X. Материальное и социальное состояние бразильского населения

Хотя до сих пор невозможно было составить сколько-нибудь точную статистику бразильского населения, но из приблизительных рассчетов известно, что число жителей не переставало возрастать в очень быстрой пропорции. Около 1780 года бразильцев, в то время подданных Португалии, насчитывалось всего два миллиона, и с той эпохи, в столетие с небольшим, цифра эта по меньшей мере усемерилась, быть может, даже увосьмерилась. Численное удвоение нации совершалось, следовательно, в период двадцати восьми—тридцати лет. Если возрастание и далее будет продолжаться с той же быстротой,—а приток иммиграции, естественно, должен усиливать движение народонаселения,—то Бразилия будет заключать столько же граждан, как и Франция, гораздо ранее половины двадцатого столетия.

Население Бразилии, по результатам переписи или вычисления: в 1776 г.—1.900.000 жителей; в 1819 г. (по переписи)—3.617.000; в 1872 г. (по переписи)—9.930.000; в 1883 г.—12.600.000; в 1890 г. (по переписи 31-го декабря)—14.333.915 жителей.

Никакая попытка всенародной переписи не может вполне удасться в Бразилии. Большая часть населения остерегается всяких расспросов, и счетчики не имеют никакого средства заставить граждан вписать или позволить вписать имена свои и своих близких. Последняя переписная операция, которую предполагалось произвести в 1890 году, но которая была исполнена лишь двумя, годами позже, да и то не во всех штатах, заключала в себе длинный вопросный лист, где находились, между прочим, рубрики, относившиеся к «физическим недостаткам» и к имущественному положению; оттого знатные особы, даже сами законодатели, подали пример отказа от ответов. Везде числа, показанные счетчиками, были меньше действительных. В Бахии начальник статистического комитета считает, что данные оффициальной статистики более, чем на одну восьмую, разнятся от действительности. В иных местах целые приходы избегали переписи: в одном только штате Рио-де-Жанейро была пропущена целая треть жителей. В конце 1890 года предприняли новую перепись, но результаты её были, без сомнения, весьма ненадежны, так как администрация даже не огласила их; наконец, в 1892 году, на Фавилья Нунеса было возложено руководство третьей переписью, от которой, однако, шесть округов на-отрез отказались, несмотря на все его усилия. Тогда как по данным переписи число жителей оказалось немного выше 1.050.000, по рассчетам Нунеса действительное число их должно было составлять по крайней мере 1.400.000,—результат, считаемый другими статистиками тоже весьма сомнительным. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что весьма крупные ошибки допущены при производстве переписи даже в этих приморских штатах, где контроль был бы, однако, гораздо легче, чем во внутренних областях; каких же результатов ожидать в тех округах, где иные из служащих, которым поручена была переписная операция, не умели даже ни читать, ни писать? Во многих случаях, статистики, изучающие ту или другую провинцию, предпочитают определять население посредством исчисления, чем принимать на веру цифры, называемые оффициальными, но, очевидно, ошибочные.

Колонизованная жителями европейского и африканского происхождения, значительно превосходящими числом американских туземцев, Бразилия населена весьма неравномерно: иммигранты должны были группироваться на побережье, вокруг портов, образующих естественные центры притяжения; но в этом заселении прибрежного пояса замечается тот факт, что белые направлялись главным образом в области юга, климат которых соответствует климату их родины, а чернокожие, введенные в качестве невольников, были ввозимы в огромном большинстве в жаркия области, с африканской температурой. Что касается амазонского мира, бразильской страны, ближайшей к Европе по географическому положению, но наиболее отличающейся от неё по своей природе, то он остается, так сказать, вне круга колонизации. Километрическая плотность жителей сильно разнится в различных областях: тогда как в некоторых городских кварталах население тесно скучено, как в европейских городах, более половины территории не имеет даже одного жителя на десять квадратных километров. Взятая в целом, Бразилия ещё в 36 раз менее заселена, чем Франция, и в 109 раз менее, чем Бельгия.

Некоторые статистики пробуют ещё классифицировать обитателей Бразилии по расам и подрасам, разделяя их на белых, черных, красных и желтых, по цвету кожи. Так, в провинции Сан-Паоло, по данным переписи 1886 года оказалось на 1.000 паолистов 677 белых, 135 pardos, т.е. цветных людей, 104 pretos, т.е. чернокожих, 84 caboclos, т.е. потомков индейцев. Но если самая перепись не могла достигнуть даже некоторой приблизительности, то тем более нельзя определить точным образом долю происшедших скрещиваний: так, в Матто-Гроссо и других внутренних провинциях различают два сорта «белых»: одни, португальцы,—brancos verdadeiros, «настоящие белые»; другие, brancos da terra,—«туземные белые». Вне всякого сомнения тот факт, что белое, или считаемое таковым, население должно непрерывно возрастать, так как иммиграция постоянно вводит европейские элементы в бразильские семьи; многие из португальских и итальянских иммигрантов женятся на негритянках.

Долго можно было сомневаться, удастся ли европейским колонистам акклиматизоваться в Бразилии. Опыт решил этот вопрос очевидным образом в южных провинциях, от Сан-Паоло до Рио-Гранде-до-Суль, а также и на возвышенностях штата Минас-Жераес. Даже иммигранты, пришедшие из Северной Европы, лучше преуспевают материально в своем новом отечестве, чем в своей первоначальной родине. Здесь бывали примеры, что у женщин наступала вторая молодости и случалось, что годовая рождаемость в три, четыре, пять и даже шесть раз превосходила смертность. Напротив, массовое переселение европейских колонистов в тропические провинции сопровождается опасностями; однако, пропорция чистокровных белых, сохранившихся в ряде поколений в амазонских штатах, доказывает, что и там эта раса может акклиматизоваться. Приморские области от Мараньона до Бахии населены четырьмя миллионами людей, из которых более миллиона принадлежит к белой расе, без заметного смешения. Эти белые прибыли с Азорских островов, из Галисии, с берегов Миньо и Дуро. Баски, испанцы, провансальцы здесь одинаково акклиматизуются, и их отличительные качества, изящество, сила и ловкость, передаются и потомкам. Наиболее здоровые области,—это, повидимому, плоскогорья штатов Бахиа и Минас, кампосы штата Парана и возвышенные равнины в штате Рио-Гранде-до-Суль. Городок Санта-Анна-де-Контендас, в гористой и лесистой местности, доминирующей на востоке над рекой Сан-Франсиско, ниже впадения рио-Вельяс, славится во всей Бразилии своим прекрасным климатом и быстрым возрастанием семей. Без иммиграции, число семей быстро удесятерилось, затем увеличилось в сто раз в этом округе, с конца прошлого столетия. Там не редки патриархи, могущие соединить за своим столом сотни потомков: в некоторые годы насчитывали всего только двух умерших на сорок родившихся.

Как известно, европейцы, новоприбывшие в города бразильского побережья, всего более боятся желтой лихорадки, и не без основания. С конца семнадцатого века этот бич не посещал Бразилии до половины истекшего столетия, когда эта эпидемия несколько раз разражалась с страшной силой в прибрежных городах, особенно в Рио-Жанейро и в Сантосе. Но на некоторой высоте над уровнем моря желтая лихорадка не имеет более власти над организмом, и вновь прибывшие колонисты совершенно застрахованы от этой болезни, если они поселятся на высоте восьми или девяти сот метров, за щитом, образуемым горами серры-до-Мар. Точно также плоскогорья штатов Минас-Жераэс и Гойяс безопасны от посещений желтой лихорадки. Нужно прибавить, что одна медицинская школа в Рио-Жанейро, по её словам, открыла микроб этой страшной болезни, и уже лет десять практикует лечение её. Холеру, которая особенно набрасывается на негров, не останавливают, как желтую лихорадку, известные пределы высоты или климата: она находит свои жертвы на высоких плоскогорьях так же верно, как и в равнине, и, хотя, вообще говоря, она следует главным образом по людным дорогам и поражает жителей больших городов, но нет такого поселения, даже самого уединенного, которое избегло бы её опустошений. Посещения холеры, к счастью, не часты, и гигиенисты приобрели некоторое искусство в борьбе с нею: этот бич, несомненно, уносит в Бразилии гораздо менее жертв, чем чахотка и берибери. Во внутренних провинциях довольно распространен зоб; на побережье констатированы многочисленные случаи слоновой и других подобных болезней. Можно сказать вообще, что, кроме некоторых городов поморья, белые, даже переселившиеся из Европы, реже болеют и имеют более продолжительную среднюю жизнь, чем индейцы и чернокожие. Раны и ампутации заживают гораздо легче в этих климатах, чем в Западной Европе. По сравнению с госпиталями Парижа, пернамбукская больница, где, впрочем, большинство больных живут как под открытым небом, показалась бы медикам местом чудесных исцелений.

Размеры европейской иммиграции варьируют, смотря по годам; но с половины текущего столетия она сделалась настолько значительной, что чувствительно влияет на увеличение бразильского населения: в 1891 году, число иммигрантов, быть-может, равнялось естественному приросту, происходящему от избытка рождений над смертностью. До провозглашения независимости одни только португальцы имели право, да и то ограниченное всевозможными регламентами, переселяться в часть Нового Света, принадлежавшую их монарху. Иностранцы, поселявшиеся на постоянное жительство в Бразилии, все обязаны были случаю или особой милости данным им позволением пребывания в стране: это были потерпевшие крушение, моряки, пленные, главным же образом наемные солдаты, которых трудно было бы доставить обратно на родину, и которым давали участки земли. Однако, португальское правительство ввозило также и непосредственно «островитян», т.е. жителей Азорских островов, когда ему не хватало колонистов в самой Бразилии, чтобы занять округа, имеющие какое- либо стратегическое значение.

Колонизация в собственном смысле слова началась в 1820 году, когда король Иоанн VI водворил швейцарских крестьян-католиков в землях Нового Фрибурга (Nova Friburgo). Четыре года спустя основалась в провинции Рио-Гранде-до-Суль немецкая колония Сан-Леопольдо, которая сделалась ядром многих других общин того же рода, и которая до сих пор является в Бразилии самым важным центром иностранной колонизации. Частные колонии прибавлялись к тем, которые были основаны стараниями самого правительства, и многие крупные землевладельцы, которых запрещение торга неграми лишило возможности пополнять свою рабочую челядь, и которые предвидели близкую отмену невольничества, пришли к мысли о замене на своих плантациях чернокожих вольными рабочими. Но слишком часто они заботились лишь о том, чтобы заместить невольников другими невольниками, и многие из этих, так-называемых «свободных» колоний, особенно основанные на берегах болотистых рек, в знойных землях южной части штата Бахиа и в штате Эспирито-Санто, имели печальный конец: колонисты гибли сотнями и тысячами. Можно сказать вообще, что опыты колонизации имели успех прямо пропорционально степени свободы, предоставленной новоприбывшим поселенцам; колонии процветали там, где иностранец сделался бесспорным собственником отведенного ему надела; наоборот, они скоро прекращали свое существование там, где земледельцы не были сами хозяевами. Что касается португальцев, которые до 1870 года составляли почти две трети общего числа иммигрантов, то они переселялись по собственному почину, поодиночке или целыми семьями, и, без предубеждения в выборе труда, искали себе какой-нибудь работы, не обращаясь к правительству, крупным финансовым компаниям, или к каким-либо синдикатам плантаторов; оттого почти все они преуспевали: как надсмотрщики над невольниками, ремесленники, носильщики, барышники, крупные торговцы, они имели в совокупности бразильской деятельности пропорциональную долю гораздо большую, сравнительно с долей других колонистов, и многие из них возвращались в Terrinha, т.е. «земельку» в Европе, как они называли Португалию, чтобы строить пышные дворцы на месте отцовской лачуги.

Статистика иммиграции, ещё более неточная, чем общие переписи, отмечает, как иммигрантов, только пассажиров третьего класса, высаживающихся с кораблей, при чём даже и этот счет ведется не во всех портах; точно также не принимают во внимание обратного движения переселенцев. Опубликованные цифры имеют поэтому лишь весьма относительную цену, но они достаточно показывают быстрое возрастание иммиграции. В течение первых двадцати лет второй половины истекшего столетия насчитывали, в среднем, от 7.000 до 10.000 иммигрантов в год. Число это удвоилось в следующие десятилетия, затем оно упятерилось, а в последнее десятилетие даже удесятерилось; в 1891 году около 219.000 европейских колонистов ступили на берег в трех портах, Рио-Жанейро, Сантос, Дестерро; кроме того, города Виктория, Бахиа, Пернамбуко, Пара также получили свою долю рабочих. В этой массовой иммиграции первое место принадлежит итальянцам: в одном только 1892 году они прибыли в числе свыше 100.000, а во всей Бразилии их, по крайней мере, 600.000, не считая их потомства; колония, которую они составляют в этой стране, превосходит по численности колонии, основанные ими в Аргентине и в Соединенных Штатах (Итальянская колония в Бразилии к 1-му января 1893 года: 554.000 душ). Они вдвое, может-быть, даже втрое многочисленнее поселенцев немецких и германской расы, сгруппированных в штатах Рио-Гранде-до-Суль и Санта-Катарина; теперь насчитывают, средним числом, между высаживающимися на бразильский берег европейцами, десять итальянцев на одного немца. Испанцы, которые до недавнего времени не эмигрировали, прибывают ныне в большом числе; поляки, часто обозначаемые под именем немцев, потому что они по большей части уроженцы Познани, доставляют новый элемент, к которому присоединяются литвины и русские; наконец, и восточные люди, обыкновенно называемые «турками», но в действительности сирийцы-марониты, высаживаются в порте Рио-Жанейро.

Оффициальное число иммигрантов с 1804 по 1892 год: 1.327.021. Первый период, от 1808 до 1854 г.: 140.000, т.е. 3.000 в год. Второй период, от 1855 до 1885 г.: 498.115, т.е. 16.066 в год. Третий период, от 1886 до 1892 г.: 688.906, т.е. 98.415 в год.

*В 1893 г. прибыло иммигрантов: 84.143; в 1894 г.: 63.294; в 1895 г.: 164.371; в 1896 г.: 157.948; в 1897 г.: 112.495; в 1898 г.: 53.822 *:

Нужно, однако, сказать, что наибольшая часть этой иммиграции не добровольная, и если бы считать настоящими иммигрантами только людей, переселившихся по своей доброй воле и по собственному побуждению, без всякого заманивания со стороны заинтересованных агентов, то первое место по-прежнему принадлежало бы иберийскому элементу: испанцам, португальцам, галисиянам. С 1847 по 1875 год императорское правительство заключило 35 контрактов с иммиграционными компаниями, взявшими на себя обязательство ввести в страну, в сложности, около полмиллиона работников, и израсходовало на этот предмет свыше 140 миллионов франков, из которых более двух третей потрачены напрасно: из 148 колониальных групп, основанных за этот период времени, теперь существует только около пятидесяти; остальные рассеялись. С той поры дело иммиграции ведется более правильным и более надежным способом. Вербовка колонистов итальянских, русских и польских производится заботами центрального правительства, и, в меньшей мере, благодаря фондам, вотированным штатами Сан-Паоло и Минас, наиболее заинтересованными, в лице крупных землевладельцев, в том, чтобы доставать рабочия руки в изобилии.

Национальность 191.151 иммигрантов, высадившихся в Рио-Жанейро в 1891 году: Итальянцы—116.000; португальцы—30.071; испанцы—18.668; поляки и русские—11.598; немцы—4.317; австрийцы—2.883; скандинавы—1.847; англичане—1.933; французы—1.309; «турки»—863; бельгийцы—378; швейцарцы—198; прочие—439.

Распределение иммигрантов по штатам: Сан-Паоло—117.396; Рио-де-Жанейро, включая столицу—19.686; Рио-Гранде-до-Суль—17.642; Парана—10.782; Санта-Катарина—4.925; Эспирито-Санто—1.902; Пара—251; Амазонас—226; прочие штаты—360.

Переселенцев, прибывших в Сан-Паоло в 1891 году: 86.654; в том числе: ввезенных центральным правительством—83.237; ввезенных правительством штата Сан-Паоло—563; прибывших по своей воле—2.954.

Иммигранты, принимающие предложения вербовщиков, перевозятся бесплатно, или за уменьшенную плату, и, по прибытии в Рио-Жанейро или в Сантос, пользуются гостеприимством в каравансарае, где происходит «ярмарка» на землекопов и сельских рабочих. Европейские рабочие, приходящие из Аргентины, не причисляются к иммигрантам. За десятилетие с 1881 по 1891 год было принято в hospedaria в Сан-Паоло 330.393 иммигранта.

Площадь возделываемых земель составляет лишь весьма малую долю пространства Бразилии. В многих частях страны малейший распаханный клочек, встреченный на пути, привлекает внимание,—до такой степени глаз привык видеть по обе стороны тропинки бесконечные леса или необозримую степь. Было бы, впрочем, чрезвычайно трудно составить статистику культур, ибо бразильский земледелец—полу-номад. В почве нет недостатка, и как только земля покажется ему истощившейся, как только урожаи делаются беднее, он покидает свое поле, чтобы расчистить себе другое в лесу. В этой столь плодоносной стране теплота и влажность достаточны, чтобы одеть прекрасной растительностью почвы, по природе самые неблагодарные; самая скала, разлагаясь, покрывается растительной землей; камни, которые в странах Европы не имели бы иного наряда, кроме серого или желтоватого ковра из мхов, здесь скрыты под гирляндами ветвей девственных лесов. Здешний пахарь пренебрегает всеми землями, которые не кажутся ему превосходными, и, набрасываясь на великолепнейший лес гваякового (бакаутового), железного или палисандрового дерева, рубит его без сожаления и уничтожает огнем поваленные деревья, чтобы на месте их посеять свои бобы или кукурузу. Оскудение земли, вызывающее новые распашки, обнаруживается нашествием некоторых растений: таково, например, в провинции Сан-Паоло, растение polypodium incanum, называемое samambaia. В южной части штата Минас и в южных провинциях, «сальное растение», capim gordura или melado (tristegis glutinosa или panicum melinis), названное так от его липких листьев, повсюду следует за земледельцем и тотчас же овладевает подходами к его жилищу и полями, которые он оставляет под паром. Истощенные земли легко узнать издали по gorduraes или caninzaes, беловатым и волнующимся площадям захватившего почву злака. Иногда на месте уничтоженного леса тотчас же появляется новая лесная поросль; но этот новый лес по виду совершенно разнится от первоначальной сельвы, и всякий бразилец, привыкший к жизни среди природы, сразу отличит новый лес от старого. В новых лесах ветви менее переплетены лианами, но все промежутки между стволами загромождены колючим кустарником: менее красивые, менее торжественные, без величественных высокоствольных дерев, без куполов зелени, они имеют более веселый вид, благодаря удивительному разнообразию их ярких цветков и разноцветных плодов. Но эти capoeiras, или вторичные леса в конце концов делаются похожими на первоначальные большие леса и их блеск молодости исчезает с летами.

Земледелие, вне больших имений, утилизируемых для промышленных растений, ведется самым первобытным способом, перенятым от аборигенов, индейцев тупи; в нём скорее следует видеть хищническую эксплоатацию почвы, чем правильную промышленность. О характере сельского хозяйства в западной полосе можно судить по тому факту, что иной крестьянин с берегов Парананемы везет на рынок полсотни кочнов пальмовой капусты, истребив для этого полсотни дерев. Однако, каждый поселянин получает в изобилии, простой рутиной земледельческого труда, продукты, потребные для своего пропитания, маниок, черные бобы, рис, маис, бананы, пататы, иньямы. Фундаментальное блюдо бразильского стола, feijoada, мало отличающееся от обычного кушанья континентальных португальцев, заключает в себе три первые ингредиента, к которым обыкновенно прибавляют сушеное мясо, carne secca, ввозимое из Рио-Гранде-до-Суль или из лаплатских областей. Известно, со времен Гумбольдта, какое огромное количество питательного вещества производит даже небольшая банановая плантация: гектар, заключающий 320 пней, по 2 ветви на каждом, дает, в среднем, слишком 38 тонн бананов. Дичь, обильная ещё в первые годы этого столетия, и без которой невозможно было бы объяснить экспедиции мамелюков через весь континент, сильно уменьшилась.

После культуры жизненных припасов, натурально, самой важной и дающей материал для деятельнейшей внутренней торговли, главный продукт Бразилии составляет кофе. Первое кофейное дерево, вывезенное из Кайенны, было введено в Белен-де-Пара в 1727 году и оттуда распространилось в португальской колонии; но в первые сто лет культура эта не имела никакого экономического значения. Говорят, что в 1800 году всё производство не превышало 750 килограммов; оно получило действительную важность только со времени приобретения страной своей автономии; но тогда развитие его пошло так быстро и успешно, что, несмотря на финансовые кризисы и революции, несмотря на болезни растения, Бразилия опередила в этом отношении Яву и все другие производящие кофе страны, и доставляет теперь торговле количество этого продукта, покрывающее более половины мирового потребления. Кофейное дерево можно культивировать во всех провинциях, кроме некоторых слишком холодных плато,—земель, прозванных «Норвегией»,—и не защищенных местностей в штате Рио-Гранде-до-Суль. Однако, площадь крупной кофейной культуры ограничивается областями, имеющими центром город Рио-Жанейро, от Эспирито-Санто до Параны. Штат Рио-Жанейро был до недавнего времени главным производителем кофе, и до сих пор ещё сбор этого продукта вывозится на половину через рио-жанейрский порт; но в настоящее время самые обширные плантации, производящие кофе в наибольшем обилии и лучшего качества, находятся в штате Сан-Паоло: кофейное дерево создало нынешнее цветущее состояние этой провинции, привлекая к её деревням всё усиливающийся поток иммиграции. Когда невольничество было отменено, пророки несчастия провозгласили, что всё погибло, что Бразилии неминуемо грозит такое же разорение, какое постигло Сан-Доминго. Правда, многие плантации, особенно в штатах Рио-де-Жанейро и Минас, принадлежавшие обремененным долгами и почти всегда отсутствовавшим из своих имений помещикам, не могли преодолеть испытание, вызванное переменой режима, но плантаторы Сан-Паоло заблаговременно приготовились к надвигавшейся грозе введением вольных работников и не только не пострадали от реформ, но, напротив, богатство их ещё более возрасло. Когда невольничество, ещё существовавшее, было уже осуждено, один крупный плантатор, виконт де-Нова-Фрибурго, трагически воскликнул по адресу Явы и других иностранных колоний: «вам принадлежит будущее! всякая надежда сохранить наши культуры потеряна отныне!»

Бразильское кофейное дерево, как говорят, из всех пород этого дерева самое богатое кофеином, начинает приносить плоды не ранее четырехлетнего возраста; начиная с шести лет, оно дает, до шестнадцатого или двадцатого года, обильные урожаи, затем плодовитость его постепенно уменьшается до 35-ти или 40-ка-летнего возраста, после чего нужно обновлять насаждения. Обыкновенно это дерево не получает другого удобрения, кроме своих собственных листьев да травы, выпалываемой между рядами саженцов; однако, не боятся истощить землю, засевая промежуточные борозды кукурузой, бобами, пататами. Всего более опасны заморозки, особенно на низких почвах, ибо после подобного бедствия кофейные плантации перестают почти совершенно приносить плод в течение двух или трех лет. Обыкновенный пень дает всего только около трети килограмма вышелушенных бобов; в своей классической книге, ван-Дельден-Лерне считает 750 граммов на пень, тогда как хорошие деревья, растущие в плодородной почве и при заботливом уходе, могут давать вдесятеро большее количество, а на исключительно плодовитых пнях собирают даже до 15 килограммов. В Бразилии, в почти умеренном климате Рио-де-Жанейро и Сан-Паоло, нет надобности защищать кофейное дерево от солнечного зноя, как в Венецуэле и в других тропических странах, где ветви шоколадного дерева, эритрины и других «матерей» прикрывают молодое растение. Бразильское кофейное дерево, как и яванское, имеет свои паразитные болезни, которые, впрочем, до сих пор не причиняли серьезного вреда.

Значительные кофейные плантации, cafezales, дополняются обширным промышленным оборудованием для очистки, шелушения и сушки кофе. Недалеко от жилища, на отлогих землях, расположены сушильни, куда вагонетки ссыпают собранные плоды кофейного дерева, которые раскладывают на солнце тонкими слоями. Канавы, вода которых, регулируемая шлюзами, разветвляется по всему пространству сушильни, принимают эти плоды; от пребывания в воде оболочка плода загнивает, затем зерна, увлекаемые из резервуара в резервуар, вступают под вальцы мельницы, где трение освобождает их от мязги. После очистки и шлифовки, кофейные бобы поступают в барабан с круглыми ситами, где сортируются, смотря по форме, на «мокку», «мартинику», «лагвайру» и другие торговые «сорта», и падают, наконец, в открытые мешки, готовые для нагрузки в поезд, ожидающий у ворот завода. В больших плантациях, пространство, необходимое для прохода кофе через все стадии обработки, от вступления на terreiro до вывоза с плантации, обнимает площадь в несколько десятин, с мельницами, складочными амбарами, сараями для машин. Персонал, употребляемый для земледельческих и промышленных работ имения, состоит из сотен семей, живущих в деревнях, невзрачный вид которых напоминает худые дни невольничества. Обыкновенно без садиков, домики, впрочем, довольно чистенькие, выстроились в одну или в две линии, точно солдаты на смотру, так что эконом может одним взглядом обозревать всё поселение.

Статистика производства кофе, составляемая соперничающими экспортными домами, не отличается точностью, и некоторые частные данные её противоречивы. Однако, не подлежит сомнению, что общий сбор значительно увеличился в последние годы, несмотря на отмену невольничества.

Производство кофе в Бразилии в разные эпохи: в 1820 г.—5.085 тонн; в 1840 г.—68.000 тонн; в 1870 г.—132.500 тонн; в 1880 г.—330.000 тонн; в 1890 г.—490.000 тонн; в 1892 г.—444.000 тонн.

*Сбор кофе в округе Рио-Жанейро: в 1897—98 г.—10.774.000 мешков (по 60 килограм.); в 1898—99 г.—6.750.000 мешков; в 1899—1900 г.—7.250.000 мешк.*

Место Бразилии в ряду производящих кофе стран в 1890 году: Бразилия—490.000 тонн; Центр. Америка и Мексика—80.000 тонн; Ява и Суматра—60.000 тонн; Гаити и С.-Доминго—43.000 тонн; Куба и Пуэрто-Рико—35.000 тонн; Английск. Индия—30.000 тонн. Западн. Африка—20.000 тонн; прочия страны—100.000 тонн.

Возрастание сборов кофе происходит почти всецело в пользу крупных землевладельцев: мелкое сельское хозяйство имеет лишь весьма малую долю участия в этом производстве. В «красноземной» полосе штата Сан-Паоло есть имения в десять и двадцать тысяч гектаров, и иная важная железнодорожная станция была основана единственно для обслуживания одной плантации. Одна кофейная плантация, принадлежащая финансовой компании, располагающей капиталом в 8.500 конто,—приблизительно 10 миллионов франков,—заключает в себе, по оффициальным сведениям, около шести миллионов дерев и дает занятие 4.200 лицам, почти все итальянского происхождения, размещенным в 26 деревнях и поселках; в хорошие годы насаждения этой фазенды могут приносить до 1.000 тонн кофе. Конечно, кофейная промышленность в Бразилии, особенно в штате Сан-Паоло, где насчитывают свыше миллиарда посаженных кофейных дерев, есть чудо агрикультуры и справедливо вызывает удивление экономистов; но можно задать вопрос, не заключается ли опасности в этом принесении всех производств в жертву одной культуре, как бы она ни была доходна: население, быстро возрастающее, подверглось бы внезапному обеднению, если бы какое-нибудь экономическое явление или стихийное бедствие вдруг уничтожило источник этого изумительного богатства.

Было также время, когда Бразилия поставляла миру наибольшее количество сахара; но давно уже, лет полтораста тому назад, она утратила свое первенство в этой отрасли земледельческой промышленности в пользу Антильских островов, которые и сохранили его с тех пор; округ Сан-Висенте, где Мартин Аффонсо-де-Суза ввел сахарный тростник, привезенный с острова Мадеры, в первой половине шестнадцатого столетия, теперь производит лишь незначительные количества этого продукта. В настоящее время сахарная промышленность всего более развита в Пернамбуко, Бахии и соседних провинциях; округ Кампос, в штате Рио-Жанейро, занимается специально культурой сахарного тростника, и нигде нет заводов, лучше устроенных для производства кассонад и сахара. К сожалению, крупные бразильские плантаторы добились от правительства, чтобы оно покровительствовало их промышленности основанием «центральных заводов», с гарантией 7% интереса на вложенные в дело капиталы. Как и следовало ожидать, эти фабрики, субсидируемые, но вяло управляемые, как все казенные предприятия, дали наименее успешные результаты. Значительная часть сахарного тростника идет на приготовление cachaca, водки, которую найдешь в каждом бразильском доме, но которая не по вкусу иностранцам.

Производство сахара в Бразилии, в среднем выводе: 200.000 тонн, ценностью в 80.000.000 франков. Производство водки из сахарного тростника: 100.000 гектолитров, ценностью в 4.000.000 франков.

Хлопчатник также составляет одну из промышленных культур Бразилии, именно в Сеаре и других северных штатах; северо-американская междоусобная война дала сильный толчек этой культуре, которая с тех пор сократилась, но которая теперь снова возрастает, благодаря высоким почти запретительным ввозным пошлинам, которыми обложены иностранные бумажные материи. Бразильские табаки очень ценятся, особенно табаки штата Бахиа или fumos штата Гойяс; более пяти шестых экспорта, направляющагося главным образом в Германию и Францию, идет через порт Бахиа, в виде листьев, которые затем привозятся обратно, в форме сигар и папирос. Годовое производство табака можно считать приблизительно в 40 или 50 тысяч тонн, на сумму от 25 до 30 миллионов. Какаовое дерево успешно разводится в Амазонии и на южных берегах штата Бахиа, особенно в окрестностях Канавиейраса, благодаря иностранным колонистам, занимающимся этой культурой, которая дает, в сложности, около 6.000 тонн в год, т.е. десятую часть мирового производства какао. Опыты разведения чайного дерева вполне удались на плоскогорьях штатов Сан-Паоло и Минас-Жераес, и, однако, теперь его можно увидеть лишь в садах, так как это растение не могло выдерживать конкурренции с однородными продуктами Китая и Индии; то, что называют «бразильским чаем», есть не что иное, как матэ (ilex paragnayensis), происходящий из провинции Параны, которая вывозит его, средним числом, до 14.000 тонн в год, на сумму около 8 миллионов франков; главным покупателем этого чая является Бельгия. Апельсинное дерево, которого в Бразилии существует множество разновидностей, и при том превосходных, растет без всякого ухода, и апельсины отправляются «насыпью» в Ла-Плату; производством померанцевых вин занимается одна только провинция Санта-Катарина. Виноградарство и виноделие, повидимому, может рассчитывать на более счастливое будущее, особенно в штате Минас-Жераес, где американские лозы растут отлично (производство виноградного вина в этой провинции, в 1892 году, 9.450 гектолитров). Некоторые виноделы уже получили очень ценимые вина, которые они сравнивают с «токайским», с «шампанским», с «бордо». В Сан-Паоло, где эта промышленность прочно водворилась, почву вокруг лоз покрывают деревянным настилом, чтобы воспрепятствовать слишком быстрому излучению во время ночи. Первый сбор винограда делается не ранее, как на пятом году жизни растения; но как ни велики издержки, они с лихвой вознаграждаются высокой ценой продукта, за который платят вдесятеро дороже, чем сколько бы за него дали во Франции.

Другие культуры европейского происхождения, например, культура пшеницы, имеют для бразильских агрономов лишь интерес любопытства, за исключением штата Рио-Гранде-до-Суль; но даже и в этой провинции, «ржа» часто поражает пшеницу, посевы которой всё более и более сокращаются, уступая место скотоводству. Что касается риса, который абсолютно необходим бразильцам, так как он входит в их повседневное питание, и который так легко было бы возделывать во всех низменных местностях, то он почти всецело ввозится из английского Индо-Китая. Муравей, который до недавнего времени делал невозможной всякую культуру в некоторых округах, и которого прозвали «королем Бразилии», теперь уже не страшен: «формициды», введенные в муравейник, отравляют его обитателей, дым от взрыва бьет из всех щелей почвы. Чтобы избавиться от крыс, многие садоводы и сельские хозяева держат у себя на службе змею giboia, маленького удава, длиной от 3 до 4 метров, который спит весь день, а по ночам охотится. Очень привязанная к своему жилищу, жибойя уползает, чтобы отыскать его, когда её перенесут в другое место.

Страна больших лесов, Бразилия всё ещё имеет капитальную важность, как страна сбора лесных продуктов. По вывозу каучука, как и по экспорту кофе, она заняла первое место; как складочный пункт каучука,—называемого borracha бразильцами,—город Пара монополизировал отпускную торговлю этим продуктом. Производство каучука: в 1840 г.—400 тонн; в 1860 г.— 2.500 тонн; в 1891 г.—20.000 тонн.

С 1839 по 1891 год: 269.206 тонн, ценностью около 1.440.000.000 франков.

Тот же город Пара почти один отправляет за границу бразильские «орехи» или «каштаны», плоды великолепного вечнозеленого, достигающего 30 метров вышины дерева bertholletia, предназначенные главным образом для петербургского рынка. Амазония вывозит также бобы гуараны, почти необходимые жителям Матто-Гроссо, и продает в значительном количестве лекарственные растения, тогда как Сеара и соседние морские берега поставляют воск карнаубы, пальмы, которая, кроме вина, дает камедь, подобную саге, сердцевину, заменяющую пробковое дерево, съедобные плоды, листья, волокна которых служат для выделки тканей; воск, покрывающий листья в виде липкого порошка, и который извлекают при помощи огня, вывозится в Европу, где его употребляют, между прочим, для окраски бумаги, для приготовления свечей и лака. Волокна пальмы пиассава (atalea funifera), или «черного тростника», растущей в Амазонии, Бахии и Эспирито-Санто, покупаются Англией для фабрикации метел и щеток. Хинное дерево уже несколько лет тому назад введено в горах Терезополиса, но пока ещё не дает материала для экономически важного производства. Наконец, все приморские штаты изобилуют строевым, дорогим столярным и красильным лесом, утилизируемым в промышленности; одному из красильных дерев, echinata caesalpinia, Бразилия обязана своим именем (рао do Brazil—«жар-дерево»). Другое дерево, жакаранда, имеет такое красивое волокно, что его прозвали «святым деревом», palo Santo,—по-французски «palissandre» (палисандровое дерево).

По количеству скота, именно лошадей и рогатого скота, Бразилия стоит ниже Аргентинской республики, хотя имеет, на центральных плато и в южных кампосах, почти столь же обширные пастбищные пространства, как и аргентинские. Один из её штатов, Рио-Гранде-до-Суль, занимается скотоводством так же деятельно, как и лаплатские страны, и доставляет Рио-Жанейро и другим городам тропической области маленьких мулов, неутомимых на бегу и удивительно выносливых. Штаты Гойяс, Матто-Гроссо, Минас посылают на побережья свои boiadas, или гурты быков, идущих короткими этапами и пасущихся в кустах, по обе стороны привычной тропы. В центральных областях Бразилии эти животные принадлежат к двум разным породам, которые легко отличить, особенно по размерам рогов; у быков из Минас-Жераеса ширина между рогами достигает иногда двух метров. Джерсейская корова, индийский зебу и некоторые другие животные способствуют теперь облагорожению расы. На экваториальных берегах, штаты Сеара, Пиаухи также имеют табуны лошадей, стада коров и баранов, но часто теряли их почти целиком, по милости продолжительных засух. В штате Минас-Жераес сыроваренное производство получило широкое развитие: на всех столах находишь минасский сыр. Общее число рогатого скота в Бразилии, по приблизительному рассчету, простирается до 18 миллионов голов.

Традиции старой монархической Бразилии сохранились доныне в отношении порядка землевладения. Короли вначале разделили землю на большие лены или «капитанства», и, позднее, когда непосредственная собственность всей страны снова перешла к королевской власти, последняя раздавала имения по своему капризу, жалуя sesmarias или «участки», вообще очень обширные: нация имеет теперь в своем распоряжении очень мало свободных земель, тогда как небольшое число помещиков владеют громадными пространствами, которых они не знают даже границ. Некоторые поместья, даже в округах со скученным населением, занимают многие квадратные мили, и землевладельцы, которые не могут найти нужное число людей для обработки этих обширных территорий, постоянно жалуются на недостаток рабочих рук. Может-быть, дело пошло бы лучше, если бы эти плодоносные области, владеемые одним лицом, были распределены участками между matutos, т.е. мелкими земледельцами. После отмены невольничества, когда почти все негры бежали от своих господ, плантаторы обвиняли в лености этих вчерашних рабов; но последние, наскучив работать на помещика, удалились в лесные прогалины, где и живут с семьей и несколькими домашними животными, возделывая свое маленькое поле бананов, бобов и маниока, не забывая и цветов в саду. Впрочем, многие из освобожденных невольников вернулись потом на родимые плантации.

Что бы ни говорили, это чернокожие, сыны бывших невольников, доставляют наибольшую часть земледельческого труда в областях, куда ещё не пришли им на подмогу колонисты итальянские, немецкие и другие. Белые, не имеющие никакой доли во владении землей, те, которых в Луизиане и на Антильских островах назвали бы «маленькими белыми», предпочитали жить в качестве agregados, т.е. паразитами в имении помещика: иной крупный землевладелец имел их сотни в своей фазенде. При случае они могли оказывать кое- какие услуги; если у них имелась скотинка, они пускали её пастись вместе с господскими стадами, и сами черпали в полных житницах, когда у них не хватало хлеба насущного. Обходительные и доброжелательные нравы населения мирились с этим положением вещей, тем более, что agregados, избирая помещика в крестные отцы своих детей, «кумились» с ним,—узы, считающиеся почти священными: но совершившиеся политические и социальные перемены изменяют отношения между крупными землевладельцами и не обласканными фортуной жителями. Можно избавиться от большинства этих «маленьких белых» при помощи бесчисленных бюрократических должностей в штатах, комарках (округах) и муниципальных управлениях; но проблема земельной собственности остается, тем не менее, во всей своей силе для всех жителей деревень, чернокожих, маленьких белых или колонистов иностранного происхождения. Благодаря умеренности своих потребностей, африканцы могли довольствоваться клочками земли, полученной там и сям на границах помещичьих имений или в областях, принадлежащих государству; но иностранные работники требовательнее, и земельные участки, нарезанные им, либо в раздробленных крупных поместьях, либо в национальных владениях, удовлетворяют лишь незначительную часть требований; что касается системы pasceria, или «арендования исполу», то она не находит сочувствия у земледельцев, переселившихся из Старого Света, в надежде сделаться собственниками.

В этом великий вопрос для ближайшего будущего Бразилии: сельские работники требуют земли, они даже в некоторых местах берут и возделывают её насильно, владельцы же отказывают в ней или стараются забрать её обратно. Землевладельцы, желая восстановить под другой формой отмененное невольничество, побудили законодательное собрание вотировать закон, разрешающий введение китайских кулиев на их плантации, и на специальном съезде, собравшемся в Жуиз-де-Фора, приняли на себя обязательство давать средства для покрытия расходов по перевозке этих наемников, условливающихся служить известное число лет, от трех до пяти, за помещение, харчи и жалованье, величина которого не превышает 35 мильрейсов, т.е. около 45 франков, в месяц. Но эта иммиграция «небесных» людей, давно уже вотированная, ещё не осуществилась и едва-ли осуществится, по крайней мере в значительных размерах. Пекинское правительство не особенно охотно поддается желаниям бразильских плантаторов, и транспортные компании ещё не имеют возможности вести дело на широкую ногу, хотя спекулаторы являлись уже толпой предлагать свои услуги для осуществления этого предприятия. Китайцев редко можно встретить на улицах Рио-Жанейро, и ещё реже во внутренних сельских местностях. Ввоз нескольких азиатских колонистов на бразильские плантации не может устранить проявляющиеся затруднения, и борьба не преминет обостриться между крупными землевладельцами, и безземельными поселянами.

Земледелие заняло теперь первое место в бразильском производстве, но в прошлом столетии горная промышленность доставляла материал для гораздо более значительного экспорта. Сравниваемая с Мексикой и Перу, странами серебра, Бразилия была страной золота. В первом же веке оккупации португальцы открыли золотоносные места, именно в Таубатэ, между Рио-Жанейро и Сан-Паоло, и вскоре паолисты, продолжая свои поиски в северном и западном направлении, нашли rios de Ouro (золотые реки) почти во всех частях громадной территории, заключающейся между Андами и побережьем Бахии. Большинство этих месторождений ныне оставлены. Натурально, прииски, которыми владели португальские авантюристы в Перу, были покинуты прежде всего, вследствие зависти испанцев и преследований, которым вице-король подвергал иностранцев, обвиняемых в подготовлении завоевания страны. Говорят, что многие португальские золотопромышленники, чтобы избавиться от суда инквизиции, бежали, побросав свои сокровища на дно озер или рек, и засыпав входные галлереи своих подземелий. Прииски в Гойясе, доставлявшие в прошлом столетии весьма значительные количества золота, теперь разработываются лишь небольшим числом faiscadores, или золотопромывальщиков, не имеющих других инструментов, кроме кирки и кадушки. В штатах Парана, Рио-Гранде-до-Суль, Санта-Катарина, Мараньон, Пиаухи также находят золото, но там не существует правильной разработки его месторождений.

Почти всё количество вывозимого из Бразилии желтого металла происходит из Минас-Жераес, штата по преимуществу горнопромышленного. Промывка песков и гравия или cuscalhos, отделяемых от золотоносных пород, почти везде покрытых железистым конгломератом, canga, началась в конце семнадцатого столетия, и с 1698 года были початы горы Оуро-Прето («Черного золота»). Золотоискатели овладели туземцами и заставляли их под плетью копать землю и промывать пески. Располагая этой даровой рабочей силой, они совершали чужими руками гигантские работы с помощью самых примитивных орудий и способов. Почти везде разрыли почву на пространстве 450 километров длины и 220 километров ширины по обе стороны Станового хребта и в боковых долинах реки Вельяс. От массива Оуро-Бранко («Белого золота») до Сидаде-до-Серро, почти всё время идешь по кучам гравия, которые были пропущены, иные даже много раз, через промывальный сосуд золотоискателя. С дороги между Оуро-Прето и Сабара, приметен вал, тянущийся на несколько километров, который можно принять за стену, образовавшуюся вследствие сползания скал; на самом деле это открытая траншея, вырытая рудокопами до глубины 40 слишком метров. Над соседним с горами Оуро-Прето горнозаводским местечком Пассаген, холм изрезан в виде башен и стен, как будто произведенных извержениями лавы: это остатки работ, сделанных прежними искателями. В период процветания, потентаты Минас-Жераеса жили с такой безумной роскошью, какою во все времена отличались вдруг разбогатевшие выскочки. Владельцы приисков строили себе дворцы, где каждый день был пышно сервирован стол для друзей и проезжих. Когда генерал-капитан приезжал в гости к кому-нибудь из этих богатых золотопромышленников, ему обыкновенно подавали за обедом блюдо cangita, где зерна кукурузы были заменены зернами самородного золота. Для перенесения Святых даров из одной церкви в другую, употребляли экипаж, запряженный лошадьми с золотыми подковами; тяжущиеся подкрепляли свои челобитные подношением судьям бананов, начиненных золотом.

Общее количество чистого металла, извлеченного из бразильских рудников со времени первых открытий паолистов, определяют различно. По исчислению Gorseix’а одна только провинция Минас-Жераес доставила торговле с 1700 до 1888 года около 660.000 килограммов золота, соответствующих ценности приблизительно 1.850.000.000 франков. Общее производство золота во всей Бразилии, кажется, было не менее 3-х миллиардов. Теперешняя годовая добыча этого металла оценивается в 4—8 миллионов. Большинство компаний, эксплоатирующих бразильские золотые прииски, образовались в Англии, и операции их ограничиваются областью штата Минас, лежащей к северу от горного узла Келуз и продолжающейся по обе стороны Станового хребта, между Оуро-Прето и Сабара. Компании эти не разработывают более аллювия рек, но делают раскопки в самой скале, прослеживая и выработывая содержащие колчедан жилы до больших расстояний и на несколько сот метров в глубину. Вынутая руда по железной дороге или по наклонной плоскости подвозится к толчее, где вода рек и каналов позволяет промывку и растирание в порошок размельченного камня. Уменьшение добычи и возрастающая дороговизна рабочих рук постепенно замедлили ход работ; тем не менее, промышленность эта всё ещё хорошо вознаграждает вложенные в дело иностранные капиталы.

Поиски алмазов подали повод ко многим разочарованиям, так как открытие алмазных копей в Южной Африке сразу подорвало бразильский промысел. Первые исследователи области Минас искали только «зеленых камней», и открывшие алмаз, прозрачные камешки которого служили игрушками индейским детям, не знали цены этих кристаллов. Один чиновник, живший ранее в Гоа, первый заметил, что марки, употребляемые для означения ставок в игре, были алмазы, такие же великолепные, как алмазы Индии, и поехал в Португалию объявить о своем открытии, набрав предварительно коллекцию этих пренебрегаемых камешков. В 1733 году, лиссабонское правительство было оффициально извещено об открытии, сделанном в его заморских владениях, и верное своему принципу видеть в Бразилии лишь свою vacca de leite, «дойную корову», объявило себя единственным обладателем алмазоносных земель, и велело очертить вокруг Диамантины окружность в 42 мили, указывающую пределы запретной территории; даже рыть фундаменты для нового дома дозволялось не иначе, как под условием, чтобы при этой работе присутствовали судебный пристав и три чиновника. Только некоторые привилегированные получили право эксплоатации содержащих алмазы ручьев за уплату подати, соразмерной числу занимаемых рабочих. Затем алмазные месторождения были сданы откупщикам, и, наконец, король португальский велел разработывать эти копи за его собственный счет. При нынешнем режиме, искание алмазов сделалось свободным. Название catas, встречающееся во многих местах на картах Бразилии, означает «копани» и относится к бывшим золотым или алмазным приискам.

Garimpeiros, или искатели алмазов, открыли этот драгоценный камень не только в провинции Минас, но также в Матто-Гроссо, и, после того именно в 1845 году, в округе Шапада-Диамантина, в западной полосе провинции Бахиа. Разработка ведется по большей части без определенной методы: они отводят течение ручьев и ручейков, почти пересыхающих в сухое время года, затем пропускают хрящ сквозь сито, пока продолжается благоприятный сезон; с наступлением дождей мастерские искателей исчезают. Алмазы встречаются рядом с другими камешками в древних конгломератах палеозойского происхождения, а также в более новых породах, образовавшихся из размельченных фрагментов первичных пластов; но их нигде не видели в плутонических формациях. Между знаменитыми камнями, собранными в Бразилии, указывают брильянт из Абаэте, весивший 144 карата, и «Южную Звезду», которую нашла одна негритянка в 1853 году: до шлифовки этот последний брильянт весил слишком 254 карата. Общее количество алмазов, доставленных Бразилией мировой торговле, определяют в 12 миллионов каратов, т.е. почти в 2 с половинной тонны, представляющих полмиллиарда франков. Промысел этот быстро уменьшается с тех пор, как конкурренция Южной Африки понизила цены. В 1867 году добыча алмазов составляла ещё 37 килограммов, ценностью в 7 миллионов франков; в 1880 году около 15 килограммов, а теперь её оценивают в 7 или 8 килограммов, представляющих 1 миллион франков. Африканские алмазы менее красивы, но итог их продажи уже далеко превосходит совокупность торговли бразильскими алмазами за полтора столетия. Алмазоносная формация Бразилии дополняется большим числом других драгоценных кристаллов, гранатов, топазов, корундов, берилов, аметистов; но настоящих изумрудов там не существует: «зеленые камни», которые принимали за изумруды, были, вероятно, турмалины.

Другие рудные месторождения, кроме золотых приисков, почти не эксплоатируются, несмотря на их богатство, и в большинстве штатов ограничиваются лишь указанием на них, не отдавая даже себе отчета о содержании в них металла. Штат Рио-Гранде-до-Суль обладает единственными в стране утилизируемыми медными рудниками. Штат Минас-Жераес доставляет также свинец, а его две железные горы, Итабира-до-Кампо и Итабира-до-Манто-Дентро, дают чугуноплавильным заводам, так же как и гора Ипанема в штате Сан-Паоло, некоторое количество руды, извлекаемой из неистощимых масс. Метеориты, найденные на острове Сан-Франсиско, в 3-х километрах от города, целиком прошли через огонь кузнечного горна. Залежи каменного угля, открытые в штатах Санта-Катарина и Рио-Гранде-до-Суль, питают слабо развитую местную промышленность. Минас-Жераес обладает, близ города Марианна в Сан-Каэтано, месторождениями превосходного каолина. В Сан-Паоло разработывают также пласты лигнита и уже почали кое-где слои торфа, заполнившего бывшие озера. Что касается соли, которую страна могла бы добывать в громадных количествах из своих залежей, своих рек с соленой водой и своих прибрежных болот, то она ввозится ещё из Европы, грузимая, в виде баласта, английскими судами.

Почти все роды мануфактурной промышленности представлены в Бразилии; сырой материал: металлы, лес, камеди, красильные соки, растительные волокна, кожи,—существует в изобилии, разработываемый специалистами, инженерами, винокурами, мастерами, ежегодно иммигрирующими в большом числе. С своей стороны, правительство обложило весьма высокими пошлинами большую часть произведений иностранной промышленности. Совершенно естественно, что стараются получать у себя дома предметы, которые прежде обыкновенно ввозились из-за границы; но тут есть очевидная потеря в общей совокупности человеческого труда, ибо издержки производства в Бразилии гораздо выше, чем в промышленных государствах Европы, и разница должна быть компенсирована очень обременительными «покровительственными» пошлинами. Прядильные и ткацкие фабрики занимают первое место между промышленными заведениями, которые вызвала к жизни необходимость заменять туземными произведениями иностранные товары, слишком вздорожавшие, благодаря покровительственной системе. Каждый из больших бразильских городов имеет несколько мануфактур, и они возникают даже в самых отдаленных внутренних округах. Отмена или даже только сбавка таможенных пошлин повела бы к закрытию половины этих фабричных заведений.

Но кроме этих предприятий, обязанных своим происхождением протекционизму, в Бразилии существуют многочисленные промышленные заведения, необходимые для содержания городов: кирпичные и цементные заводы, мебельные и экипажные мастерские, пивоваренные и винокуренные заводы, судостроительные верфи. Ей нужны также все орудия для ведения её главных культур, кофейного дерева и сахарного тростника; наконец, громадность территории требует всё возрастающего числа паровозов, вагонов, пароходов. Сеть путей сообщения расширяется, и соответственно тому повсюду увеличивается национальная деятельность. О состоянии этой деятельности во времена колониального режима можно судить по следующему факту, передаваемому Огюстом-де-Сент-Илером: на главной дороге из Рио-Жанейро в Минас, замененной теперь Центральной рельсовой линией, которая перевозит семь миллионов пассажиров в год, ни один путешественник не перешел границу этих провинций с 19 февраля по 28 мая 1819 года. Путешествие погонщиков мулов из Оуро-Прето в Рио-Жанейро, ходивших почти всегда группами из семи человек и семи животных, продолжалось, в среднем, целый месяц. Когда одна английская компания предложила постройку дороги, ей ответили, как это сделали бы теперь на Мадагаскаре, что дороги могут облегчить завоевание страны какой-нибудь иностранной державой.

Со времени окончания колониального режима бразильская торговля, несомненно, удесятерилась, ибо, как не стеснительны таможенные тарифы, но, по крайней мере, обмен с заграницей не воспрещен совершенно, как это было до 1808 года. Долгое время одна финансовая компания владела монополией торговли с Бразилией и располагала военным флотом с экипажем из пехотинцев и артиллеристов. Но богатства страны, золото, алмазы, колониальные продукты, красильное дерево, заставляли, тем не менее, иностранцев прибегать к посредничеству лиссабонских негоциантов, и говорят, что в начале истекшего столетия обороты этой торговли, монополизированной Португалией, простирались до 150 миллионов франков. В половине этого столетия они достигали 500 миллионов. К 1880 году совокупность торгового обмена уже перешагнула за миллиард, и с тех пор возрастание всё продолжалось, несмотря на революции и гражданскую войну и несмотря на бешеные спекуляции, биржевую игру и злоупотребления всякого рода; бывали случаи, что общества с номинальным капиталом, возникавшие сряду одно за другим, предъявляли в течение каких-нибудь двух недель спрос на один или даже на два миллиарда. В 1891 году, различные акционерные предприятия представляли, в сложности, складочный капитал, в одиннадцать раз превосходивший всё народное богатство Бразилии.

Ввоз главным образом состоит из мануфактурных изделий, но он заключает также предметы, которые страна могла бы очень легко производить у себя дома, как-то: кирпич, плиту, черепицу, муку, мясо, в особенности же рис из Бирмании и carne secca или xarque (сушеное мясо) из ла-платских государств; нет такой мелочной лавочки в самом бедном, захолустном городишке, в котором не нашлось бы английского печенья, сардинок из Нанта и бутылок пэль-эля. Вывоз, в среднем, более значительный, чем ввоз, состоит на четыре пятых или даже более, из кофе, бразильского продукта, господствующего на мировых рынках. Кроме кофе, страна вывозит каучук на сумму около 125 миллионов франков (экспорт каучука из Пара в 1897 году: 149.691.325 мильрейсов), сахар, хлопок, табак и, в количестве значительно меньшем, какао, бразильские «орехи», или «каштаны», плоды дерева бертоллетия, от 4.000 до 20.000 тон матэ, или парагвайскаго чая, смотря по годам, наконец, золото и алмазы.

Внешняя торговля Бразилии в 1890 году:

Ввоз: 260.100.000 мильрейсов, т.е. 572.220.000 франк, (считая 1 мильрейс=2 фр. 60 сант.); вывоз 317.822.000 мильрейсов, т.е. 600.208.400 фр.

Вывоз кофе: 400.000 тонн, что составит, при средней цене бразильского кофе в 1892 году: 100 франков за мешок, т.e. 1 фр. 66 сант, за килограмм, сумму в 664.000.000 франков. *Обороты заграничной торговли в 1897 году: вывоз—831.806.918, ввоз— 671.603.280 мильрейсов*.

Благодаря специальным тарифам, Северная Америка занимает первое место по торговле с Бразилией. Большая часть сбора кофе направляется всегда в Соединенные Штаты. В 1892 году туда было вывезено из Рио-Жанейро более 2.400.000 мешков, а все остальные страны получили из того же порта менее миллиона мешков бразильского кофе. Сантос, напротив, посылает свой кофе главным образом в европейские порты, в Бремен, Гавр, Антверпен, Триест; Нью-Йорк получает лишь четвертую часть сбора штата Сан-Пауло.

Подвоз кофе в сезон 1892—93 года: в Рио-Жанейро, Сантос и Викторию—5.422.000 мешк. или 312.300 тонн. Вывезено в северо-американские порты—2.382.000 мешка или 142.920 тонн, вывезено в европейские порты—2.452.000 мешк. или 148.120 тонн. Осталось невывезенным—416.006 мешк. или 25.240 тонн.

Великобритания, которая, благодаря своему коммерческому флоту, сделалась главным посредником бразильской торговли, следует за Соединенными Штатами по размерам непосредственного обмена. Франция занимает третье место, затем идет Германия, которой немецкия колонии в штатах Рио-Гранде-до-Суль и Санта-Катарина обеспечивают дальнейшее развитие торговых сношений. Торговля с Италией также из года в год увеличивается, с тех пор, как иммиграция сблизила Геную и Неаполь с бразильскими портами. Метрополия, которая прежде держала в своих руках монополию торгового обмена с Бразилией, отодвинута теперь на пятое место, несмотря на родство обитателей и общность языка; но большинство негоциантов принадлежат к лузитанским иммигрантам: в самом Рио-Жанейро насчитывают между промышленниками и торговцами вчетверо больше португальцев, чем бразильцев. Бывшая колония всё ещё является лучшим покупателем Португалии по части вин; так, в 1892 году ввоз португальских вин в Бразилию составлял 280.627 гектолитров, на сумму 10.145.000 франков. В то время, как внешняя торговля быстро возрастала, движение каботажа между бразильскими портами уменьшалось, вследствие развития пароходного сообщения, которое, направляясь из Европы ко всем пунктам побережья, сделало бесполезными большие товарные склады, сосредоточивавшиеся некогда в Рио-Жанейро.

В Бразилии, как и в Соединенных Штатах, нужды торговли заставили жителей строить железные пути прежде, чем они успели заменить свои тропинки хорошими проезжими дорогами. Дорога из Рио-Жанейро в Петрополис и продолжение этой прекрасной горной дороги другою, которая спускается к Энтрериосу, в долине Параиба, чтобы затем снова подняться к Жуис-де-Фора,—таковы были, вместе с несколькими другими дорогами в соседстве городов, главные пути сообщения, когда страна предприняла постройку паровых рельсовых линий. Так называемые, «большие дороги», соединяющие Рио-Жанейро со штатами Минас-Жераес, Гойяс, Матто-Гроссо,—не что иное, как широкия ленты каменистого или земляного грунта, извивающиеся в лощинах и по холмам, изрытые глубокими выбоинами в сырых низинах и разделяющиеся на боковые тропинки в крутых местах. По этим пыльным, грязным или каменистым дорогам шесть, восемь или десять пар волов медленно тащат повозки со скрипучими колесами; для значительных транспортов сельскохозяйственных продуктов или минералов, fazendeiros составляют огромные обозы, растягивающиеся на несколько сот метров или даже на целый километр. Такими же группами совершают путешествия и вьючные мулы по дурным тропинкам в болотах и горах; старая лошадь madrinha, без ноши, но с колокольчиком и бубенчиками на шее, часто украшенная, кроме того, перьями и разноцветными лоскутами, шествует во главе каравана.

Когда Бразилия открыла для движения свою первую железную дорогу, в 1856 году, испанская Америка имела их уже несколько. Начальная линия, предназначенная соединить город Петрополис со столицей, останавливалась ещё тогда у подножия береговых гор. То же было и с железной дорогой, которую открыли два года спустя, в направлении к верхней Параибе. Выходя из Рио-Жанейро, рельсы направлялись к северо-западу, через болотистую и лесистую равнину, до станции Белен, лежащей у основания Приморской цепи (серра-до-Мар). Этого было мало, и с самого начала строители очутились лицом к лицу с весьма серьезным препятствием. Они восторжествовали над ним, поднявшись посредством крутых всходов и шестнадцати туннелей на цепь гор, отделявшую их от долины Параиба: с этого времени они обладали начальным стволом, из которого могут выделяться другие магистральные линии, сообщающиеся со столицей. После того бразильские инженеры построили железные пути, которые по грандиозности сооружений могут сравниться с железными путями Европы. Они уже перешли береговой вал серры-до-Мар в пяти пунктах, три из которых находятся в соседстве Рио-Жанейро, и готовятся подняться к другим перевалам. Они также перешли главные цепи, серру Мантикейра, серру Эспиньясо, и теперь, когда преодолены эти большие препятствия, им остается только прокладывать путь дальше, по отлогим скатам плоскогорий. Самая значительная высота, до которой поднимаются рельсы, находится на ветви Оуро-Прето, которая проходит траншеей в 1.362 метра длины, почти на высоте соседних пиков, на 100 метров выше Моданского туннеля; но некоторые подъемы пути ещё более замечательны своими инженерными работами: таков подъем Жуан-Айрес (1.115 метров), который идет многочисленными полукруглыми извилинами по бокам поросших травой холмов. Паровозы ещё не проникли в область больших рек; однако, они имеют уже несколько грандиозных виадуков, именно: виадук, пересекающий реку Парагуасу, между Кашоэйра и Сан-Феликс, мост через Рио-Гранде на Уберабской железной дороге и путевод, длиною более километра, по которому перевозится каменный уголь из Тубарана.

Бразилия имеет ещё только две железнодорожные сети в собственном смысле слова, из которых для одной исходным пунктом служит Рио-Жанейро, а для другой—Сантос; впрочем, эти две системы соединены линией в 596 километров, поднимающейся в долину Параиба и затем спускающейся к Сан-Паоло. Сеть Рио-Жанейро далеко проникает в штат Минас-Жераес и с каждым годом продолжается на одну или две станции в долине Рио-дас-Вельяс, где начинается судоходство по притокам реки Сан-Франсиско. Развитие путей сообщения идет ещё более быстрыми шагами в штате Сан-Паоло, где дороги, пересекая область кофейных плантаций, достигли уже судоходного течения рек Рио-Гранде, Пардо, Можигуасу, Тиетэ, Пирасикаба. В других местностях проложены ещё только отдельные линии или дороги, сходящиеся веерообразно, каковы дороги в Ресифе и на берегах залива Бахиа. Большой магистральный путь, который соединил бы все эти отдельные линии, в направлении с севера на юг, представляет предприятие, осуществление которого ещё не по силам бразильским финансам. Проекты, которые нужно было бы привести в исполнение как можно скорее, чтобы дать стране более прочное политическое положение,—это проекты тех путей, которые должны связать Рио-Жанейро и Минас-Жераес с покатостью Матто-Гроссо и штат Сан-Паоло с южной оконечностью республики. В настоящее время штат Рио-Гранде-до-Суль, в отношении своих путей сообщения, находится в экономической зависимости от ла-платских государств. Для своих сношений с Европой Бразилия должна была бы также провести береговой путь из Кампоса в Ресифе, первый порт прибытия для трансатлантических пароходов.

Бразильские железные дороги строились не по однообразному плану, и на некоторых линиях, между прочим, на Центральной, которая служит торговой осью штата Минас-Жераес, ширококолейный путь сменяется узкоколейным; на большей части новых дорог ширина колеи не превышает одного метра. Правительство владеет лишь небольшим числом дорог. Большинство линий принадлежит частным компаниям, национальным или иностранным, из которых некоторые не требовали ни пособий, ни земель, ни гарантии процента; но главные железнодорожные общества выхлопотали себе, кроме концессий, полосы земли по бокам пути, и получили от правительства гарантии дохода или субсидии, достаточные для того, чтобы предприятие не представляло никакого риска; мало того,—они выговорили ещё условие, чтобы никакое другое общество не имело права строить линии параллельные или примыкающие в определенном поясе. Так постепенно создаются монополии, как, например, монополия железной дороги Сантос-Жундиахи, которая, не будучи в состоянии сама удовлетворять потребности грузового движения той области, присвоивает себе право запрещать производителям отправку их продуктов по другим путям. В отдаленных округах существуют железнодорожные предприятия, старающиеся о том, чтобы о них позабыли: один поезд в неделю между двумя пустынными станциями—этого достаточно, чтобы в конце года владельцы дороги получили свой дивиденд, исправно уплачиваемый из государственной казны.

Железные дороги в Бразилии к 1 января 1892 года, по Альфредо Лисбоа: дороги, принадлежащие государству—2.556 километр.; компаниям, пользующимся гарантией прибыли—2.840; компаниям без гарантии прибыли—5.237; общая длина железнодорожных линий—10.633 килом.

*В начале 1898 г. железных дорог в эксплоатации: 14.038 километров (в том числе казенных—2.947 килом.); в постройке: 8.034 килом.*

Взятые в совокупности, железные дороги Бразилии, длиною несколько уступающие аргентинской сети, имеют, сравнительно с этой последней, менее важное значение, вследствие недостатка географического единства. Однако, они уже составляют первичный элемент национального богатства, и год от году изменяют положение страны, изменяя направление путей, которыми следует торговое движение. В Бразилии, как и в других странах мира, унивеллированных дорогами, первоначальные покатости теряют свое значение. Уже дорога к верхним притокам Амазонки не пользуется более речным течением; точно также, город Рио-Жанейро, не имеющий речной покатости, ограниченный со всех сторон крутыми горами, сделался выходом для долины Параиба, для верхних рек бассейна Параны и даже для областей, по которым протекает верхний Сан-Франсиско. Более того—наступит день, когда Парагвай, Матто-Гроссо, даже часть Чили и Северная Аргентина также найдут для себя в этом направлении кратчайший путь в Европу.

Бразильские железные дороги в 1893 году: линии, открытые для движения—11.000 килом.; сеть, окончательно концессионированная к 1 янв. 1893 года—29.119; стоимость постройки дорог, открытых для движения—1.525.000.000 фр.

Ещё лишенная железных дорог, кроме как вокруг города Пара, амазонская область обязана единственно пароходам тем, что имеет сношения с остальным миром. Одна английская компания, субсидируемая бразильским правительством, правильно обслуживает все пристани Амазонки между городом Белен и городом Икитос, в Перу; пароходы, рейсы которых связаны с главной линией, поднимаются по рекам области каучуковых лесов, Жутахи, Журуа, Пурус и по его притоку Акири; они посещают также пристани четырех больших притоков, Рио-Негро, Мадейры, Тапахоса, Хингу, и проникают в Токантин до порогов. В остальной Бразилии речное судоходство имеет сравнительно меньшую важность: в северных штатах, где летние жары часто иссушают воды, нет рек с постоянной глубиной, а восточные штаты представляют в нижней части своих рек, ограничиваемой к верховью каскадами, лишь судоходное пространство незначительной длины; самый большой поток, рио-Сан- Франсиско, не имеет обходного канала вдоль порогов между верховым и низовым плесами. Что касается бразильских рек бассейна Параны, то они, так сказать, разрезаны на многочисленные отрывки, и навигация должна разделяться на маленькия линии, соединенные между собою сухопутными дорогами.

Морские берега, прежде обслуживаемые исключительно парусным судоходством, окаймлены теперь по всей окружности линиями пароходов, которые скоро заменят парусные суда побережья, за исключением рыбачьих лодок и jangadas, завещанных индейцами тупи сынам африканцев. Насчитывают около пятидесяти маленьких гаваней, где пристают пароходы регулярного каботажа, тогда как дюжина главных портов, Пара, Сан-Луис-де-Мараньон, Форталеза, Парнамбуко, Масейо, Бахиа, Виктория, Рио-Жанейро, Сантос, Паранагуа, Дестерро, Рио-Гранде-до-Суль, принимают пакетботы и большие пароходы, принадлежащие семнадцати иностранным компаниям, английским в большинстве, которые ведут непосредственную торговлю с Бразилией. По новому закону, каботаж разрешается только судам под бразильским флагом и с экипажем, состоящим в большинстве из туземцев. Но так как моряки сравнительно редки между природными бразильцами, то этот закон не мог бы быть применяем, если бы натурализация не доставляла постоянно стране матросов, в которых она нуждается.

Движение судоходства в бразильских портах 1890 г.: 13.900 судов, вместимостью в 6 миллионов тонн.

Коммерческий флот Бразилии в 1898 году: 344 парусных судов, вместимостью—88.000 тонн; 229 паровых—94.262 тонны.

В обыкновенное время десять пакетботов в неделю бросают якорь в больших бразильских портах. Одиннадцать дней—такова средняя продолжительность путешествия из Европы в Бразилию, именно из Лиссабона в Пернамбуко; между ближайшими берегами двух континентов от Африки до Америки, очень быстроходные суда, каковы, например, трансатлантические пароходы Нью-Йорка, могли бы совершить переезд в два с половиной дня. Телеграфные сообщения производятся прямо из Пернамбуко в Европу и Соединенные Штаты по подводным проводам; кабель длиною в 6.000 километров проложен вдоль всего бразильского берега, от устья Амазонки до устья Ла-Платы.

Длина телеграфных линий в Бразилии в 1895 году: 16.320 килом. Число станций: 289. Число депеш, отправленных в 1895 году: 1.300.000.

Число писем, пересланных в Бразилии в 1893 году: 43.100.000 т.е. 2,4 письма на одного жителя.

Народное образование не могло делать быстрых успехов в стране, труженики которой были в огромном большинстве невольниками ещё в нынешнем поколении. Однако, уже во время колониального режима миссионерами-иезуитами было основано несколько школ и коллегий, а во второй половине восемнадцатого столетия маркиз Помбаль открывал «королевския» заведения народного просвещения; тем не менее, масса населения оставалась невежественной. В 1834 году, семь лет спустя после опубликования первого закона относительно народного образования, во всей провинция Рио-Жанейро было только тридцать школ, с 1.369 учащимися обоего пола. С тех пор цифры эти, к счастию, изменились; однако, отсутствие школьной статистики в большинстве штатов свидетельствует о малом усердии к распространению народного образования, а те данные, которые публикуют местные собрания в самых передовых провинциях, доказывают, что большая часть молодежи остается ещё вне школ. Во время переписи 1872 года процент умеющих читать был 23 мужчины и 13 женщин на 100; кроме того считали одного грамотного негра на 1.000. Двадцать лет спустя, по приблизительной оценке, более трех четвертей населения, мужчин и женщин, белых, цветных и чернокожих, были ещё незнакомы с первыми начатками науки.

Предполагаемое число школ в Бразилии в 1893 году: 8.000.

В 1889 году, по оффициальным данным, было 7.500 начальных, общественных и частных школ, с 300.000 учащихся.

В 1886 г. было 63 средних учебных заведения, с 9.482 учащихся.

Оставляя в стороне детей раннего возраста, константировали, что число бразильцев, умеющих читать, не достигает ещё половины числа жителей. Но многие молодые люди отсутствие школьного обучения вознаградили самообразованием. Нет, может-быть, города, где бы не встречались люди, изучившие без помощи учителей, одним только чтением, какой-нибудь иностранный язык или даже какую-нибудь профессию; в центральных штатах, Минас-Жераес, Гойяс, Матто-Гроссо, большинство curandeiros, или «исцелителей», часто очень счастливых в своем лечении, образовались совершенно самоучкой, путем изучения лекарственных трав и книг. Негры, у которых, говорят, музыкальное чувство развито более, чем у белых, тысячами участвуют в хорах.

Высшие школы содержатся государством, за исключением различных заведений, основанных иезуитами в стороне от больших городов: таковы лицей в Иту, в штате Сан-Паоло, и коллегия в Караса, в штате Минас-Жераес. Большая часть высших учебных заведений сосредоточены в Рио-Жанейро; здесь находятся: медицинский факультет, фармацевтическая школа, нормальная школа, школа изящных искусств, музыкальная консерватория, лицей искусств и ремесл, морское училище, военное училище, военная академия, не образующие, однако, университета. Города Ресифе, Бахиа, Сан-Паоло, Оуро-Прето также имеют высшие школы, медицинские, юридические и горные (число высших учебных заведений в Бразилии: 23; число учащихся в них в 1890 году: 3.485). Во всех этих высших школах преподавание в весьма значительной части ведется на французском языке; оттого, в публичных библиотеках число читателей, спрашивавших французские сочинения, ещё недавно превосходило число читателей, бравших португальские книги; теперь язык страны снова приобрел первенствующее значение, кроме как в библиотеках высших школ, где девять десятых научных сочинений состоят из книг на французском языке.

Первая типография в Бразилии, основанная в 1744 году, просуществовала только три года; она была закрыта по приказанию центрального правительства, и только в 1808 году король, бежавший из Португалии, привез с собою печатный станок, для публикования своих декретов. Газеты с большим трудом влачили существование до периода независимости, и история их первых годов повествует об изгнании, заключении в тюрьму и даже казни их редакторов. В 1828 году в стране насчитывали уже 31 газету; в 1876 году их было 271, а десять лет спустя число это более чем удвоилось.

Церковь была прежде всемогуща в Бразилии. Инквизиция, учрежденная здесь в 1702 году, яростно преследовала еретиков; однако, ересь состояла у большинства обвиняемых не в исповедании противных ортодоксальному учению идей, но в присутствии в их жилах еврейской крови. После провозглашения независимости, римско-католическая и апостолическая религия удержалась, как национальный культ, и всякое публичное отправление других религиозных обрядностей было строго воспрещено. Революция, ниспровергнувшая империю, отделила также церковь от государства, продолжая, впрочем, платить жалованье состоящим на службе священникам. Однако, было немало столкновений по этому поводу, и даже в 1892 году легальное упразднение распятия в залах судебных учреждений вызвало яростные демонстрации против вольнодумцев. Громадное большинство населения заявляет себя католиками. В штате Рио-Жанейро только менее одной сотой общего числа внесенных в перепись 1892 года жителей сказались принадлежащими к другому вероисповеданию или не исповедующими никакой религии. Но обычный индифферентизм в деле веры велик, и, несмотря на проповеди, раздающиеся с кафедры, франк-масонство приобретает своих неофитов массами во всех городах. Духовный персонал трудно вербуется между природными жителями, белыми и чернокожими, и должен пополняться каждый год иностранными священниками, почти исключительно итальянцами. Многие четы уклоняются от венчания в церкви или от гражданского обряда. В штате Рио-Жанейро, где, однако, законные союзы более в чести, чем в других штатах, внебрачные рождения составляют почти 30%.

Замечательной организацией своих заведений общественного призрения бразильцы могут служить примером другим народам. Их больницы, богадельни и приюты совершенно не зависят от государства: все они созданы и существуют добровольной ассоциацией. Постоянный призыв, провозглашаемый «во имя всех наших страждущих братьев», дает каждый год и в каждом городе средства, достаточные для обильного снабжения всем необходимым благотворительных учреждений. Внешния формы irmandades, или «братств», сохранили ещё религиозный характер, и на оффициальных церемониях «братья» облачаются в монашескую рясу; но каждое общество организуется по своей воле, и дело общественного призрения, располагающее в Рио-Жанейро бюджетом в несколько миллионов, остается независимым и от государства, и от церкви.