V
Индейцы аймара, составляющие главный этнический элемент боливийской нации, живут почти исключительно на плоскогорьях, но на севере они переходят в территорию Перу, в округа Арекипа, Мокегуа и Куско. Северными соседями их являются кичуа, а другие кичуа живут на юге в пограничных областях. Настоящий центр распространения племени аймара находится на островах, полуостровах и на берегах озера Титикака: там сгруппировалась нация, носящая специальное название аймара, которое впоследствии распространилось на всё население, говорящее на том же языке. Но этот очаг аймараской культуры был также священным местом и для инков, все мифы которых сосредоточиваются именно на этой местности, как на центре, откуда вышли цивилизаторы кичуанской нации. Из этого можно заключить, что инки по происхождению или, по крайней мере, по культуре, сами были аймарами, и, очень может быть, что при дворе инков говорили на аймарском языке. В то время как все другие народы, покоренные кичуа, должны были выучиваться языку победителей, аймары сохранили за собою привилегию говорить на собственном наречии: мало того, они сделались даже наставниками своих властителей. Но в ту эпоху, когда в эту страну проникли испанцы, аймары, уже давно покоренные, представляли собою нацию в упадке, уступившую первенство кичуа: они не только разучились прежним постройкам, составлявшим красу и гордость полуострова Тихуанака, но даже утратили всякое воспоминание о своей прежней цивилизации до того, что стали приписывать древнейшие памятники зодчества неизвестным строителям, жившим в то время, когда солнце ещё не освещало земли.
Со времени прибытия белых, аймара уменьшились в числе настолько, что можно было опасаться за их полное исчезновение. Если судить по бесчисленным остаткам и находящимся по соседству с озером Титикака могилам, бассейн, имеющий в настоящее время такое редкое население, прежде представлял весьма населенную страну. Но, живя среди открытой равнины, жители не имели никакого убежища: они во всякое время рисковали быть забранными в качестве рудокопов для разработки рудников в Потоси, Оруро и других местностях. Истребление шло методически. Затем, во время восстания Тупак Амару, оставшиеся аймара, пытаясь вернуть свою независимость или, по крайней мере, хоть переменить властителей, бросились очертя голову в восстание, и война, резня, голодовки и болезни низвели нацию до полного упадка, оставив от неё только какие-то жалкие клочки. В настоящее время всех аймара можно исчислить в миллион человек, включая сюда и тех из них, которые успели более или менее объиспаниться. Впрочем, их кровь не пропала бесследно: констатировано, что тип матери-аймарки сохраняется в метисах ярче, чем тип отца-испанца: после нескольких последовательных поколений, происшедших от смешанных браков, в так называемом испано-американце всегда можно отыскать черты аймара.
Господствующей религией сделалась христианская, с обрядностями испанской церкви, но к ней примешиваются многие церемонии местного происхождения: крестьянин или пастух не выпьет ни одного стакана водки, не сняв предварительно головного убора и не посвятив нескольких капель горным духам. Ископаемые кости крупных доисторических животных, мастодонтов, мегатериев, глиптодонов, служат у многих жителей домашними богами. Ещё и теперь все индейцы Сиерры совершают богослужение, подобно прежним семитам, на «высоких местах». Каждая вершина горы оканчивается бугорком из камней, сложенных руками путешественников. В прежния времена существовал обычай, по которому всякий, всходивший на вершину горы с какою-либо тяжестью, должен был посвящать богу Пачакамаку первый предмет, который ему попадался на глаза; обыкновенно таким предметом был камень. Это жертвоприношение сопровождалось воззванием, заключавшимся в слове Apachecta, произносившемся в несколько приемов; испанцы преобразовали это слово в apacheta, которое с тех пор стало обозначением груды камней, а равно и вершины, на которой она воздвигалась. На высоких плоскогориях пуны у пастухов существует поверье, что в святую пятницу можно совершать всякия преступления, кроме убийства, так как в этот день Бог умер и впродолжении двух дней после того, до Своего Воскресения, Он не знает, что происходило на земле.
Аймараский идиом сохранился наравне с кичуанским и проник даже в города: в Ла-Пасе, боливийской метрополии, испанцы, у которых в детстве были кормилицы и прислуга из аймаров, бегло говорят на этом языке. Он имеет много общего с языком кичуа, как в синтаксисе, так и в словаре, двадцатая часть которого состоит или из совершенно одинаковых, или из очень, схожих слов; особенно эта близость видна в выражениях, относящихся к религии или вообще к культу. Но аймараский язык по произношению ещё труднее кичуанского, благодаря преобладанию гортанных и нёбных звуков; поэтому очень немногим из европейских колонистов удалось выучиться этому языку, тем более, что всюду можно найти чистокровных или метисов аймара, которые знают испанский язык и тем избавляют испанцев от необходимости изучать туземное наречие. В нравственном отношении индейцы Боливии ещё более угнетены, чем в Перу: в их чертах залегло выражение «затаенного, но постоянного страдания». До крайности подозрительные, суровые, они высматривают и замечают всё, не двинув головою, не дрогнув ни одной чертою лица. По своей наружности аймара представляют замечательное сходство с кичуа, хотя браки между этими двумя расами очень редки: такие же невысокие и плечистые, они имеют такой же красноватый цвет лица, то же широкое лицо, черные глаза, слегка выпуклый лоб и такой же шарообразный череп. Голова их отличается выступом темянных шишек, что придает ей пятиугольную форму; среди аймараских женщин нет ни одной, которую с европейской точки зрения можно бы было назвать красивой. Мужские черепа, вырытые из могил, почти все были изуродованы, несмотря на то, что обычай придавать детским головам известную форму уже вышел из употребления. Обыкновенный костюм аймара—крайне неизящен. Роскошь его определяется размерами monteras или шляп, которые имеют форму цветочника с большим отверстием сверху, куда в праздничные дни втыкаются целые букеты цветов и перьев. Женщины почти всегда носят волоса заплетенными в косу, и такую массу юбок, что прямо-таки сгибаются под их тяжестью; в некоторых округах существовала мода надевать каждый год новую юбку сверх старых, которые носились до тех пор, пока сами не сваливались лохмотьями.
Боливийские кичуа, мало отличающиеся от перуанских, пополняют собою часть туземной нации, которая постепенно смешивается с населением испанского происхождения. Другие индейцы, живущие на северо-востоке и востоке, в долинах предгорий и равнинах, представляют более самостоятельные народцы, сумевшие, благодаря своей изолированности, сохранить и независимость. Впрочем, из них всё-таки следует исключить чиквитосов, которые живут на востоке, на небольших массивах кристаллических косогоров, расположенных на водоскате Мамори и Парагвая, и миосов, живущих севернее, на часто заливаемых пространствах, по которым протекают реки: Махупо, Сан-Мигуэль, рио-Бланко и Баурес, притоки или подпритоки Гуапоре. Эти две группы племен носят испанские названия или, по крайней мере, с испанскими окончаниями, что свидетельствует о дружеских отношениях между завоевателями и этими туземными нациями.
Чиквитосы, что означает по-испански—«маленькие», называются так по устройству их хижин, в которых единственное отверстие, в видах спасения от мух и москитов, делалось дотого низеньким, что люди должны были входить в дом не иначе, как ползком. Впрочем, самих чиквитосов вовсе нельзя назвать народом малорослым: они немного лишь уступают индейцам племени чако, которые были открыты в предшествующую эпоху европейцами, поднимавшимися вверх по течению Парагвая. В среднем рост взрослого чикитоса, по определению Орбиньи, равняется 1м,66. По своему телосложению они несколько отличаются от других южных индейцев, обозначаемых автором книги «Homme Americain» под общим названием «пампасцев». Они имеют крепкий стан, широкия плечи, сильные, хотя и невыпуклые мускулы. Туловище у них высокое, но нескладное, даже у женщин, у некоторых талия чуть-чуть лишь выделяется, а сложение почти не уступает по силе мужскому. Чиквитосы отличаются круглой головой, с полным лицом, на котором выступ скул скрадывается полнотою щек; большой рот часто складывается в улыбку; на подбородке и в углу губ видны ямочки. Физиономия чиквитоса располагает к себе приятным и кротким выражением. Длинные, черные и гладкие волоса никогда не седеют, разве что желтеют, и то лишь в глубокой старости.
Характер чиквистов соответствует их наружности. Они сумели сохранить свои природные качества—веселость и добродушие, несмотря на жестокое обращение, которое им не раз приходилось переносить; при всём том они очень общительны и гостеприимны; приветливо встречают всякого иностранца и охотно поддерживают знакомства: по своему веселому нраву они представляют совершенный контраст с их соседями, жителями южных пампасов. Ссоры даже в семье происходят очень редко, так как чиквитосы совсем не ревнивы, а жены от этого ещё более преданы своим мужьям. Обладая быстрым соображением, они легко усваивают всякия ремесла и без труда применяют свои знания на деле: под руководством миссионеров поселяне охотно берутся за всякую работу, которую им поручают. Прирожденные музыканты, чиквитосы свое раннее утро посвящают игре на флейте; затем, когда солнце высушит росу, они принимаются за дневную работу, которую оканчивают к полудню. Послеполуденное время их и вечер принадлежит охоте, пению, пляскам и другим развлечениям. Одна из их любимых забав—игра в мяч: участие в этой игре принимают целые сотни человек; бросают мяч всегда головой.
Счастливый характер чиквитосов вполне соответствует той чудной стране, в которой они живут, среди небольших холмов, прелестных долин, разбросанных и легко проходимых лесов. Как земледельческий народ, они должны были выискать для каждого из своих племен уголок плодородной и хорошо защищенной местности; но, не бросая и звероловства, они удержали за собою широкую лесную зону вокруг своих жилищ и рассеялись таким образом многочисленными народцами, из которых самые дальние были известны друг другу только по имени. Зачастую все жители одной и той же деревни помещались в одной общей хижине, вроде фаланстерии или общинного дома большой семьи; но парни с пятнадцати-летнего возраста жили в отдельном общем доме, где они проводили время искуса до женитьбы, которая совершалась после принесения дичи. Несмотря на такие общежительные и сельские нравы, чиквитосы иногда вели войны, впрочем, не продолжительные, и их временные военачальники не имели власти, соответствующей их титулу. Чиквитоские воины захватывали даже пленных, которым давали название рабов, но которые тем не менее становились впоследствии их зятьями.
Чиквитосы несомненно были очень многочисленны до прибытия испанцев; но первый завоеватель,—тот Альварец Кабеса-де-Вака, или «Коровья голова», который, потерпев неудачу во Флориде, с таким изумительным успехом объехал столько неизвестных стран с варварским населением и достиг Мексики,—явился на берег Парагвая во главе вооруженных банд и отомстил резней индейцев за свои продолжительные прежния невзгоды. В XVII веке сюда прибыли мамелюки из Сан-Пауло, которые забирали чиквитосов в качестве рабов; их примеру последовали испанские торговцы из Санта-Круц-де-ла-Сиерра; затем, когда явились иезуитские миссионеры, чтобы, спасти остатки многочисленных племен ими, занесенные оспа и другие эпидемические болезни стали губить этот народ. Тем не менее, раса устояла, и в те годы, когда не особенно свирепствовали эпидемии, население заметно возрастало, благодаря изумительной плодовитости чиквитосских женщин. В 1831 году Альцис Орбиньи собрал точные статистические сведения: чиквитосов было тогда около двадцати тысяч, не считая их сородичей, живущих в Бразилии, с другой стороны Парагвая; в этом числе чиквитосы в собственном смысле, обращенные в католическую веру, составляли три четверти. Почти все они, даже те, которые имели свой самостоятельный идиом, говорили на звучном и приятном наречии чиквита, которое иезуиты методически преподавали всем племенам, пополняя его испанскими словами, когда дело шло о религии, ремеслах и счислении, так как чиквитосы умели считать только до десяти. Некоторые обычаи древнего культа встречаются ещё в нынешней христианской религии индейцев; но те индейцы, которые после отъезда миссионеров вернулись к независимой жизни, не стали восстановлять своих прежних церемоний. Бросив носить одежду, они тем не менее уже более не татуируются и не просверливают себе некоторых частей лица, как это делали их предки,
Живя на высотах, в области небольших ручьев, чиквитосы совсем не знают мореплавания; мохосы (Mojos), напротив, расселившись по берегам больших рек или в низких, часто затопляемых равнинах, составляют племя судовщиков. Тем не менее главное их занятие, которое обеспечивает существование, состоит в земледелии: так как разлитие водных потоков совершается в правильные времена года, то и культура развивается между временем посева и жатвой. В физическом отношении мохосы очень походят на чиквитосов, только они ещё коренастее и немного выше ростом, а их женщины не имеют таких массивных форм. Не обладая такою веселостью, как их соседи, они тем не менее отличаются замечательно ровным характером, искренностью, справедливостью и большой деловитостью: они менее времени проводят в праздности, чем их южные соседи, и больше работают. Поэтому у них промышленность очень развита. Хотя мохосы живут вдали от больших боливийских городов, тем не менее они превосходят других туземцев в ткацком, строительном и токарном искусствах: отличаясь артистическими наклонностями, они воспроизводят всевозможные арии и копируют даже картины. Как копировщики, они стоят, по всей вероятности, выше всех других народов, даже китайцев, но собственной инициативы у них не хватает ни в чём. По сообщению исследователя Виедма, на которого ссылаются Орбиньи и большинство писателей о Боливии, мохосам была даже известна некоторая письменность, которую они изображали черточками на дощечках. Язык их, более гортанный, чем чиквитосский, значительно беднее последнего, и у тех племен, которые не вели никакой торговли, система счисления остановилась на пяти, даже на трех и четырех.
Мохосов, живущих на Боливийской территории, насчитывают около тридцати тысяч: может-быть, это число удвоится, если присоединить сюда все родственные им племена, живущие в Бразилии и северных боливийских лесах. Прежде их было гораздо больше, но уменьшение населения произошло, как и у других наций, не вследствие войны или убийств, так как, защищенные болотами, они жили всегда в стороне от маршрута искателей золота и торговцев рабами, а от эпидемий, которые заносили к ним миссионеры. Они приняли правление иезуитских священников с полною покорностью и никогда не пытались избавиться от этого ига. Их первобытная религия соединялась с ужасными суевериями: так, женщина в случае выкидыша должна была быть принесенною в жертву, и сам муж обязан был умертвить её; когда рождались близнецы, то их тоже убивали из того убеждения, что сама природа приравняла их рождение к помету животных; иногда после смерти матери грудных младенцев хоронили вместе с нею.
Религия мохосов состояла в обожании природы. Они считали себя детьми озера, леса или берега и, несмотря на частые плавания, всегда старались вернуться на то место, где родились: каждая деревня, каждое семейство имело своих богов в воздухе или на земле, среди водяных и лесных животных. Большинство мохосов сделалось фанатическими католиками; в страстную неделю они бичевали и терзали себя, орошая своею кровью ступени церковных и уличных алтарей. Влияние католицизма, повидимому, совершенно изменило их политический строй. Прежде кацики не имели никакого авторитета: сделавшись агентами священников, они пользуются теперь неограниченною властью; всякое их слово принимается за приказание, и «жезл дан им не напрасно». Но после священников они попали под влияние подрядчиков, особенно с тех пор, как были предприняты работы,—впрочем, совершенно ненужные,—по обходу водопадов и порогов Мадейры посредством железной дороги. Мохосы слывут отличными судовщиками и перевозчиками, и потому их всячески старались эксплоатировать; благодаря этому, прекратилось существование не одной мохосской общины, а вместе с тем изменились и нравы народа. Лодочники, которых можно видеть на всех пристанях Бенси, Мадейры и Амазонской реки до Манаоса, вызывают в путешественниках прямо удивление. Одеваются они в особого рода очень удобные рубашки, которые сами делают из луба некоторых лесных деревьев. В несколько часов они сваливают подходящее для этого дерево, отрывают полосу под лыком, длиною около четырех метров и блестящую как шелк, и расколачивают её до мягкости; после этого они делают отверстие для головы, и получается прекрасный пончо.
Орбиньи помещает в ряду мохосов и другие племена, которые имеют с ними некоторое физическое сходство, а может-быть, и общее происхождение, хотя в настоящее время это сходство почти неуловимо: таковы каничанасы, которые прежде были антропофагами, а теперь представляют собою воинственных грабителей, зачастую устраивающих за деревьями засады против белых: для того, чтобы эти последние не могли защищаться, у них воровски отбирают оружие. Каничанасы говорят на совершенно другом языке, чем мохосы, как и итонамасы, другой народ, который очень опасен по своей низкой нравственности и по склонности к грабежу. У них до сих пор ещё не вывелся ужасный обычай душить больных с тою целью, чтобы смерть от этого человека не перешла на другое тело. Народ ите или итенес, от которого получила свое название река, называемая также Гуапоре, оставался всегда враждебным к белым, будь это подрядчики или миссионеры: их обозначают зачастую под названием гуараиосов, которое ошибочно применяется ко многим совершенно различным племенам, как в других частях Америки названия аруакосов и гуайкуру.
Настоящие гуараиосы, живущие на высотах Амазонского водоската, гораздо малочисленнее, так как Орбиньи определяет их количество всего в 1.100 человек; они принадлежат несомненно к крупной расе гуаранов, преобладающей в Парагвае, в Ла-Платской провинции Корриентес и в пограничных областях Бразилии. По преданию, они считают своею родиною юго-восток, но переселение их совершилось ещё в доколумбийскую эпоху; первые исследователи нашли их в той самой местности, которую они занимают и в настоящее время, расселившись между чиквитосами и мохосами. Обширная область, в которой рассеяны их небольшие деревни и лагери, походит на земли чиквитосов: те же невысокие холмы и плодородные долины, те же небольшие леса, та же ласкающая глаза природа. Гуараиосы или Гуаре-ю, т.е. «Желтые люди», имеют действительно очень светлый цвет кожи, который ни мало бы не выделял их в Европе, среди общей массы белого населения. Хотя по происхождению своему гуараиосы родственны парагвайским гуаранам, но они отличаются от этих последних более высоким ростом. Коренастые и вместе с тем не лишенные грации, они представляют красивый тип мужественности; только с годами они иногда приобретают чрезмерную полноту. Лицо у них круглое, с умными и добрыми глазами, слегка приподнятыми у наружного края; от других гуаранов и даже от всех американцев они отличаются длинной и густой бородой, которая у них совершенно прямая, никогда не вьется, как у европейцев, и покрывает подбородок и нижнюю часть щек и верхнюю губу: д'Орбиньи полагает, что причиной этой физиологической аномалии у гуараиосов является влияние местностей.
Характер их вполне соответствует наружности. Говоря словами ученого исследователя, они представляют тип доброты, приветливости, откровенности, честности, гостеприимства и гордости свободного человека. Гуараиос ставит себя выше европейца, и действительно он лучше умеет пользоваться свободою и правом жизни, чем большинство цивилизованных людей, с которыми ему приходится иметь дело. Над ним нет господина, но он относится с большим уважением к старикам и охотно принимает их советы. У гуараиосов существует только два уголовных закона, но зато кратких и определенных, которые, впрочем, применяются в весьма редких случаях,—именно: смертная казнь за воровство и за прелюбодеяние. Молодые девушки никому не отдают отчета в своем поведении, но как только брат продаст их (брак у них совершается также посредством продажи, при чём продает не отец, а брат), они переходят во власть мужа, который может взять себе другую жену, когда первая состарится. Гуараиосы строят себе просторные жилища осьмиугольной формы, какие были у гаитийских караибов в эпоху завоевания, и пироги, выдолбленные из цельного дерева, в 10 метров длины, при 50 сантиметрах ширины. Религия их запрещает ношение одежды: они ходят нагишем, исключая только тех местностей, где по соседству живут европейцы; в этом случае они прикрывают свое тело такою же лубочною рубашкою, какие носят мохосские перевозчики; но они раскрашивают себе тело красною и черною пестрою живописью и, в качестве отличительного признака своей нации, носят подвязки, перья и прут, продернутый в носу, или употребляют татуировку; волос своих они никогда не стригут. Они поклоняются духу, Тамои или «Великому Отцу», который научил их земледелию и вознёсся на небо, обещав перенести туда же и их после смерти; священное дерево, которое они всегда садят подле своей хижины, должно служить им насестом, с которого они взлетят. В воспоминание вознесения Тамои и в надежде на будущее воскресение, они справляют торжественные празднества, вооруженные бамбуковыми палками, которыми ударяют в такт по земле, аккомпанируя этим своему пению и молитвам.
Чиригуаносы, или чирихуана, которые живут в значительном отдалении от большинства народов гуаранской расы, у основания Боливийских Анд и по течению рио-Гранде или Кока до зоны больших лесов, принадлежат к одному племени с гуараиосами; но их язык, хотя и мало отличающийся от идиома, на котором говорят в Парагвае, гораздо более отклоняется от первоначального корня, чем гуараиосский. Часть нации, поселённая миссионерами в больших деревнях, приняла христианскую религию; говорят, численность их заметно возрастает в провинции Тария; но большинство чиригуаносов сохранили свою независимость: д’Орбиньи исчисляет всё количество этих народцев в 19.000 человек. Эти индейцы отличаются своею деятельностью, они не довольствуются местными занятиями по земледелию и промышленности в скромных пределах личного существования, но занимаются, кроме того, скотоводством и отлично выезживают лошадей, пользуясь при этом простым камышевым вьючным седлом. Среди многих народов, у которых практикуется обычай «кувады», чиригуаносы занимают не последнее место; ещё не очень давно этот обычай соблюдался у них со всей строгостью: тотчас после родов женщина принималась за обычные работы, тогда как муж ложился в гамак и, тщательно оберегаемый от влияния внешнего воздуха, выдерживал строгую диету. Их военные советы представляли, в сравнении с другими, некоторую оригинальность. Прежде всего они вдохновляли себя музыкою и танцами, затем, проведя всю ночь в совещании, они на рассвете купались, разрисовывали себе лица, украшались перьями, потом завтракали и наконец приступали к окончательному решению вопроса по большинству голосов. Чиригуаносы, как христиане, так и язычники, относятся совершенно индифферентно к вопросам религии, но, как практические люди, они охотно применяются к комфорту, который нераздельно связан с европейской цивилизацией. Индейцы тобасы, живущие по реке Пилькомайо, служащей границею для чиригуаносов, нередко преследовали последних, с целью захвата боливийских равнин, а иногда совершали даже временные набеги, сопровождавшиеся грабежом, убийствами и увозом женщин. Их очень боятся, и во время боливийских празднеств, тобасов представляют всегда в страусовых перьях, желая этим особенно охарактеризовать их как «диких». В земле тобасов Крево и его спутники нашли себе смерть, когда хотели прямым путем через Пилькомайо пробраться в Боливию.
Сирионосы, другие гуараны, переселившиеся в Боливию, составляют весьма незначительную группу: д’Орбиньи определяет их численность всего в тысячу человек. Гнушаясь белыми и метисами, они живут к северу от чиригуаносов и недалеко, от гуараиосов, в лесах, где извивается рио-Гранде; их переселение сюда относится несомненно к весьма отдаленной эпохе, так как их гуаранское наречие страшно исказилось, и они с трудом понимают чиригуаносов. Несмотря на продолжительность их пребывания в такой богатой судоходными реками стране, они не научились ещё строить суда и, когда им приходится переправляться через реку, они пользуются висячими мостами из лиан.
К западу от Маморе и к северу от Анд Кочабамбы и Карабайя, индейцы Северной Боливии, занимающие область предгорий и равнин, называются общим именем антизийцев: под этим собирательным названием группируются весьма различные племена: цивилизованные жители плоскогорий называют их обыкновенно чунчосами, что означает у них просто «Диких». Иногда под этим названием подразумевают тех мозетеносов, которые пребывают в язычестве, именно живущих по берегам рио-Бени, в отличие от других мозетеносов и лекосов, которые приняли уже христианство. Совершенно ошибочное название угараиосов применяется ещё в более враждебном смысле к тем индейцам, которые кочуют в густых лесах между Мадре-де-Диос и Мадиди: там это название служит синонимом «врага», и от него производят даже глагол «убивать». Белые мало знакомы с этими мнимыми гуараиосами, столь разнящимися от настоящих гуараиосов гуаранского происхождения: они благоразумно держатся в стороне от этих необузданных сынов леса. Эти индейцы ходят почти нагишем, за исключением праздничных дней, когда они прогуливаются, окутанные длинными плащами. Как отважные гребцы и хорошие судовщики, они сами делают себе лодки, в пятнадцать метров длины, выжигая и выдалбливая их из цельного дерева; кроме того, они с большим искусством вытачивают мечи и кортики из крепкого дерева bactris ciliata. Что касается до земледельческих работ, то они почти целиком предоставлены женщинам. Будучи очень религиозными, мозетеносы поклоняются одному богу Боаба-Буаде, которого они отожествляют с ветром; по их мнению, этот бог обитает в южных областях, откуда действительно дуют пассатные ветры. Перед посевом, а также и во время жатвы, они справляют большие праздники в честь этого бога и пьют тогда маниоковую водку, но не до опьянения. Христиане лекосы, живущие по берегам Майпири, соседи мозетеносов, принадлежат, повидимому, к тому же этническому элементу. Они резко отличаются от аймара своею веселостью, мягкостью и прямо-таки детскою откровенностью. Несмотря на звучность своего языка, они никогда не поют, что следует приписать, может-быть, запрещению миссионеров; точно также они никогда не пляшут; за самую незначительную погрешность их наказывают бичем: «араба», т.е. двадцать пять ударов плетью, считается очень обыкновенным наказанием.
Из всех этих антизийцев или чунчосов самой замечательной нацией считаются юракаресы, или «Белые люди», отличающиеся большим ростом и красивой осанкой; они живут, главным образом, между истоками Бени и Маморе, на северном склоне Анд Кочабамбы. Юракаресы—почти белые и, благодаря этой светлой коже, гордой осанке и изяществу стройных форм, издали их можно принять за европейцев; впрочем, по чертам лица они походят на кичуа. Д’Орбиньи объясняет эту белизну кожи у юракаресов тем, что, живя среди теплой и влажной температуры лесов, они защищены от палящих лучей солнца. Своими нравами они резко разнятся от гуаранов; в то время, как главное занятие этих последних составляет земледелие, а охотятся они только на досуге, юракаресы живут почти исключительно охотой, предоставляя уход за огородом женщинам. Но им не чужды и некоторые ремесла: так, например, они ткут себе отличные одежды, при чём на ткани вытисняют разные узоры посредством матриц из резного дерева; таким образом этим варварам было известно искусство печатания, совсем неведомое индейцам племени кичуа. Очень умные, они величают себя «первыми из людей» и доказывают свое нравственное превосходство презрением к физическим страданиям: во время праздников они наносят себе раны, не испуская ни малейшего крика, и при этом вымазывают себе лицо собственною кровью. Они имеют свой «кодекс чести», определяющий правила о поединках, и горячо обсуждают в собраниях его требования; когда честь требует смерти того или другого лица, оно лишает себя жизни с величавой простотой японца, с геройскою готовностью римского философа. Обладая живым воображением, они имеют очень богатую мифологию, но их сверхъестественное есть лишь предмет для разговора: они не живут в религиозном страхе перед неведомым. Правила воспитания запрещают им делать какие бы то ни было выговоры детям или давать им какие-либо советы; детям предоставляется роста и развиваться на полной свободе, руководясь примерами старших. Свобода детей считается священною, но жизнь их не ставится ни во что: когда они стесняют родителей, от них избавляются без всяких околичностей. Карипунасы, араонасы, пакауарасы, тороманасы и другие племена лесных равнин по рекам Мадре-де-Диос и Бени имеют подобные же нравы.
Различные группы индейцев, населяющих предгория и равнины Аполобамбы, носят общее название аполистасов. Одно из племен, именно—коллагуаясы, называемые также муньекасами по их провинции и чаразани по одной из деревень, живут в высокой, гористой области среди аймара; но держатся они дотого обособленно, что, повидимому, не ведают ничего происходящего вокруг них. Католики по внешним обрядностям, они носят на шее распятие из массивного серебра, которое служит для них отличительным знаком. Коллагуаясы женятся всегда только между собою и говорят на своем особенном языке. Более стройные и белые, чем кичуа и аймара, они отличаются также более тонкими чертами лица и менее жесткими, но очень густыми волосами, которые они заплетают в толстую косу. Молчаливые, терпеливые, хитрые, жадные и скупые до скаредности, они сосредоточивают все свои заботы только на приращении своего имущества и, подобно некоторым горцам Балканов, Альп и Пиренеев, странствуют по чужим краям, торгуя лекарственными травами, магнитами, металлами, или как бродячие певцы, а иногда и под видом лекарей. Они промышляют таким способом в Боливии, нижнем Перу и даже в Бразилии и в провинциях Ла-Платы, где их называют просто «Indios del Peru»; после нескольких лет такого странствования, они возвращаются домой с заработанными деньгами и, при счастливых оборотах, приводят иногда с собою целые караваны нагруженных мулов. При отъезде, они поручают своих жен друзьям, и по возвращении признают законными детей у родившихся в их отсутствие.