IX. Матто-Гроссо
Обширная область Матто-Гроссо, или «Большого Леса», по величине в три или четыре раза превосходящая Францию, представляет, за исключением узкой средней полосы, громадную пустыню, с неопределенными границами, если не совершенно неизвестную, то, по крайней мере, ещё оставленную во владении индейцев и диких зверей, связанную с остальной Бразилией лишь тропинками охотников да течением судоходных рек, которые берут там свое начало. Впрочем, это название Матто-Гроссо не имеет даже цены «географического выражения», ибо оно применяется к весьма различным странам, принадлежащим лишь небольшими пространствами к сельвасам амазонской низменности: наибольшая часть этой территории заключается в поясе высот, разделяющих две покатости, северную и южную, и поросших мелким кустарником; другая часть состоит из дна, частию обсохшего, бывшего моря, берега которого усеяны тощими лесками. Совокупность цивилизованного населения, обитающего в редких колониях Матто-Гроссо, не достигает даже цифры жителей одного предместья Рио-Жанейро, столицы республики, а между тем во всём свете нет страны, которая превосходила бы плодородием некоторые части этих бразильских пустынь, лежащих в самом центре континента, на водоразделах рек амазонских и лаплатских. В Матто-Гроссо с избытком хватит места для сотни миллионов людей.
Пространство и население штата Матто-Гроссо, по всенародной переписи 31 декабря 1890 г.: 1.379.651 кв. километров; 92.827 жит.; 0,07 жит. на 1 кв. километр.
За исключением южной оконечности и западной полосы Матто-Гроссо, маршруты испанских завоевателей не коснулись этого обширного края. Открыв рудные сокровища верхнего Перу и колонизовав, на другой стороне континента, берега лимана Ла-Платы, испанцы ограничились тем, что связали две части этого громадного владения исследованием верхнего Парагвая и равнин Боливии. Паолисты, охотники на человека, были первыми из белых, проникшими в «Большой Лес». Уже около 1680 года некто Маноэль де-Кампос впервые посетил становища индейцев племени бороро, на южной отлогости плоскогорий; за ним следовали другие торговцы. С открытием золота вдруг возрасло число паолистских путешественников, и каждый год караваны, из которых иные состояли из нескольких сотен bandeirantes, отправлялись в эту «Обетованную Землю», где, по народной молве, собирали арробами самородки золота. Но, пускаясь в свои moncoes или ежегодные экспедиции, авантюристы из Сан-Паоло шли наугад, так как проложенных дорог не существовало. Подвергаясь нападениям враждебных индейцев, не имея других источников продовольствия, кроме продукта своей охоты и рыбной ловли, или съестных припасов, украденных в становищах туземцев, они должны были строить себе лодки и плоты, избегать крушений, лихорадок, ран. Нельзя было останавливаться, чтобы ухаживать за больными: раненые, заболевшие лихорадкой, ослабевшие от голода,—все, кто не мог следовать за караваном, были покидаемы в кустарнике на произвол судьбы, во власти диких зверей. Случалось, целые экспедиции исчезали до последнего человека. В этих областях, почти пустынных, расстояния мало известны, и в своих оценках пройденного пути путешественники могут сильно ошибаться: как некогда во всей Бразилии, там считают ещё переходы «милями» средней длины от 5 до 8 километров, но допускающими гораздо большую разницу, от legoa grande (большая миля) до legoa pequena (малая миля) и до legoa de nada, или «ничтожной мили».
Чтобы добраться до приисков Куйяба, где теперь находится главный город штата, территории, отделенной от бывшего капитанства Сан-Паоло, золотоискатели плыли сначала по течению рио-Тиете, затем спускались по Паране до впадения рио-Пардо, по которой поднимались, чтобы достигнуть, через её приток Аньямбухи, серры-Санта-Барбара и кампосов Ваккариа, откуда река Миранда, рио-Парагвай и рио-Куйяба приводили их к цели, после многомесячного странствования. В свою очередь, минейросы (жители Минас-Жераеса), соперники паолистов, узнали дорогу в Матто-Гроссо и, перейдя Гойас, следовали прямым путем, ведущим в Куйябу, по долине рио-дас-Мортес. Но золотые прииски, так же худо разработывавшиеся, как и в остальной Бразилии, утратили постепенно свою притягательную силу, и Матто-Гроссо снова почти впал в забвение, когда, вместе с бразильской независимостью, началась эра научных исследований. Д’Орбиньи, де-Кастельно, д’Аленкур, особенно Леверже, способствовали ознакомлению с природой страны; затем, когда война с Парагваем доказала, что Матто-Гроссо находился ещё материально вне империи, многочисленные коммиссии, одна за другой, исследовали этот край. И действительно, политическая зависимость Матто-Гроссо от Бразилии была бы непонятна, если бы факт этот не объяснялся численной незначительностью белого населения, затерянного среди индейских племен. Сильная колония захотела бы завоевать себе автономию и, без всякого сомнения, достигла бы этой цели, так как полное отсутствие удобных для прохода войска дорог оградило бы страну от всякого вторжения извне. Даже в своем состоянии крайней политической слабости жители Куйябы пытались неоднократно, между прочим, в 1834 году, организоваться в свободное государство; но представители центральной власти каждый раз одерживали верх. Тем не менее, однако, при начале парагвайской войны, бразильское правительство должно было оставаться бессильным зрителем вторжения неприятеля в пределы Матто-Гроссо и взятия его передовых постов: только через лиман Ла-Платы, и с помощью республик Аргентинской и Восточной, ему удалось отвоевать утраченную территорию.
До этой эпохи Матто-Гроссо, открытый паолистами, оставался в торговом районе порта Сантос, стране его бывших открывателей, но торговля, следовавшая этим длинным и дорого стоившим путем, представляла лишь незначительные обороты. Трудности сообщений были так велики, что когда Парагвай объявил войну Бразилии, войскам, собранным в приморских провинциях, невозможно было идти прямо на помощь своим соотечественникам в Матто-Гроссо. Экспедиционный корпус, отправленный из Рио-Жанейро в апреле 1865 года, мог организоваться в Уберабе, в верхнем бассейне Параны, только в июле месяце; численностью в 3.000 человек, он двинулся через пустыни, но на этом переходе потерял более трети своего наличного состава от лихорадок и особого рода эпидемической болезни, называемой берибери: прошло почти два полных года, когда, наконец, солдаты достигли местечка Миранда, близ парагвайской границы. Перейдя реку Апа, в апреле 1867 года, это маленькое войско состояло уже всего только из 1.680 боевых людей; но, не найдя там возможности доставать продовольствие, должно было ретироваться, постоянно преследуемое неутомимым неприятелем, который оспаривал у него переправы через реки и старался запереть отступавший отряд в саваннах, оцепляя его кольцом нарочно зажигаемых пожаров. К преследовавшему неприятелю присоединилась холера, и больных приходилось покидать среди леса, на жертву голоду, врагам, коршунам. Когда бразильцы добрались до продовольственного поста, недосягаемого для неприятеля, из отряда оставалось всего семьсот человек: остальные погибли от лишений, болезней, огня и неприятельских пуль.
Торжество Бразилии над Парагваем раскрыло ей настежь входные ворота: по естественному наклону почвы и стоку вод, Матто-Гроссо связан с бассейном Ла-Платы, и благодаря свободе судоходства по рекам, обеспеченной победой, установилось правильное пароходное сообщение между Рио-Жанейро и Куйябой через Буэнос-Айрес. Но путь этот, слишком дорогой, доступен только людям богатым да чиновникам, едущим по казенной надобности: чтобы проехать его, требуется не менее 31 дня (разстояние от Рио-Жанейро до Куйябы по прямой линии 1.420, а через Буэнос-Айрес 6.200 километров). Что касается другой речной дороги, по Гуапоре, Мадейре и Амазонке, то ею теперь пользуются меньше, чем в прошлом столетии, после обследования её, произведенного в 1742 г., под предводительством Маноэля де-Лима. С пятью спутниками, этот смелый исследователь спустился в пироге из Матто-Гроссо в океан, и пример его нашел много подражателей; но главное препятствие правильному судоходству, лестница порогов на Мадейре, пока ещё не обойдено, так как проект обходной железной дороги не получил осуществления, по недостатку капиталов и по причине столкновения интересов. Редкие путешественники, решающиеся пуститься в барке по водам Гуапоре, должны совершить утомительные переходы, через длинные волоки, прежде чем достигнуть пристани Санто-Антонио, откуда начинается паровая навигация по Мадейре. Прямой путь из города Матто-Гроссо к Амазонке и Пара переходит водораздельный хребет на севере и спускается по течению рек Журуэна и Тапахос; но путь этот, обследованный с большим трудом несколькими путешественниками со времен Франсиса де-Кастельно, слишком труден, чтобы торговля могла им пользоваться. Его утилизируют, как и путь по Мадейре, только для ввоза бобов гуараны (paullinia sorbilis), собираемых индейцами мауге на берегах Амазонки: порошок гуараны, смешанный с водой, составляет любимый напиток жителей Матто-Гроссо.
Однако, постепенное уменьшение расстояний приближает Матто-Гроссо к приморским штатам, и скоро страна эта, некогда изолированная, соединится фактически с остальной Бразилией. Телеграфная линия уже связывает Рио-Жанейро с Куйябой, и железная дорога, описывая обширный круг через Сан-Паоло, доведена до Рио-Гранде, более чем на треть полного расстояния, отделяющего Куйябу от побережья. Пути, составляющие продолжение этой дороги, подготовляются на всех линиях фронта, и теперь работают над устройством смешанных путей, заключающих судоходные для пароходов потоки и промежуточные между реками сухопутные дороги. Так, две реки, Ивахи и Паранапанема, в штатах Парана и Сан-Паоло, продолжатся за Параной подъемом по рекам Ивиньеима и Брильянте до гор, лежащих в соседстве Миранды, в южном Матто-Гроссо. Однако, этих дорог ещё недостаточно для того, чтобы сильный поток иммиграции направился к этим великолепным областям парагвайских и амазонских водораздельных возвышенностей и покатостей, которые обещают сделаться в близком будущем большим центром заселения. Колонизация будет совершаться, без сомнения, южным путем, со стороны Парагвая и Аргентины. Как ни малочисленно теперешнее население штата Матто-Гроссо, констатировано, однако, что из двух оконечностей этой территории оконечность южной покатости содержит огромное большинство жителей: за исключением одного местечка и его округа, почти вся амазонская покатость остается ещё пустынной.
Матто-Гроссо—одна из наименее гористых частей южно-американского континента; там нет высот, которые составляли бы настоящие горы, хотя местные жители насчитывают «serra» десятками. Возвышенности Бразилии, кульминирующие точки которых находятся в восточных цепях, в Мантикейре, Айморес и на хребте Эспиньясо, понижаются постепенно к западу от южного Гойаса, а с другой стороны, андские горные массы наклоняют к востоку свои отроги и террасы. Между этими двумя орографическими системами извивается, в форме долины, промежуточная равнина, которая некогда была морским проливом, разделявшим два больших острова, Восточную Бразилию и Анды. Речные воды текут во впадине, где прежде проходили морские воды, и наносы их заполняют теперь равнину. Раздельный порог между истоками Гуапоре и главными составными реками Парагвая не достигает, или едва превосходит 500 метров высоты: повидимому, существует лишь очень узкий перешеек из древних пород, соединяющий бразильские возвышенности с горами страны чикитосов. Здесь, между двумя главными городами штата, Матто-Гроссо и Куйяба, находится истинный центр Южной Америки.
По незнанию страны, смешивают иногда водоразделы с серрами и рисуют на картах непрерывную цепь гор между бассейнами Мадейры и Тапахоса, затем, между истоками Тапахоса и Парагвая, и, наконец, между Тапахосом и рекою Арагвайя. Между тем, несомненно, что этот полукруглый хребет существует лишь в виде отрывков. Высоты, доминирующие над равнинами верхнего Парагвая и его притоков, представляют на самом деле закраину плоскогорья, с горизонтальными или очень слабо наклоненными пластами, размытыми течением рек, спускающихся к Амазонке: это—taboleiros, а не горы, или, по крайней мере, горы эти возвышаются только на некоторых краях плоскогорья, достигая там и сям тысячи метров, тогда как самый вал имеет только 500 метров средней высоты. Таким образом, орографическая система возвышенностей Матто-Гроссо, которые называют безразлично кордильерой или кампосами Парекси, по имени кочующих там индейских семей, представляет гористый вид только с южной стороны; на этом обрывистом фасе скала высечена в виде стен, разрезана на остроконечные пики; с противоположной стороны, к рекам Тапахос, Кингу (Ксингу), простирается длинный пологий скат, сливающийся постепенно с равнинами Амазонки. Коуто де-Магальянес и после него большинство географов, изучавших Матто-Гроссо, дают этим высоким краям плоскогорья, сверкающим ослепительной белизной при первых лучах восходящего солнца, наименование Аракса,—слово гуаранское, которое означает высочайшие пики, облитые светом и окруженные чистым воздухом.
Уже д’Орбиньи признал в высотах Северного Матто-Гроссо существование пластов, принадлежащих к каменноугольному веку и соответствующих породам того же происхождения, которые на другой стороне области показываются в боливийских предгорьях, близ города Санта-Крус-де-ла-Сиерра. После д’Орбиньи, Харт и Дерби констатировали, что южные части Араксы относятся, по всей вероятности, к палеозойским формациям, и что там представлены слои каменноугольные, девонские и силурийские; пласты с ископаемыми остатками, найденные геологом Смитом под холмами Чапада, в пятидесяти километрах к востоку от города Куйяба, поставили эти факты вне сомнений. Севернее, в поясе скал, через который проходят водопадами реки Мадейра, Тапахос, Хингу, Токантин и их притоки, стены, обнаженные размывающим действием вод, везде представляют кристаллическое строение и состоят из гранитов, гнейсов, порфиров и кварцев.
Высоты, которые тянутся в южном направлении, между истоками Парагвая и Арагвайи, затем между первой из этих рек и Параной, не представляют того же характера, как северные плато. Эти последние были размыты водами только на южном их фасе, тогда как возвышенности Восточного Матто-Гроссо были изрыты с двух сторон, на востоке и на западе, и суженные этими боковыми размывами, принимают в некоторых местах вид настоящих горных цепей. Так, с севера на юг идут три серры: Сан-Жеронимо, Маракажу и Аньямбахи; будущая железно-дорожная линия Куритиба—Миранда пересечет последнюю из этих цепей на высоте 618 метров. Эруптивные породы, называемые в крае базальтом, но на самом деле, по всей вероятности, порфиры, пробили слои песчаника, составляющие эти горы и, повидимому, образовали своим разложением «красные земли» подобные тем, которые дают плантаторам Сан-Паоло столь обильные урожаи кофе. В цирке, ограниченном полукругом высот, поднимаются отдельные массивы, скалы, пласты которых, видимые издалека, отличаются замечательною правильностью. Самые горки имеют в большинстве геометрические формы: словно целые обширные грани откололись и обрушились, оставив гладкия стены, подобные бокам пирамиды. Верхушки, совершенно горизонтальные, точно выровненные каким-нибудь режущим инструментом, соответствуют другим вершинам, и видно, что они составляли некогда часть одной и той же террасы. Линии соприкасания слоев на окружности гор, повидимому, указывают план, по которому будут продолжаться явления разрушения. По мнению Тонэ, который обошел этот край и прожил там несколько лет, эти песчаниковые массивы, с горизонтальными и правильно наслоенными пластами, образовались из озерных осадков, которые отлагало пресноводное море, покрывавшее некогда страну.
Обломки, оторванные от стен и круч, также способствовали изменению физиономии пейзажа. Обвалы и осыпи, унесенные по частям течением речек и рек, покрыли почву, на большую толщину, новыми слоями. Многие выступы скал исчезли под измельченными остатками гор, другие же показывают только одну верхушку над землями более позднего образования. Массивы, которые были соединены с внутренними плоскогорьями и горными цепями, теперь отделены от них, потому что основания их подточены и круто выступают из почвы, без всяких переходных откосов. Эти отдельные горки, которым дают имя itambe, как и большой горе серры Эспиньясо, близ Диамантины, вздымают свои пики или куполы над морем деревьев, точно гигантские здания, воздвигнутые рукою человека. На востоке южного Матто-Гроссо они тянутся рядами, группируются в архипелаги, затем, становясь всё менее и менее высокими и менее многочисленными по направлению к западу, или совершенно одинокия в круге горизонта, они показываются до самого Парагвая и даже по ту сторону реки, над её левым берегом. Чикитские высоты, как это говорил уже д’Орбиньи, принадлежат скорее к орографической системе Бразилии, чем к системе Боливии.
Верхний Гуапоре,—Исенес боливийцев,— хотя и заключенный в бассейне Амазонки, как приток Мадейры через Маморе, принадлежит специально к Матто-Гроссо, так как город этого имени был основан на его берегах, и почти всё население штата сгруппировалось в низменности, по западной половине которой протекает эта река; своим именем Гуапоре обязан одному племени, давно уже исчезнувшему. Главный источник его, очень железистый, берет начало в гроте или corixa, открывающемся на берегу Араксы, и течет сначала в южном направлении, параллельно другим рекам, спускающимся к Парагваю; но, по выходе из последних холмов, ручей поворачивает к западу, потом к северо-западу, и уже усиленный многочисленными притоками, пересекает равнину, в которой находится город Матто-Гроссо в двух стах пятидесяти километрах от истоков. В ста десяти километрах ниже через поток перекинут мост. Это—последний мост на этом водном пути: далее, свободные воды должны пробежать пять тысяч километров, прежде чем достигнуть океана. Судоходство ещё затруднительно в этих верховьях реки: русло иногда бывает загромождено стволами деревьев, и даже в сухое время года суда часто задерживаются песчаными отмелями, под которыми вода медленно сочится; приходится открывать себе дороги, вырывая временные каналы.
Парагвай, имя которого, как оно теперь произносятся, означает в переводе «реку Попугаев», но в котором нужно видеть, по всей вероятности, вместе с Бонпланом, «реку индейцев Паягуа», есть один из замечательнейших в свете потоков, как судоходный путь. Немногие реки имеют более слабое падение относительно длины течения. По Франсису-де-Кастельно, Парагвай зарождается на высоте 305 метров; впрочем, это измерение, несомненно, гораздо ниже действительности, по единогласному свидетельству путешественников, посетивших страну впоследствии: в верхней части своего течения он является настоящим горным ручьем и ниспадает каскадами; один из его водопадов, приметный сквозь густую листву, образует ряд ступеней, около 12 метров общей высоты, напоминающих «лестницу Нептуна», как её устраивают в парках. Но, оставляя в стороне верхние притоки реки в части их течения, доминируемой горами и холмами, Леверже констатирует, что в том месте, откуда успокоившиеся воды начинают медленно извиваться по направлению к морю, уровень равнины возвышается не более, как на 200 метров. Начиная от одного пункта, лежащего в 4.000 километрах от моря, наклон составляет всего только 5 сантиметров на километр. Оттого пароходы, неглубоко сидящие в воде, могут, не разгружаясь, подниматься внутрь Бразилии значительно севернее двух республик, Аргентины и Парагвая, до основания плоскогорья, по главной реке и её притокам, Жауру, Сепотуба, Куйяба, Сан-Лоуренсо, Таквари. Никакое препятствие, кроме тех, которые изобрела политика для «защиты границы» и «охраны национального труда», не противостояло со времен открытия свободному заселению страны.
Другое замечательное явление Парагвая—это то, что его главные истоки переплетаются с истоками амазонских притоков. Река Жауру, служившая прежде раздельной линией между испанскими владениями и португальскими колониями, так близко подходит к Гуапоре, что легко было бы отбросить, посредством канала, воды западной реки в один из притоков Жауру. Другой данник той же реки, Агуапехи, отделен от рио-Алегре, спускающейся к городу Матто-Гроссо, только узким перешейком слабого рельефа, имеющим, по Леверже, лишь 2.400 «brasses», т.е. 5.280 метров ширины. В 1772 году, тогдашний генерал-капитан пробовал прорыть канал через этот раздельный порог, и, благодаря обильным дождям, ему удалось перевести из одного бассейна в другой большую двенадцативесельную грузовую лодку. Два года спустя, другой губернатор возобновил дело прорытия в другом месте перешейка, где канал, около 10 километров длиной, нашел бы почву, более легкую для работ. Это предприятие не было доведено до желанного конца, вследствие незначительности торговли; но в близком будущем железные дороги заменят собою отсутствие канала, который должен был бы соединить Монтевидео и Пара континентальным судоходным путем длиною в 8.300 километров. Если бы дело шло только о том, чтобы соединить рвом с двумя скатами воды, бегущие с одной стороны к Амазонке, с другой к Парагваю, то легко было бы найти восточнее, на окраинах плато, много мест, где простой выемки в несколько метров глубины достаточно было бы, чтобы превратить Восточную Бразилию в остров. Для этой цели указывают обыкновенно, в особенности после Кастельно, два ручья, Эстивадо и Тамбадор, из которых первый спускается к Тапахосу, через Аринос, а второй—к Куйябе: их разделяет пространство всего только в 100 метров.
Ниже верхних истоков Парагвай течет в болотистой местности, у подножия плоскогорья, где его светлые водные скатерти образуют как бы лагуны среди водяных трав. Холмы суживают там и сям его течение, но скоро начинается обширная равнина, которая в древние времена была озером, и до сих пор частью сохранила озерной характер. Во время наводнений, когда уровень Парагвая и его притоков повышается на 10 или 11 метров, выступившая из берегов масса вод, где плавают острова и целые архипелаги трав aquape, разливается вправо и влево, образуя временное море, простирающееся на необозримое пространство и продолжающееся на более возвышенных местах так называемыми banhados, или «затопленными землями», из которых торчат пучки трав и кустарники, и среди которых рассеяны искусственные холмики, служившие прежде убежищем туземцам во время половодья. Первые испанские путешественники, объехавшие эту страну, дали имя озера Харайес этой низменности, где расстилаются почти спящие воды главных ветвей Парагвая. Это озеро тянется в длину приблизительно на 600 километров с юга на север, между устьями Жауру и холмами, называемыми Фечо-лос-Моррос, и в некоторых местах достигает 250 километров в ширину; оно, однако, не постоянно, как это полагали прежде, но во всякое время остаются части его, очень метко обозначаемые туземцами именем bahias, ибо это—бухты древнего моря, на половину высохшего в современную нам эпоху. Большинство этих водных площадей находятся в постоянном сообщении с Парагваем, либо через боковые потоки, либо посредством широких проливов: таковы озера Убераба, Гаиба, Мандиоре, Касерес, где кишат крокодилы жакаре «сотнями тысяч». Между этими второстепенными озерами, одни содержат лишь пресную воду, приносимую речными разливами; другие, бывшие впадины, наполненные некогда морской водой, сохранили на дне соляные пласты, придающие воде солоноватый вкус. Этот контраст в природе вод, пресных или соленых, повторяется в характере местностей равнины. Обширные пространства, покрытые богатыми речными наносами, дали жизнь густым лесам, и плантатор может получать там баснословные жатвы; другие земли, одетые бесплодными песками, питают лишь редкую траву или купы деревцов; наконец, площади, где выцвели соляные кристаллы, представляют грозные пустыни, лишенные растительности и влаги. В некоторых необитаемых округах переходы чрезвычайно затруднительны; тонкая кора скрывает под собой топи соленой грязи, в которой путешественник рискует увязнуть.
Около средины бассейна наводнения Парагвай соединяется с Куйябой, которая, в свою очередь, усиливается водами рио-Сан-Лоуренсо, называемого также рио-дос-Поррудос, в память индейцев, надевавших на себя род мешка, для защиты от укусов прожорливых рыб пиранья, при переправах через реки. Горизонтальность почвы мешает потоку, после слияния, держаться в правильном русле; воды, изливаясь вправо и влево, разветвляются в виде лабиринта рукавов и ложных речек, среди которых высится правильный и однообразно поросший лесом купол горы Каракара. Боковые ветви извиваются между болотистыми полосами до слияния рек Таквари и Миранда, спускающихся с восточных гор. Таквари в верхней своей части получает приток Кошин (Coxim), признанный путешественниками одною из живописнейших рек Бразилии: в некоторых местах он сдавлен между вертикальными стенами в 50 метров вышиной; барки скользят, как бы на дне глубокой траншеи, по быстрому потоку, шириною всего только от 10 до 12 метров. Миранда—также очаровательная река, как и её приток Акидауана, или Мондего, на который парагвайцы заявляли притязания, как на северную границу их территории: спускаясь с высот Амамбахи, эта река извивается длинными излучинами между лесистыми, высокими берегами и соединяется с Мирандой при входе в болотистые равнины, бывшие некогда внутренним морем Харайес.
К западу от главной реки, в области чикитосов, водные потоки становятся редки; только один из них, заросший «камалотами», или полосами травы, дотого густой, что пароходы с большим трудом пробираются через неё, достигает течения Парагвая. Это—река Тукабака, или Олиден, которая получает ручей теплой воды, смешанный с Сан-Рафаэлем, затем разветвляется в виде лагун, сохраняя, однако, непрерывное течение до самого устья. Д’Орбиньи, констатировавший судоходность реки Отукис в её верховьях, говорит о важном значении, которое мог бы иметь этот путь сообщения между Боливией и лаплатскими областями. В 1854 году, Пэдж (Page), на судне Water Witch, поднялся вверх по этой реке на 56 километров, но должен был вернуться вспять, не вследствие недостатка глубины, а потому, что не мог пробиться через камалоты. В 1886 году, другой моряк, Фернандес, проник на 43 километра выше по Отукису и вынужден был спуститься обратно по той же причине. Представляется вероятным, хотя ещё и не вполне достоверным, что Отукис, урегулированный, очищенный от зарослей, мог бы сделаться выходной дорогой для Боливии. К югу от слияния, называемого Бахиа-Негра, на правом берегу главной реки начинается парагвайская территория Гран-Чако, тогда как на левом берегу граница Бразилии проходит на 250 километров южнее, при впадении реки Апа.
Обитаемые области Матто-Гроссо, расположенные в самом центре континента, как бы в корридоре, открывающемся между кордильерой Андов и возвышенностями внутренней Бразилии, отличаются особенностями климатического режима. Средняя температура здесь очень высока, значительно выше, чем на побережье: слабый рельеф почвы над уровнем моря, под этими широтами, от 15 до 18 градусов, оставляет всю её силу солнечной теплоте, действие которой ещё увеличивается отражением от беловатых скатов соседних высот. Летния жары здесь сильнее даже, чем на берегах Амазонки, под экватором; но колебания термометра не представляют такой же правильности, как там. Перемены совершаются иногда с быстротой, беспримерной в других тропических областях Бразилии: случалось наблюдать на пространстве двенадцати часов скачки в 15 и даже в 18 градусов в высоте термометрического столбика. Эти резкия изменения происходят от внезапной перемены ветров, которые несутся то с северо-запада на юго-восток, то в обратном направлении, с юго-востока на северо-запад. Движения воздушных масс определяются формой корридора, в который они увлекаются; теплые ветры, приходящие из области амазонских сельвасов, сменяются зимой ветрами, дующими со стороны холодной пампы. На высотах амфитеатра плоскогорий и гор, окружающего равнину Матто-Гроссо, температура падает ниже точки замерзания, и путники часто погибали при переходе через Араксу; в марте 1822 года, т.е. в конце лета, караван, шедший из Рио-Жанейро, потерял более двадцати негров, замерзших в долине Мансо, на востоке от Куйяба.
Обильные дожди, приносимые круговоротом ветров, которые огибают центральное плато Бразилии и ударяются о первые предгорья Андов, выпадают довольно регулярно в летнее время; очень часто они сопровождаются грозами. Годовое количество атмосферных осадков ещё не было измерено, но, по Севериано-да-Фонсека, оно должно быть не менее 3 метров; насчитали, в среднем, сто тридцать пять дождливых дней в году в городе Куйяба. В общем, климат Матто-Гроссо есть один из тех, которые представляют большую опасность для европейца, по крайней мере, в низменных и сырых равнинах.
Метеорологические условия города Куйяба, по С.-да-Фонсека и Америко-де-Васконсельос:
Температура: средняя 26°,25, высшая 41°, низшая 7°,5. Разность 33°,5. Количество выпадающего дождя 1,166 метра. Число дождливых дней 85.
Плоскогорья, пользующиеся относительно здоровым климатом, не принадлежат ещё к числу областей колонизации, и почти все иностранцы должны проходить через испытание акклиматизации в жарких и дождливых равнинах, по которым протекает верхний Парагвай. Страшные эпидемии,—в прошлом столетии корь и после того другие бичи, как оспа и желтая лихорадка,—пронеслись над этой областью, и в некоторые годы население её уменьшалось, несмотря на большую рождаемость. Неоднократно было констатировано в Матто-Гроссо, что большие эпидемии свирепствовали среди животных с такой же силой, как и среди людей. Корь в 1789 году, оспа в 1867 году поражали домашнюю птицу и рогатый скот, и в саваннах, в лесах, на берегах рек валялись трупы оленей, тапиров и ягуаров. В 1857 году, эпизоотия, занесенная из боливийских саванн, почти уничтожила лошадей и мулов в южном Матто-Гроссо, между городами Миранда и Куйяба. Недостаток лошадей не позволяет стеречь стада, которые оценивают различно, от шестисот тысяч до миллиона голов, и животные, полу-одичалые, разбредаются во все стороны.
На раздельном пороге между двумя главными бассейнами Бразилии, Матто-Гроссо соединяет флоры и фауны амазонского пояса и аргентинской области. Однако, тропическая флора, с её бесконечным разнообразием растительных форм, преобладает во всех лесистых местностях, т.е. на берегах рек, и между прославленными видами берегов Реки-Моря мало таких, которые не были бы представлены на верхнем Гуапоре, или которые, по крайней мере, не имели бы там сородичей. Нигде ползучия пальмы не достигают более замечательного развития: в 1875 году, разграничительная коммиссия открыла одну из этих пальм урубамба (calamus procumbens), имеющую более 200 метров длины, при толщине всего только в один сантиметр. Хлопчатник растет в диком состоянии в равнинах. Ипекакуана, называемая poaya в крае, есть также растение, свойственное Матто-Гроссо; её собирают главным образом в лесах верхнего Жауру и соседних рек. В южной части территории, между городом Миранда и рекою Апа, растет матэ, или парагвайский чай, самое замечательное из растений южного пояса. Страус, пришедший из кампосов, или пампасов, проник в прибрежные равнины верхнего Парагвая. Свойство почвы, сырой и низменной, способствовало развитию змеиных пород, представленных здесь громадными удавами, земными и водяными.
В Матто-Гроссо первобытные населения уменьшались гораздо быстрее, чем возрастало число белых, заместителей первоначальной расы. В эпоху прибытия европейцев вся страна была покрыта индейскими племенами; теперь они разбросаны и сильно сократились в числе; случается проезжать обширные области, не встречая ни одного аборигена. По обыкновенным исчислениям, их всего только около двадцати тысяч, самое большее 25.000, а между тем насчитывают десятками имена различных народцев. Одна только нация парекси, или пареси, по имени которой названы возвышенности, где зарождаются Тапахос и его верхние притоки, заключает в себе по меньшей мере четыре из этих племен с различными наименованиями. Ещё недавно говорили о «миллионах» индейцев, живущих на плоскогорьях и в равнинах Матто-Гроссо.
Парекси причисляются Эренрейхом к народцам аравакского корня, тогда как д’Орбиньи видел в них племя, родственное обитателям южных пампасов, а Марциус выделял их в особую расу. Со времени прихода рудокопов эти аборигены живут в мирных отношениях с людьми португальского языка, и через смешение стали уже отчасти бразильцами, крещение сделало из них «христиан». Искатели золота и алмазов употребляли их в качестве garimpeiros, после открытия месторождений этих сокровищ; теперь их посылают в леса собирать ипекакуану и другие лекарственные растения. Искусные плетельщики и ткачи, они выделывают корзины, материи, гамаки и другие предметы, которые и продают в городах равнины.
Индейцы племени бороро, обитавшие некогда в высоких долинах рек Жауру и Кабасаль, на севере от колоний, населенных белыми, водворены теперь частью в колонии Тереза-Христина, на берегах Сан-Лоуренсо, притока реки Куйяба. Эти аборигены составляют резкий контраст с цивилизованными индейцами своим свирепым видом, который делают ещё более диким рассеченные губы и красные узоры, симметрично начертанные на их лице. Чтобы приобрести право жениться, молодой человек должен по крайней мере убить одного ягуара. Когда больной объявлен неизлечимым, его убивают; отец затягивает веревку вокруг шеи ребенка, которого мать держит ещё на своей груди. По смерти жены, муж сжигает всё, ей принадлежавшее, и все предметы их общего хозяйства; он отрезает также её волосы, из которых делает себе пояс и браслет, чтобы предохранить кисть руки от дрожания лука. Бороро твердо верят в переселение душ: считая себя братьями попугаев, они никогда не убивают этих птиц; в коршунах, говорят они, живут души негров, а великие колдуны переселяются в тело рыб ярких цветов. Падающие звезды предвещают близкую смерть одного из членов племени.
Индейцы гуато живут в центральной части Матто-Гроссо, у основания плоскогорий, и в высоких долинах некоторые из их семейств пребывают ещё в диком состоянии. Это—красивые люди, более приближающиеся к европейскому типу, чем другие туземцы. Прежде они украшали свою нижнюю губу кружком, подобно ботокудам, и носят ещё ожерелья из зубов ягуара и крокодила. Они собирают волосы на голове в виде шлема и ходят совершенно голыми, кроме как в соседстве с белыми. Бесподобные гребцы, гуато, самое имя которых значит «люди вод», проводят большую часть жизни на реках и озерах, и убивают рыб ударами стрелы; главную их пищу, к которой они примешивают дикий рис, собираемый на болотах, составляет мясо жакаре, крокодила их рек, и этому кушанью приписывают запах мускуса, распространяемый этими индейцами. Они очень храбры и выходят на «тигра» один на один: раздразнив зверя ударами стрел, они спокойно ожидают его нападения и сваливают его ударом рогатины, с острым наконечником из крокодиловой кости, или из куска железа, купленного у бразильцев. Они продают белым шкуры зверей, так же как и прирученных животных, птиц или четвероногих: они удивительно умеют приручать диких зверей, словно чаруют их. Гуато очень ревнивы, и жены их могут разговаривать с чужими мужчинами не иначе, как с распущенными волосами и повернувшись лицом к мужу. Они строго соблюдают данную клятву и правила гостеприимства: во время вторжения парагвайцев в Матто-Гроссо они ни разу не выдали, ни словом, ни взглядом, ни жестом, место убежища бразильцев. Хотя и христиане, гуато, говорят, собираются ещё в священных местах, именно на вершине серры Доурадос и на островах озера Убераба.
Гораздо менее смелые, чем гуато, индейцы племени гуане, живущие южнее в равнинах, по которым протекают реки Таквари и Миранда, повидимому,—южного происхождения. Быть может, они родственны племени гуайкуру, хотя и отличаются от него языком. Лишенные всякой инициативы, они не более, как крепостные белых завоевателей, для которых они собирают лекарственные растения, строят барки, возделывают маниок, абрикосы, бананы, сахарный тростник, приготовляют водку и ткут материи: их pannoes—куски бумажной материи, около 3-х метров в длину и 2-х метров в ширину,—такой плотной ткани, что самые сильные дожди не могут пройти через неё, основа этих материй исчезает, совершенно скрытая под утком. Гуане перестали теперь раскрашивать себе кожу, обезображивать нос и уши, но кажется, что в первой половине текущего столетия эти моды ещё были в ходу. В ту эпоху лайяносы,—подплемя, живущее в соседстве Миранды,—покрывали себе тело белыми, красными или черными рисунками, сделанными с замечательной тонкостью. Некоторые из этих изображений представляли животных, которым художники старались придать свирепый вид. Эти индейцы обожали созвездие Плеяд. Язык их отличается чрезвычайной мягкостью, но без всякой энергии, и каждая из их фраз оканчивается обыкновенно протяжным звуком, похожим на стенание. Это—не говор свободного народа.
В южной части Матто-Гроссо, смежной с республикой Парагвай, обитают различные племена, которым дали общее имя гуайкуру, означавшее, как говорят, «скороходов», или «быстрых»: это те же самые индейцы, которых гуарани называли обыкновенно мбайя, т.е. «страшные», или «дурные». Испанцы дали им также прозвище lengoas, или «языки», по причине оттопыренности их нижней губы, оттянутой деревянным кружком и имеющей вид как-бы второго языка. Племена их составляли одну из самых многочисленных наций Южной Америки, и теперь ещё по численности значительно превосходят других индейцев берегов Парагвая, кроме гуарани: Севериано-да-Фонсека определяет в 1.600 человек общее число этих индейцев, называемых обыкновенно кадиэтосами или беакеосами. Вскоре после объявления независимости, насчитывали 4.000 воинов племени гуайкуру. В то время они татуировались и раскрашивали себя в яркие цвета орлеаном и генипой; они выдергивали у себя брови и ресницы и выстригали на темени широкую тонзуру, как индейцы короадосы восточных провинций; женщины из кокетства клали на нижнюю губу жвачку табаку, видимую на зубах: этого требовала мода. Подобно племени гуане, они подчинялись обычаю, обязывавшему беременных женщин моложе тридцати лет производить искусственно выкидыши: это делалось, говорили, для того, чтобы не навлечь на себя впоследствии презрения детей, которые считали бы себя униженными тем, что они родились от слишком молодых родителей. Женщины употребляют в разговоре множество слов, не встречающихся в языке мужчин; вероятно, эта двоякая речь происходит от того, что жены были добываемы путем умыкания.
Гуайкуру носят также имя «наездников» (Caballeros, Cavailleiros), вполне заслуженное уже три столетия тому назад. Как только испанские завоеватели ввели лошадь в пампасы, индейцы преобразились в центавров. Они укрощают жеребцов с такой же силой и успехом, как аргентинские гаучо; но более благоразумные, они дрессируют их не иначе, как в прудах или неглубоких речках, во избежание несчастных случаев. Побежденный конь становится личной собственностью наездника, который ставит у себя на теле знак, соответствующий тавру, которым он заклеймил животное. Во время передвижений от становища к становищу женщины едут на вьючных лошадях, сидя на клади. Индейцев гуайкуру очень боялись по причине их боевой тактики, подобной тактике бедуинов. Спрятавшись в какой-нибудь складке почвы или за кустами, они вдруг появлялись из засады, и, прежде чем подвергшиеся такому неожиданному нападению успеют приготовиться к защите, хищники уже произвели свою атаку, захватили женщин и детей и—исчезли в облаках пыли. На реках эти индейцы также были опасным противником в бою; весла их оканчивались копьями: одно и то же орудие служило и для преследования врага, и для битвы с ним, и для бегства. Летописи Матто-Гроссо рассказывают о многих сражениях, в которых европейцы гибли сотнями; женщины, которые в течение трех веков были похищаемы у колонистов, способствовали в широкой мере видоизменению расы. Многие гуайкуру, особенно в окрестностях городов Корумба и Альбукерке, породнились с белыми и окончательно сливаются с бразильским населением.
Гуайкуру с спокойной гордостью считали себя первой нацией в мире. Они не допускали иных отношений с иностранцами, кроме как для принятия от них дани и изъявления вассальной покорности; все другие индейцы, жившие на их территории, были порабощены, и если гуане, покорившиеся белым, переносят род рабства, то это для того, чтобы избежать тираннии своих братьев по расе. Но и само гуайкурское общество не состоит из равноправных членов: основанное на силе, оно разделяется на три резко разграниченные класса,—благородных, или joaga, плебеев и рабов. Существование индейца было строго урегулировано этим делением на непереступаемые касты. Так, благородный может вступить в брак только с женщиной тоже благородной, титулуемой донной, хотя ему позволительно брать себе наложниц из низших каст; что касается раба, сына пленника, то он никогда не мог быть отпущен на волю. Палатки, которые гуайкуру носят с собой во время своих переночевок, расставляются по правилам местничества. По смерти благородного, ему воздают большие почести и кладут с ним в могилу лук, стрелы, палицу, копье и военные украшения, затем убивают подле покойника его любимого коня.
Бразильское население Матто-Гроссо, как и население штатов Гояс и Минас-Жераес, состоит главным образом из людей паолистского происхождения, к которым примешались постепенно ассимилированные метисы индейских племен. Что касается иммиграции в собственном смысле, то она остается пока совершенно ничтожной, но, без сомнения, возрастет с открытием для судоходства рек, которыми эта область сообщается с лаплатским лиманом. В Матто-Гроссо, который до недавнего времени представлял особый, почти замкнутый мир, старые португальские нравы сохранились лучше, чем в других провинциях: семьи имеют ещё свой гинекей: хозяин редко представляет свою жену и дочь посетителям, а эти последние воздерживаются из скромности упоминать о них в разговоре.
Бывшая столица, носящая теперь имя штата, называлась Villa-Bella во времена процветания горного промысла; первые обитатели, в 1737 году, основали в некотором расстоянии стан Порто-Алегре, и река, изливающаяся в Гуапоре, в трех с половиной километрах выше Матто-Гроссо, сохранила это название Алегре, или «Веселая»; город в собственном смысле существует только с 1752 года. Матто-Гроссо имел до 7.000 жителей, но прекращение разработки рудных месторождений разорило его; теперь это одно из самых бедных местечек Бразилии и одно из наименее выгодно расположенных: хотя занимаемое им местоположение, доминируемое на западе величественными горами Рикардо-Франко, имеет грандиозный вид, но его хижины и полуразвалившиеся здания окружены болотистыми землями, часто затопляемыми; болотные лихорадки и другие болезни производят опустошения в рядах жителей. Кастельно говорит о Матто-Гроссо, как о «зачумленном городе»; Севериано-да-Фонсека называет его «проклятым городом». Правительство, с своей стороны, увеличивает дурную репутацию этого города, сделав из него место ссылки для впавших в немилость чиновников. Матто-Гроссо, наверно, единственное в Бразилии городское поселение, где в 1878 году не было ни булочной, ни кофейной, ни мясной, ни табачной лавки, и население которого не заключало в себе ни одного португальца и только одного итальянца. Бедный городок, так сказать, заброшен в пустыне вдали от всякого деятельного центра, и не имеет никакой торговли. Если бы правительство не поддерживало Матто-Гроссо, как военный пост, гражданское население, без сомнения, покинуло бы его, отдав его во власть «больших лесов». Понятно, что в подобной стране проекты каналов для судоходного сообщения между Амазонкой и Ла-Платой откладываются до более благоприятного времени.
Приисковые поселения, основанные некогда в верхнем бассейне Тапахосу, исчезли. Теперь это не более, как taperas (заброшенные имения), указываемые либо разбросанными хижинами, либо лесными просеками, либо одичавшими фруктовыми деревьями; неизвестно даже местонахождение некоторых некогда славившихся приисков. Правительство ускорило дело обезлюднения края, воспретив вольным колонистам вход в округа, где были найдены алмазы. Ревниво сохраняя за собой монополию, оно хотело исключительно само руководить разведками и наблюдать за их производством, распространяя пустыню вокруг сокровищ, которыми не сумело воспользоваться. Теперь алмазные месторождения в Диамантино, в Буритизале и других деревнях, ещё существующих или опустевших, предоставлены во всеобщее пользование; немногочисленные искатели, вооруженные веревками и корзинами, ныряют ещё в глубокия воды рек, чтобы доставать со дна их песок и извлекать из него драгоценные камни. Надеются, что эксплоатация каучуковых лесов вернет этому краю его прежнее цветущее состояние.
Город Вилла-Мария также переменил свое имя: теперь это Сан-Луис-де-Касерес. Очень счастливо расположенный на левом берегу Парагвая, в том месте, где эта река уже приняла в себя притоки Сепотуба и Кабасаль, и невдалеке от которого она соединяется с Жауру, этот город занимает естественный центр пересечения дорог, а обширные пастбища, которыми он окружен, прокармливают неисчислимые количества скота; здешние сельские хозяева, fazendeiros, имеют заводы, charqueadas, для приготовления мяса. Залежи железной руды, из которых состоят горки и почва окрестностей, не разработываются; но, когда край заселится, они доставят местной промышленности неистощимый запас сырого материала. Один островок лагуны Убераба, через который проходит граница между Бразилией и Боливией, содержит такую большую пропорцию сернистого железа, что рабочие не могут там развести костер на каменистой почве: от действия жара камни разрываются с треском, разбрасывая во все стороны свои осколки.
Куйяба (Куяба), столица штата, стоит в цирке равнин, усеянном горками и окруженном амфитеатре холмов, открытым с западной стороны; его первые обыватели, индейцы куйяба, были прогнаны в начале восемнадцатаго столетия золотопромышленниками, которые разрывали почву, в то время очень богатую металлом в виде блесток и зерен; ещё и в наши дни городские дети забавляются после больших ливней, размывающих землю, отыскиванием золота в нанесенных дождевой водой песках. Этот горнопромышленный город, с обедневшими золотоносными песками, сменил, в качестве административного центра, Вилла-Белла-до-Матто-Гроссо в 1820 году, накануне бразильской независимости. Выбранный за его здоровый климат, он оправдал надежды своих новых основателей, и население избавлено здесь от эндемических лихорадок; в то время как Матто-Гроссо приходит в упадок, Куйяба растет и может быть причислен к третьестепенным бразильским городам. Однако, он не имеет ни торговли, ни промышленности; он не разработывает более своих золотых приисков и не обладает таким богатством в виде скота, как города южного Матто-Гроссо. Несколько многолюдных местечек сгруппировалось в соседстве Куйябы, на севере—Розарио, на юге—Санто-Антонио; на юго-западе, на боковом притоке, стоит, среди болот, маленький городок Поконе, а на юго-востоке, на реке Сан-Лоуренсо, военная колония защищает фермеров (fazendeiros) равнины от набегов индейцев.
Город Корумба, основанный в 1788 году под именем Альбукерке, которое принадлежит теперь посту, лежащему ниже устья рио-Миранды, построен на высоком известковом обрыве, господствующем над правым берегом Парагвая и его слиянием с бухтой или лагуной Касерес. В 1865 году это было незначительное местечко с полутора-тысячным населением, которое защищал маленький бразильский гарнизон. Парагвайские солдаты взяли приступом этот городок и держались в нём два года, не тревожимые императорскими войсками. Но тотчас же после войны бразильское правительство, оценив стратегическую важность этого пункта, решило сделать из него оплот своего могущества, не против республики Парагвай, теперь слишком ослабленной, но против склонной к захватам Аргентины. Город укреплен, и несколько батарей расположены на поворотах реки; кроме того, арсенал Ладарио, построенный ниже города, заключает в себе обширные склады, судостроительные верфи, сухие доки и всё оборудование, необходимое для навигации, но это военное заведение было задумано по такому обширному плану, что двадцать пять лет спустя после войны оно ещё не было окончено. Корумба есть в то же время главный порт Матто-Гроссо при его южном входе: самые большие суда могут подниматься до его набережной впродолжении половины года, и негоцианты, почти все иностранцы, ведут здесь крупную торговлю скотом, солью, известью; со временем они могут утилизировать также существующие в крае очень богатые залежи железной руды. В 1876 году, когда бразильский гарнизон очистил город Асунсион, чтобы идти обратно в Корумбу, парагвайские поставщики и служители эмигрировали массами, вместе с войском, и сразу удвоили население этого последнего города; кроме того, многие молодые парагваянки стараются воспользоваться всяким удобным случаем, чтобы попасть в Корумбу, так как шансов на замужество там гораздо больше, чем в самом Парагвае, где женский пол представляет значительный численный перевес над мужским. Европейские иммигранты также знают дорогу в Корумбу, и боливийцы из города Санта-Крус-де-ла-Сиерра отправляют туда некоторые товары через пустыни.
Реки Таквари и Миранда, впадающие в Парагвай, первая выше, вторая ниже Альбукерке, имеют каждая маленькия колонии, которым суждено сделаться когда-нибудь многолюдными городами. В округе Таквари административным центром служит Эркуланео, более известный под именем Кошин, от реки того же имени. На берегах Миранды, протекающей по менее пустынной области, основались два города, Ниоак, или Левержера, и Миранда. Этот последний существует с 1778 года. Ниоак и посты, расположенные на берегах Парагвая, ниже слияния, были заняты во время войны солдатами Лопеса. Коимбра, на высокой террасе правого берега главной реки, у выхода одной из самых удобных дорог, направляющихся к Боливии, была позицией, особенно энергично оспариваемой друг у друга воюющими сторонами. В 2-х километрах к северу, в скалах конгломерата, образующих уединенный массив Коимбра, открывается «Адский грот», с обширными подземными залами, соединяющимися узкими галлереями. От форта Олимпо,—Борбон при испанском режиме,—который обозначается ещё на всех картах, остались лишь развалины на склоне невысокого холма; после войны с Парагваем, там не держат более гарнизона. Два маленьких массива, которые ниже стоят друг против друга по обе стороны реки, на востоке—Паон-де-Ассукар, на западе—Фечо-дос-Моррос, или «Засов Гор», также пока ещё не укреплены, хотя коммиссия инженеров уже составила план укреплений, которые там должны быть воздвигнуты: нездоровый климат местности заставил отказаться на время от этого проекта. По указаниям карты, массив Фечо-дос-Моррос должен был бы принадлежать Боливии; но бразильские дипломаты, считая невозможным уступить другим столь важный стратегический пункт, решили, что эти холмы западного берега принадлежат Бразилии, так как река, выступая из берегов во время своих периодических наводнений, обращает их в остров и таким образом отодвигает их к востоку.
Города штата Матто-Гроссо, с приблизительной цифрой их населения:
Куйяба—18.000 жителей; Корумба и Ладарио—7.000; Сан-Луис-де-Касерес—4.500; Санто-Антонио—4.000; Розарио—3.000; Матто-Гроссо—1.400; Диамантино—1.000 жителей.