V

Первоначальное население собственно Экуадора исчезло или растворилось в завоевательных расах, предшествовавших испанцам, затем слегка объиспанилось чрез смешение. Племена кара, каньяр, квиту, господствовавшие на плоскогорья и на западных склонах Андов, были завоеватели, пришедшие с юга. Они смешались с аборигенами, которые принадлежали, может-быть, к тому же этническому корню, на что указывает квитский язык (lengua quitena), общераспространенный в Экуадоре, квичуанского происхождения и представляющий наречие перуанского. По словам одной хроники, сообщаемой испанскими историками, все подданные инков, сделавшихся властителями страны по праву завоевания, получили приказ говорить впредь языком их царей, и приказ этот был строго исполняем; но самое это повиновение, если бы оно было возможно, доказывало бы сходство языков. Квичуанские предания говорили о «великанах», населявших некогда леса побережья, и кости которых, будто бы, находили ещё в разных местах; но, вероятно, то были кости мастодонтов. Название «великанов», данное этим аборигенам, объясняется, без сомнения, энергичным сопротивлением, которое они оказали квичуанским войскам. Одна могущественная нация, жившая к северу от Гуаякильского полуострова, между Дауле и морем, была называема перуанским именем уанка-вилька или «беззубые», потому что мужчины этого племени вырывали у себя два передних зуба в верхней челюсти. Гуайна-Капак приговорил их, говорят, к вырванию двух других зубов. При испанском режиме, племена кара не сохранили своего самостоятельного существования, кроме нескольких семей на верхнем Тоачи, колорадосов, и племени кайапас, состоящего из 2.000 душ, которое кочует в лесах, на берегу реки того же имени, держась в стороне от белых и черных людей. Язык, которым они говорят, остался чистым от посторонних элементов, испанских и квичуанских. Вольф собрал небольшой словарь их наречия. В междуандских землях все народцы также слились с смешанным населением квичуанского говора: только несколько кальярских семей живут ещё близ Сарагуро.

Если у большинства индейцев изгладилась память об их происхождении, то по крайней мере сохранились ещё во множестве их древние могилы, huacas или tolas, вскрытые алчными кладоискателями. Что касается «дворцов инков», стоявших в разных местах Экуадора, то жители соседних городов методически разрушили их, надеясь найти там золото, а материалы, из которых они были построены, употребляли как камень из каменоломни; часто также набрасывались на стены из лавы и на вулканические горки, воображая, что это остатки старинных строений. Во многих местах археологи открыли в Экуадоре остатки дорог, относящихся к эпохе инков, но они построены не так старательно, как дороги в Перу: это скорее тропы, по сторонам которых стояли, через большие промежутки, сторожки.

На востоке, на амазонской покатости, нецивилизованные племена насчитываются ещё десятками; их можно бы было насчитать многие сотни, если бы перечислить все этнические имена, собранные в разные эпохи путешественниками, миссионерами и администраторами; но под этими многоразличными названиями часто скрывается один и тот же народец, то с именем, которым он сам себя называет, то с именем, применяемым к нему соседними племенами, другой раз—носящий наименование реки, горы, леса, или, наконец, прозвище, заимствованное от фигуры, костюма и т.п. Но почти все эти индейцы, очень малочисленные, несмотря на их нескончаемую номенклатуру, живут на амазонских территориях, в областях, оспариваемых Колумбией, Перу, Бразилией. Только небольшое число их обитает в неоспариваемой экуадорской стране, и все они имеют также представителей своей расы за пределами Экуадора. Их делят на «индейцев», т.е. покоренных туземцев, «едящих соль», и на Infieles (неверных) или аукасов, имя, которым древние квичуа обозначали независимые населения, орехонов, энкабельядосов и других, не употребляющих соли.

Хиваросы (хибаросы), наиболее прославившиеся из туземцев, группировались некогда многочисленными селениями вокруг своих миссионеров: развалины церквей на берегах рек Пауте и Сант-Яго, на юго-востоке Экуадора, напоминают период их полного порабощения. В конце XVI столетия они восстали поголовно, под предводительством главаря Кирруба, и перебили белых, пощадив только женщин. С той поры, оттесненные к востоку плантаторами, спускающимися с плато Лоха, они бродят в лесах, от реки Пастаса до Понго-де-Мансериче. До недавняго времени народец этот слыл очень многочисленным: Оскулати сообщает, со слов экуадорских туземцев, что он заключает в себе полмиллиона человек, распределенных в 400 племенах, и мог бы выставить 150.000 воинов; на самом же деле, он, может-быть, не достигает и сотой доли этой цифры. Хиваросы, говорящие языком, совершенно отличным от квичуанского, и причисляемые Орбиньи, Гами и другими антропологами к большой гуаранской семье,—вообще народ красивый, живущий продуктами охоты, рыбной ловли и мясом своих свиней; очень гордые своей статной фигурой, они стараются придать себе более красивый вид рисунками, обыкновенно красными по черному фону, птичьими перьями, ожерельями из зерен, тростником, продетым в уши. Хиваросы отличаются от других народцев своим трудолюбием. Полные сознания своей силы, которую они выказали в защите своей свободы, они почти все занимаются земледелием, производством различных изделий, охотой, рыбной ловлей. Они обитают в больших домах, где каждая семья имеет свое особое помещение, но полигамы, очень ревнивые, живут отдельно, и некоторые из них даже запирают своих жен, по восточной моде. Иногда они берут в жены грудного ребенка и чрез то становятся защитниками всей семьи. Хиварские воины практикуют телефонию при помощи тундили, или барабана, бой которого отдается от холма к холму. Ни один индейский народ не умеет так хорошо сохранять кожу головы врагов, уменьшая её посредством высушивания, без изменения её формы. Как люди добросердечные, они отпускают себе волосы, дабы в битвах неприятелю легче было срубить им голову и овладеть этим трофеем. Часто воюя, они перед каждой экспедицией собираются на вершине холма, откуда виден дымящийся Сангай, и этой выливающейся из жерла вулкана лавой они клянутся жечь и опустошать, как её огненные потоки. Хиваросы практикуют куваду и празднуют большим пиршеством день, когда их дети, по достижении трех или четырехлетнего возраста, выкурят свою первую трубку. У них есть один странный обычай. Они начинают свой день тем, что искусственно вызывают у себя рвоту, при помощи отвара квитанского «чая», гуаюсы: это для того, говорят они, чтобы прогнать желчь, образовавшуюся во время сна, и сделаться более сильными и более проворными в беганьи. Затем они выпивают немного чичи из кукурузы и отправляются в обход, чтобы посмотреть, не скрываются ли где-нибудь в засаде злоумышленники. Всякая болезнь, всякий несчастный случай приписываются волшебству, влиянию дурного глаза, чарам колдуна, оборотившагося ягуаром или змеей, удару невидимого копья. При малейшем подозрении, глава семьи впадает в бред, выпив порцию соку одного наркотического растения, и обрекает на смерть того, на кого сновидение укажет ему, как на виновника зла. Тотчас же делаются приготовления к убийству: не успокаиваются до тех пор, пока предполагаемая обида не будет отмщена, и вендетта делает свое смертоносное дело, от семьи к семье, от племени к племени.

Туземцы на нижнем течении Напо, которые сохранили свою независимость, состоя в мирных торговых сношениях с белыми, или viracochas, принадлежат по большей части к племенам сапаро и пиохе. Сапаросы, или «корзинщики», получившие это прозвище за уменье плести из лиан непромокаемые корзины, говорят особым языком, с хриплыми звуками, трудными для произношения. Разделенные на «двести» враждующих между собой групп, они крадут взаимно женщин и детей, преследуют и убивают друг-друга, как дичь. «Проливать кровь—это их величайшее наслаждение», говорит Симсон; мысль о битве приводит их в восторг. Часто они убивают своих больных, либо для того, чтобы избавиться от бесполезных ртов, либо из отвращения к страданию и по природной жестокости. Нигде женщины не пользуются большей свободой: моногамия, полигамия, полиандрия, кровосмешение—все формы брачного союза встречаются в этом племени. Ниже по реке Нано, индейцы в Санта-Мариа-Ангутерес, или пиохесы, т.е. «голыши», родственные другим пиохесам, обитающим на берегах Путумайо, гораздо менее воинственны, чем сапаросы, и отличаются трудолюбием и промышленностью. Очень хорошие земледельцы, они посвящают день полевым работам, а по ночам часто занимаются тканьем самодельных материй и гамаков, поддерживая бодрственное состояние отваром иоко, растения, богатого кофеином. Все эти независимые народцы, хиваросы, сапаросы, пиохесы, своим гордым характером составляют резкий контраст с раболепными напосами, или канелосами, которые живут в области верхнего Напо, в поселениях миссий, под гнетом белых.

Смешанные индейцы,—но с очень малой долей испанской крови,—составляющие основу экуадорского населения, повидимому, сохранили характер, нравы, дух древних квичуа. Запуганные насилием и угнетением со стороны своих господ, инков или испанцев, они дрожат перед белым человеком и относятся недоверчиво даже к тому, кто хорошо обращается с ними. Они никогда не отказываются служить, всегда обещают, но разными хитростями стараются отлынить от работы, обмануть хозяина. «Да будет благословенно Святое Таинство Престола!»—говорят они, низко кланяясь. «Да будет так!»—надо ответить. Робость, столь обыкновенная у экуадорцев, объясняется, может-быть, частым повторением и разрушительной силой землетрясений. Страшные сотрясения почвы, поглощающие целые города, кажутся им небесной карой; они живут в вечном страхе и непрестанно умоляют священнослужителей и ангелов о заступничестве за них. Очень набожные, они поклоняются католическим святым с той же горячей верой, как прежде поклонялись своим идолам. Две религии, старая и новая, улеглись слоями одна на другой: туземцы одинаково любят и чтут сверхъестественные существа, богов и демонов, на милосердие которых надеются и гнева которых страшатся. В группе Михаила Архангела, поражающего дьявола, индеец взывает как к победителю, так и к побежденному; последнему, быть-может, покланяются даже больше: это ему в особенности приносят свечи, цветы и куски материй. В торжественных процессиях фигурируют, как в Испании и как у древних квичуа, маски, мимы и плясуны; процессии эти имеют также своих добровольных мучеников, подобных средневековым флагеллантам или индийским факирам. Полунагие квичуа следуют за толпой, таща длинные бревна, привязанные к рукам и плечам железными цепями, от которых вздуваются мускулы и разрываются кровеносные сосуды. Другие обвязывают себя по голому телу пучками колючих растений; каждое движение, которое они делают, раздирает им кожу, и дорога позади них принимает красный цвет от струящейся крови. Эти кающиеся и самобичующиеся известны под именем chacatascas.

За исключением этих дней экстаза и неистовства, экуадорцы—народ хмурый и грустный: черты лица, особенно у женщин, кажутся съежившимися от привычки к несчастию. Некоторые из их обыкновений сильно шокируют иностранца; все путешественники с отвращением говорят о картине, которую представляют матери, расчесывающие своих детей и щелкающие вшей. Грязь составляет общее явление в этой пыльной стране; но, несмотря на неприглядную среду, квитеньосы, повидимому, обладают в высокой степени чувством формы и цвета. Несмотря на строгость иератических формул, в которые патеры заперли их, многие индейцы и метисы достигают замечательного совершенства в рисовании картин религиозного содержания и в приготовлении резных изображений Христа и Пресвятой Девы, составляющих очень ценный предмет вывоза в Перу и в другие страны Южной Америки; но они утратили искусство наборной или мозаичной работы из драгоценного дерева. Крайняя бедность и печальный образ жизни не мешают экуадорцу отличаться элегантным покроем и гармонически подобранными цветами своей одежды.