эмигрируют массами: молодые люди рано женятся и отправляются распахивать какой-нибудь отдаленный лесной участок; нет города в республике, в котором не было бы лавочников антиокийцев. На юге они проникли в долину реки Каука до богатого рудами округа Риосукио, а на восточном берегу этой реки, у основании могучего массива Руис, они основали цветущий город Манизалес; на другом склоне Центральной кордильеры они перешли за города Онда и Марикита для разработки серебряных руд в округах Фриаса. Даже на противоположной покатости, за рекой Магдаленой, они захватывают плато Кундинамарка у самых ворот Боготы, и кофейные плантации Чимбе, расположенные на дороге, ведущей от порогов реки к столице, все принадлежат антиокеньосам. В 1885 году один антиокийский писатель Анхель определял только в 25.000 число своих земляков, эмигрировавших в Толиму и Кауку, тогда как в 1890 году Камачо Рольдан давал уже 60.000, как вероятную цифру антиокеньосов, живущих на склонах массива Киндио, в этих двух штатах. Если численный рост антиокийской расы продолжится в той же пропорции, она будет составлять в середине двадцатого века главный элемент во всей Колумбии.

Тип сокорранцев, обитателей гор Сантандер, представляет большое сходство с Каталонским типом. Это—люди неутомимые в работе, очень экономные, обыкновенно молчаливые, очень искусные в обработке самых бесплодных земель, в нахождении себе заработка в мелкой промышленности. Гораздо менее спекулянты, чем антиокийцы, они не пускаются в крупные предприятия, но тем усерднее отдаются своему маленькому делу. Почти все они—мелкие собственники, живущие своим трудом, и у них сильно развито чувство равенства; это они были те комунеросы Новой Гранады, из среды которых в 1871 году раздался первый голос, требовавший независимости. Они эмигрируют, как и антиокийцы, но не для того, чтобы открыть лавочку; они переселяются в качестве земледельцев в другие штаты, спускаясь на запад, к низменным равнинам Магдалены, на восток—к предгорьям и льяносам; наконец, тридцать тысяч колумбийцев, работающих на кофейных плантациях Кукуты, все уроженцы плоскогорий Сантандер.

В области побережья на Атлантическом и Тихом океанах африканский элемент играет значительную роль, и в жизненной борьбе удержался и даже вырос на счет других рас; некоторые ремесла, как, например; грузильщиков, лодочников, черно-рабочих, составляют исключительную принадлежность самбосов—общее имя, под которым понимают всех метисов с преобладанием негритянской крови. Нет ни одной семьи, даже среди «правящих классов», которая не представляла бы, по чертам лица и цвету кожи, явной смеси рас, и можно задать себе вопрос,—в этом жарком климате и влажной, расслабляющей атмосфере, эта доля африканской крови не сообщает ли жителям, вместе с природным добродушием, той беззаботной веселости, той беспредельной любезности, той страсти к пустой болтовне, которые так обыкновенны во всех странах, но здесь, быть-может, больше, чем где бы то ни было?