Глава III Парагвай
I
Среди государств Южной Америки, распределенных крайне неравномерно, Боливия и Парагвай остаются отрезанными от моря. Эти две испано-американские республики представляют между собой во многих отношениях резкую противуположность: в то время, как одна из них занимает вершину плоскогорья в 4.000 метров высоты и склоны крутых гор, другая, лежащая между двумя широкими реками, является областью равнин и низких холмов; но обе эти страны имеют почти одно и то же историческое развитие. Как в том, так и в другом государстве нация образовалась изолированно, в Боливии—на островах и берегах озера Титикаки, в Парагвае—в прогалинах дремучего подтропического леса; население в этих странах постепенно наростало, как мякоть около плодовой косточки. Этим можно объяснить, почему Боливия утратила ту часть земель, которую её соседи Тихоокеанского побережья сначала оставили ей на океанском склоне Анд; эта территория досталась Боливии по простому договору; такой же другой договор лишил её этого права. Что касается Парагвая, то он остается окруженным своими девственными лесами, так как поморяне сгруппировались вокруг других притягательных центров.
После характера самих туземцев, главным элементом в истории Парагвая было владычество иезуитов, хотя абсолютными господами они были только в южной части страны. Их мечты о всемирной империи могли быть не более, как утопией в Старом Свете, где им приходилось бороться, с новыми веяниями, совершенно расходившимися с их идеалом. Однако, они не теряли надежды восторжествовать, и известно, как велико было их влияние на судьбы Европы; не раз они могли считать себя близкими к осуществлению своего честолюбивого замысла покорить себе все народы и дрессировать человечество по придуманной ими дисциплине. Не достигнув успеха в странах, где уже началось брожение свободной мысли, они хотели по крайней мере обработывать по-своему смирных дикарей Южной Америки, и создать там, вдали от ревнивых взоров развращенного общества, новый мир, безропотно повинующийся принесенному ими уставу. План их охватывал весь континент. Водворившись сначала на границе бразильского плоскогорья, в своей коллегии Сан-Пауло, они завоевали постепенно, с помощью многочисленных миссионеров, навербованных из всех наций, огромные внутренния пространства, до самой подошвы Андов и до входа амазонских равнин. Но на этих новых землях они встретили других европейцев, которые явились сюда с совершенно иными намерениями. Португальские авантюристы, водворившиеся здесь гораздо раньше иезуитов, не могли сочувствовать идеям созидания образцовой империи, которая шла в разрез с их исключительными целями быстрого обогащения посредством рабовладельчества и добывания золота. Результатом таких противоположных стремлений двух обществ явились постоянные столкновения, которые привели, наконец, к тому, что иезуиты были оттеснены в ту часть континента, середину которого занимаем Парагвайская республика. Они утвердились там довольно прочно, найдя в лице туземцев набожных и вполне покорных людей, охотно подчинивших свою жизнь режиму колокольного звона: целый народ был обращен в толпу богомольцев, по целым дням перебирающих четки и стоящих на коленях перед алтарем. Но новое веяние и здесь продолжало преследовать их, вынудив их в конце концов покинуть эти парагвайские миссии, как они ранее покинули миссии в Лагвайре. Тем не менее дух иезуитского учения крепко укоренился не только в подчиненном ими населении, но даже и у тех народов, которые не подпали их непосредственному влиянию. Учреждая замкнутые общины, стоящие в стороне от сношения с мирянами, иезуиты тем самым подготовляли почву для неизбежных стычек. Небольшая часть человечества не может держаться изолированною от других людей; история многочисленными примерами доказала, что чем значительнее разница, произведенная воспитанием и нравами, тем неизбежнее становится столкновение. Сколько основывалось религиозных обществ, хотевших жить в отчуждении от окружающего мира, и все они погибли насильственно. Недавним примером могут служить мормоны Северной Америки, которые должны были убегать из пустыни в пустыню перед захватывающей волной колонистов «Великого Запада». В конце концов они поселились в замкнутом бассейне, огражденном с одной стороны высокими горами, а с другой—солончаками, суровыми ущельями и безводными оврагами. Эти «Святые последних дней» также создали-было у себя тот идеальный мир, о котором мечтали, образец небесного Иерусалима; но упорно преследовавшие их «язычники» разорвали их законы и осквернили их храмы.
Даже после изгнания иезуитов испанская колония Парагвая продолжала держаться в стороне от правительства Буэнос-Айреса, которому оффициально была подвластна; когда испано-американские провинции отделились от своего отечества, город Асунсион, восставший отдельно в 1811 г., отказался соединиться с другими лаплатскими провинциями под гегемонией своей прежней столицы. Более того,—после нескольких лет волнений, в течение которых независимость, приобретенная новой республикой, находилась в полной безопасности, Парагвай подпал под диктатуру одного властителя, замкнувшего свою страну столь же герметически, как Китай и Япония, куда в то время был совершенно запрещен доступ «западным дьяволам». Этому диктатору, Каспару Франсиа, удалось вполне достичь своей цели, и в течение двадцати шести лет, с 1814 по 1840 год, Парагвай представлял собою неприступную страну. Этот иностранец, француз по отцу и метис-креол по матери, теолог и юрист по образованию, взявший себе за образец Робеспьера, твердо шел по намеченному пути, не допуская ни малейших отклонений: будучи горячим, хотя и совершенно исключительным патриотом, он создал из Парагвая особый мир; он желал, чтобы его народ жил в мире, пользуясь материальным благоденствием, в полном неведении иностранных революций; несмотря на свое горячее желание видеть испано-американские общины освобожденными от испанского владычества, он не допустил ни одного парагвайца до участия в войне за независимость и ни разу не посылал уполномоченных на различные конгрессы, неоднократно собиравшиеся во время пятнадцатилетней борьбы. Отличаясь полным бескорыстием, он заботился лишь об увеличении народного богатства и установил строгую монополию на торговлю лесом, парагвайским чаем и всякими местными продуктами; как ни велико было его властолюбие, он не хотел тщеславиться сношениями и обменом вежливости с иноземными государствами, предпочитая оставаться игнорируемым всеми. Он порвал связь даже с папским престолом, объявил себя главою парагвайской церкви, уничтожил остатки инквизиционного суда, упразднил существовавшие ещё четыре монастыря, изменил по своему усмотрению духовную иерархию и даже церковный требник, и сам рукополагал приходских священников: противник иезуитов, но неизменный продолжатель их политики, он был одновременно и светским, и духовным диктатором, умевшим подчинить себе весь парагвайский народ. Этот почтенный старец-отшельник, не ведавший ни любви, ни дружбы, имевший «ухо в каждой стене», успел внушить к себе такой страх, смешанный с благоговением, что ни один парагваец не осмеливался произносить его имя. Его называли не иначе, как el Supremo, или даже el Perpetuo, как бессмертного. После смерти его стали называть el Difunto, «Усопший», и в течение долгого времени никто не решался свободно говорить об этой священной личности: упоминая о нем, каждый со страхом озирался, как бы опасаясь, чтобы какой-нибудь тайный агент не послушал его слова.
За этим диктатором следовали другие; первым из них был Лопец и его сын Франсиско-Солано. Но обстоятельству уже изменились. Население увеличивалось с беспримерною быстротою; по ту сторону Параны заселились две междуречные провинции Аргентинской республики, Корриентес и Энтрериос, которые, как колонизационные территории, находились в непосредственных сношениях с европейской цивилизацией. Для смежных государств, Парагвая и Аргентины, невозможно было не прийти в соприкосновение, либо посредством мирных торговых и иных сношений, либо посредством насилий войны. Парагвай не мог больше оставаться в своем прежнем замкнутом положении: ему необходим был доступ к морю, приобретенный или по добровольному соглашению с аргентинской Месопотамией, или же завоеванный силою оружия. Соединившись с Уругваем, который, при своем замкнутом между лаплатской республикой и Бразилией положении, имел совершенно такие же интересы, президент Парагвая считал себя достаточно сильным, чтобы вступить в борьбу с двумя могущественными государствами Южной Америки. Он имел перед своими противниками то преимущество, что располагал отлично организованным войском, богатыми арсеналами и прекрасным состоянием финансов, не обремененных никакими долгами; идя на помощь теснимому Уругваю, он захватил некоторые территории Бразилии и Аргентинской республики. Но, отвлеченный этими завоеваниями, он не успел во-время придти на помощь уругвайцам, которые тем временем, вследствие внутренней революции, изменили своему союзнику и соединившись с бразильцами и аргентинцами, устремились навстречу наступавшему парагвайскому войску. Осада этой маленькой республики, защищенной как бы циркумваллационным рвом, реками Парагваем и Параною, продолжалась более пяти лет; в течение этой ужасной войны Парагвай понес массу утрат, пожертвовав лучшими своими людьми; переходя от окопа к окопу, от Хумайты к Аквидабану, беспрестанно неся потери, но одушевленные беспримерным в нынешнем свете патриотизмом, парагвайцы стойко выдерживали напор более сильных численностью неприятелей; при отступлении к новому защитительному посту, они ещё раз имели случай выказать перед врагом свою неустрашимость. На полях битв победители аргентинцы и бразильцы не находили трупов: парагвайцы тотчас же сами подбирали убитых; к тому же многие из них, перед вступлением в бой, привязывали себя поперек туловища к седлу, так что при смертельных ранах воин оставался на лошади, которая привозила труп, хотя бы в виде одних лохмотьев, в свой стан. Раненые пленники нарочно срывали с своих ран перевязки; побежденные искали насильственной смерти; весь народ предпочитал погибнуть, подобно Нуманции и Сарагоссе, чем жить в позоре.
В конце концов эта мужественная нация была почти вся истреблена войнами, голодом и холерою: от неё остались одни лишь калеки, дряхлые старики, дети, да женщины. Низведенные до ничтожной горсти вооруженных людей, парагвайцы были оттеснены в одно горное ущелье, где пали все до одного в последнем сражении, вместе со своим диктатором. В течение многих веков, видевших, однако, столь ужасные побоища, человечеству не приходилось выдерживать такой ожесточенной борьбы, такого беспощадного истребления, каким подвергались парагвайцы. Отчужденность, в которой держали парагвайскую нацию с самого начала её истории, и коллективное воспитание, основанное на безусловной покорности, которое она получала от своих духовных и светских властителей,—таковы были первые причины подавления этого народа, одного из лучших и самых кротких, какие когда-либо существовали.
Нынешния границы Парагвая были определены победителями. Восточная часть, составляющая Парагвай в собственном смысле, точно очерчена естественными границами. Река Апа, с прозрачными водами, бегущая по пластам белых горных пород, отделяет испано-гуаранскую республику от бразильского штата Матто-Гроссо: это та самая река, на которую бразильцы ещё до войны всегда претендовали как на пограничную реку. При истоках её, горный кряж, идущий между Парагваем и Параною и ориентированный почти по прямому направлению с севера на юг, служит раздельною линиею между двумя государствами до самого бокового отрога Маракажу, который прямо с восточной стороны соединяется с долиною Параны. Всё нижнее течение этой реки, описывающей большую дугу, до впадения в неё Парагвая, служит восточною и южною границами республики. На западном берегу Парагвая, пустыни Чако были требуемы Аргентинской республикой, которая, захватив у побежденного государства всю территорию пред-паранских миссий, хотела было отторгнуть у него и земли пред-парагвайских пустынь. Однако, Бразилия, прямым интересом которой было покровительствовать Парагваю, удерживая его в своей зависимости, в качестве оплота против стремящагося к захватам соседа, не оказывала Аргентине ни малейшей поддержки в её посягательствах, а правительство Соединенных Штатов С. Америки, избранное в качестве посредника, высказалось в пользу Парагвая. Раздельной линией принята река Пилькомайо, а вся территория, лежащая между правым берегом Парагвая и левым Параны, признана парагвайским владением. Благодаря этой прибавке территории, Парагвай теперь не самая маленькая республика в Южной Америке: по своему пространству он превосходит Уругвай, но значительно уступает ему, как по населению, так и по торговле
Поверхность и приблизительное количество населения Парагвая: 253.100 кв. кил., 656.000 жителей, в том числе 100.000 индейцев.
Впрочем, оба эти государства существуют лишь благодаря ревнивому соперничеству Бразилии и Аргентинской республики. Особенно Парагваю легко было бы подпасть в настоящее время под власть правительств Рио-Жанейро или Буэнос-Айреса, если бы те согласились между собой на счет раздела. Населенная область Парагвая представляет собою лишь узкую чересполосицу на берегу реки, между пустыней и лесом. Центр этой населенной области, Асунсион, окружен полуовалом возделываемых земель, занимающих поверхность почти в 5.000 квадратных километров: это-то и есть настоящий Парагвай. Единственными следами человеческого пребывания на берегах Параны служат один небольшой городок, да несколько населенных просек. И эта узкая страна пользуется только фиктивной независимостью: в случае стычки ей во всяком случае будет неудобно восстать против победителей.
С первых же времен испанской оккупации, Парагвай привлекал к себе исследователей, и город Асунсион был основан даже до окончательного захвата Буэнос-Айреса: победители расположились в самом центре материка. Парагвайская колония образовалась ещё в 1536 году при Жуане-де-Айолас, и почти всё пространство, занимаемое в настоящее время Аргентинской республикой, Тукуманом, Кордовою и Буэнос-Айресом, находилось под управлением Асунсиона. Прежде всего была исследована судоходная ветвь рек до бразильской области Матто-Гроссо; затем реку соединили с андскими долинами посредством дорог, проложенных в равнинах Боливии. Но, кроме названий исследованных областей и самых общих указаний относительно рельефа страны, Испания не давала Европе никаких сведений о своих центральных владениях на материке: если Европа и узнавала кое-что об этом крае, то исключительно лишь через францисканских и иезуитских миссионеров, живших среди индейцев. С природой этой страны ознакомились только в конце XVIII-го века, благодаря исследованиям Азары, который в течение двадцати лет обследовал бассейн Ла-Платы и её многочисленных притоков: для южной части Южной Америки этот ученый был тем же, чем несколько лет спустя сделался Гумбольдт для бассейна реки Ориноко, т.е. инициатором научных исследований. В 1821 году Эме-Бонплан, захваченный армией диктатора Франсиа, должен был, помимо своего желания, продолжать свои ботанические исследования внутри страны впродолжении девяти лет; после войны его труды были значительно пополнены Балансою. Ренггерсу и Лоншану тоже пришлось против воли провести в Парагвае несколько лет, которыми они и воспользовались для изучения этой страны. Впоследствии некоторые мореплаватели и дипломаты получили уполномочие на исследование течения реки Парагвая и на издание результатов своих трудов.
Француз Леверже, сделавшийся бразильцем под именем барона Мелгацо, занялся, в 1846 г., изучением реки Парагвая и составил карты от области её истоков до слияния с Параной. В 1853 году правительство Соединенных Штатов также добилось пропуска в Парагвай одного из своих судов, и Water Witch, под командой Томаса Пэджа, вошел в эту реку, а затем и в её притоки, Чало, Бермехо, Пилькомайо и Отуквис. Шесть лет спустя Мушец, продолжая свое большое плавание около восточной части материка, также поднимался по реке Парагваю. Но главный вопрос—о возможности водного сообщения по Пилькомайо между Боливией и Парагваем оставался ещё нерешенным, да и теперь ещё он разрешен только на половину. Хотя и доказано, что судоходство по Пилькомайо возможно, но оно сопряжено с большими затруднениями и опасностями. Ни одно из многочисленных предприятий по исследованию русла Пилькомайо не достигло полного успеха, но все они достаточно доказали, что без искусственных приспособлений этот приток Парагвая не может служить средством сообщения между подошвой Андов и лиманом Ла-Платы. Тем не менее сношения народов между собою через эти низкие равнины значительно облегчены, благодаря прогрессу, идущему сразу с трех сторон: из Боливии,—где он выражается заселением верхних долин; из Аргентинской республики,—где равнины Чако постепенно обращаются в культурные поля, и из Парагвая,—где дремучие леса расчищаются дровосеками, а огромные пустыри обращаются в выгоны для скота. Маршруты исследователей, о которых имеются, к сожалению, лишь отрывочные сообщения, представляют драгоценные документы для будущей карты республики. В настоящее время о географии Парагвая имеются лишь приблизительные понятия, так как точные планы сняты только с северной границы, да с долин Парагвая, Жежуя и других рек, исследованных Бургадом.