III

Нация парагвайская по преимуществу, та, к которой принадлежит всё смешанное население городов и округов, есть нация гуарани. Их цивилизация, даже ещё до прибытия иезуитов, успела приобрести известное влияние, так как язык их, как наиболее распространенный, сделался общеупотребительным, lengua geral, среди народов различного, происхождения, от берегов Ояпока до берегов Парагвая: рассадником этого «общего языка» был не иезуитский монастырь порта Сегуро, как это утверждает Марциус, а индейские рынки, где он, переходя из уст в устах передавался одним народом другому. В восточных лесах этой страны существует ещё и до сих пор несколько мирных семейств коагуа или коягуа и других индейцев; они держатся особняком, хотя и сознают свое родство с другими гуарани, которым они подражают в грубой форме в своих религиозных церемониях, унаследованных от иезуитских миссионеров. К той же расе принадлежат живущие между верховьями Жежуя и водопадом Гуайра индейцы апитаре, или «Жители Внутренней страны», занимающиеся, преимущественно, горшечным и ткацким ремеслами. Гуарани принадлежат к числу тех американских туземцев, которые по своему типу близко подходят к восточным азиатам: почти все они небольшого роста, в среднем 1,27 м., полные и коренастые, с широкими грудью и плечами; круглое, желто-коричневое лицо с низким и узким лбом обрамлено жесткими, гладкими, черными волосами и имеет выдающиеся скулы и немного косые веки.

Паягуа, название которых, по объяснению Бонплана, перешло, в несколько измененной форме, к реке Парагваю, жили по берегам этой реки выше Асунсиона, куда они поставляли рыбу, лес и корм для скота. Эти индейцы, отличающиеся более высоким ростом и не столь широкоскулым лицом, как гуарани, храбро защищали свою независимость против испанцев и почти все погибли во время этих продолжительных войн. Пережившие должны были покориться, и их поселили в предместьях столицы, где их заставляли работать, в качестве рыбаков, дровосеков и скотоводов, для снабжения города жизненными припасами. Во время правления диктатора Франсиа, им поручено было исполнять обязанности речной полиции, заключавшиеся в том, чтобы задерживать иностранцев и не допускать контрабандной торговли. До войны их было около 500 человек, но почти все они пали в сражениях под начальством парагвайских офицеров: в 1878 году от них оставалось не более 17-ти человек. Нельзя без грусти видеть их кроткия, меланхолические лица. Вместе с ними исчезли лучшие из индейцев равнины: они умели плести из тростника циновки, корзины и чехлы, которые покрывали рисунками и арабесками, вытачивали красивые сосуды и даже лепили из глины или вырезывали из дерева статуэтки, отличавшиеся замечательной жизненной экспрессией. Их язык, резко отличавшийся от гуаранского, представлял огромные трудности в произношении: ни один парагваец не мог ему выучиться. Некоторые паягуасские слова походили при произношении на глубокие стоны.

Ленгуасы и мбая или «злые», принадлежавшие некогда к нации гуайкуру, не совершенно ещё исчезли с лица земли: их можно ещё встретить в Чако, против Вилла-Консепсион, недалеко от ангаитов, которые, в количестве почти 1.500 человек, живут немного далее к северу, против места впадения реки Апы, около бразильской границы. Это—остатки тех воинственных народцев, которые, в начале колонизации, окружили небольшую вооруженную банду айоласов и всю её перебили. Но эти племена постепенно вымирают. В смешанной толпе живущих в Парагвае индейцев испанского языка трудно узнать, которые из них потомки гуайкуру и знаменитых абипонов, среди которых жил впродолжении 20-ти лет миссионер Добрицгофер. В южной части страны, около территории Миссий, они недавно жили несколькими семьями близ Санта-Фе. Даже и в свободном состоянии они уже были отчасти объиспанены по крови, так как во время своих набегов они всегда щадили женщин и детей, уводили их с собой и принимали в свою нацию.

Ещё в середине XVIII столетия абипоны занимали огромную территорию в южной части нынешнего Парагвая и по другую сторону Параны, а на западе—некоторые области Чако. Несмотря на это, они были очень немногочисленны, всего в количестве около 1.000 человек; но с 1640 года, когда они выучились управлять лошадьми, которых испанцы ввели в пампасах, они начали объезжать страну, делая сотни и даже тысячи километров с целью нападения на колонии завоевателей. Построенные в эту эпоху города были разрушены и вновь уже не отстраивались. Количество лошадей, захваченных абипонами, в союзе с мокови, у испанцев впродолжении пятидесяти лет, определяют в сто слишком тысяч голов. Напрасно миссионеры старались отвадить их от этой привычки к грабежу: «Земля принадлежит нам», говорили они, «и всё, что она производит, должно быть наше»! Эти грозные воины не имели настоящих военачальников. Предводителем у них избирался кто-нибудь из своей среды, на силу, энергию и ловкость которого они могли положиться; но по окончании битвы этот временный предводитель не пользовался никакими преимуществами, и при первом удобном случае его заменяли кем-нибудь другим. Они жили под открытым небом, не зная другого крова, кроме нескольких ветвей, и смеялись над испанцами, которые «прятались в своих домах, как улитки в своих раковинах». Их главной доблестью была храбрость, и они охотно ходили на тигра, мясо которого ели, чтобы усвоить себе его силу; но они гнушались мясом мирных животных, птицы, баранов, черепах. Они твердо верили в переселение душ и были убеждены, что души злых и трусов переходят в тела ядовитых и пресмыкающихся животных. Что касается их самих, то они, по их мнению, после смерти делались спутниками чирков, которые парили целыми стаями в небе и по вечерам призывали их своими криками. В отдаленном эхо, в шопоте листьев в лесу им чудились голоса их предков. Их дедом, по их верованию, было созвездие Плеяд: они грустили, когда облако застилало эти звезды, и радовались, когда они вновь загорались на небе; их национальный праздник совпадал с ежегодным возвращением этих звезд на горизонт. Столь храбрые по отношению к людям, абипоны сильно боялись злых гениев и старались обойти их хитростью. Когда им случалось убить застигнутого врасплох врага, они тут же вскрывали ему живот и засовывали туда руку умершего, думая этим сбить с толку духов и заставить поверить в самоубийство. Они вырывали у своих покойников язык и сердце и отдавали их на съедение собакам, чтобы навлечь этим гибель на предполагаемого убийцу. Из боязни дурных влияний абипонские женщины остерегались кормить своим молоком детей других матерей, но без всякого стеснения и отвращения давали грудь маленьким животным. Даже после своего обращения в христианство гордые абипоны продолжали держать себя перед иезуитскими миссионерами как свободные люди: перед смертью они заставляли одевать себя в военную одежду, чтобы гордо войти на тот свет, а родственники отказывались погребать своих покойников в церквах: им даже и после смерти нужен был вольный воздух. Говорят, что нация абипонов, обращенная в христианскую веру в середине ХVIII столетия, начала быстро разростаться, как вследствие уничтожения детоубийства и обычая делать искусственные выкидыши, так и благодаря прекращению войн; но как бы то ни было, вследствие ли скрещиваний, или разных повальных болезней, а, может-быть, и каких-либо других причин, нация эта теперь более не существует.

Бывшие союзники абипонов и, может-быть, даже родственные им тоба существуют ещё и до сих пор и представляют даже могущественную нацию, которая не только не была оттеснена белыми, но даже сохранила наступательное положение. Тоба неоднократно нападали на парагвайские и аргентинские колонии Чако, и, по гибели многих экспедиций, между прочим экспедиции Крево, можно судить, с какою опасностью сопряжено путешествие по их территории. В Чако они рассеяны по обоим берегам Пилькомайо на большом пространстве к югу и северу от этой реки, а на протяжении с востока на запад они встречаются от подошвы андских предгорий до реки Парагвая. По свидетельству Фонтана, тоба отличаются большим ростом, от 1,65 м. до 1,82 м. Кожа у них очень твердая, «как у быка», так что сандалии они употребляют разве только при ходьбе по тернам; но зачастую они обходятся и без обуви, до того груба у них кожа на подошвах. Болота, которыми изобилуют области их местожительства, придали их походке некоторую странность: прежде, чем шагнуть, тоба поднимает свою ногу вертикально до высоты колена; те движения, к которым обыкновенно прибегают при переходе через пруд или ручей, у них обратились в нормальную походку. Почти у всех тоба рот очень некрасивый, с толстыми губами, что происходит, вероятно, от употребления в пищу колючих плодов кактуса, которые дети едят без всякой предосторожности, царапая себе губы. У некоторых женщин веки имеют косое направление, что делает их похожими на японок. У других наблюдается весьма редкое среди индейцев явление—гладкие волосы, отливающие каштановым, даже золотистым цветом. Эти индианки имеют обыкновение татуировать свое тело голубыми и красными рисунками в виде черточек и кругов. В областях центрального Чако тоба придерживаются ещё обычая продевать в ушные мочки деревянные кольца, вследствие чего они получили от своих соседей испанцев прозвище Орегудос или «Длинноухие»; их называют также, подобно некоторым другим племенам верхних амазонских склонов, ореионесы. Их наречие совершенно отличается от языка других индейских народцев: несомненно, что тоба не принадлежат к этническому семейству гуарани

Тобасы—единственно звероловы и пастухи: нигде они не возделывают почву. Они строют себе хижины из ветвей, располагая их иногда многоугольником вокруг центральной площади. Они легко переменяют свое временное местожительство; смотря по времени года, их можно встретить в местностях, весьма отдаленных одна от другой. На реке Пилькомайо они занимаются рыболовством, употребляя для этого сети, сделанные из волокон карагуаты. Очень склонные к пьянству, они, однако, настолько благоразумны, что поручают себя, во время оргий, надзору одного из своих, которому запрещается пить, и который должен разнимать дерущихся. Нередко также, приготовляясь к военным походам, они напиваются и, под влиянием винных паров, неистовствуют и вырывают у себя куски мяса, перед тем, как броситься на неприятеля. После победы они приносят своим женам разрезанные на куски трупы побежденных и сохраняют, как трофеи, их черепа и волосы. Пролить кровь им ровно ничего не стоит, и нередко случается, что дети, из сыновней любви, убивают своих старых родителей, чтобы избавить их от страданий. Когда умирает женщина, вместе с нею хоронят и её грудного ребенка. Когда дочь предводителя достигает совершеннолетия, её держат два или три дня в заключении, после чего справляют большой праздник с музыкой и танцами. Брачная церемония отличается у тобасов крайней простотой. Претендент на руку девушки, заручившись согласием её отца, отправляется на охоту и убивает какого-нибудь крупного зверя, которого и приносит к ногам своей невесты, свидетельствуя этим, что он обладает достаточной силой и ловкостью, чтобы прокормить её. Супруги спят ногами к востоку, чтобы восходящее солнце осветило их подошву и научило бы их ходить по прямой стезе, так как, по их мнению, всякая добродетель исходит из лучей божественного светила. У тобасов не существует полигамии, так как женщины их, до крайности ревнивые, не допускают раздела своих мужей. При малейшем подозрении в неверности они вызывают соперницу на дуэль, нередко кончающуюся смертью одной из дерущихся. Голые до пояса, с бедрами, прикрытыми шкурой ягуара, они вооружаются заостренной козьей костью или каким-нибудь другим острым оружием и стараются вонзить его в грудь или тело противницы. Мужчины присутствуют в качестве бесстрастных зрителей при этом часто смертном бое женщин.

В деле покорения индейцев Парагвая и Чако патеры сделали больше, чем солдаты; но эти патеры были иезуиты, которые приезжали в Новый Свет со всем пылом молодого честолюбия, готовые служить своей идее до самой смерти. В течение двух веков они с непоколебимым упорством систематически работали над учреждением своего теократического общества: миссионеры, работавшие сотнями во всех частях Америки, все были воодушевлены той же горячей верой, той же силой воли. Но им приходилось бороться с многочисленными препятствиями, которые, в конце концов, сделались непреодолимыми. Трудность акклиматизации, болезни, стрелы индейцев, опасность путешествий по лесам и через речные пороги, утомление, голод и жажда,—всё это не так парализовало энергию людей, преданных своему делу, как различные козни со стороны единоплеменников и даже единоверцев,—светских колонистов, солдат, монахов других орденов и белого духовенства, которые массами притекали из Европы, гонимые страстью к приключениям, к славе и к богатству, или просто подчиняясь приказу властей. Самая деятельность иезуитов шла в разрез с целями эмигрантов, ставя их в недружелюбные отношения к этим последним. Иезуиты хотели обращать индейцев в христианство, основать с этими призираемыми народцами образцовое общество, которое могло бы служить примером для обществ Старого Света. Между тем эти люди, нравы которых они старались смягчить, считались другими чуть не за зверей, которых можно было травить, сколько душе угодно. Правда, в 1537-м году папа Павел III-й оффициально провозгласил, что индейцы—«настоящие люди, способные понимать католическую веру и воспринимать таинства». Тем не менее, большинство церквей отказывали им в причащении, мотивируя этот отказ их прирожденною тупостью, невежеством и злостью. Торговцы живым товаром соединялись в шайки, чтобы захватывать целые племена; при этом они убивали стариков и больных, а здоровых увозили в неволю. Поэтому на иезуитов, группировавших туземцев в общины, смотрели как на присваивателей общественного достояния, старались отобрать у них этот человеческий скот. Их ненавидели также, как «иностранцев», и по самой своей организации они подвергали себя этому обвинению, так как, будучи гражданами отечества более обширного, чем тесные страны Европы, они прежде всего принадлежали к католической, т.е. «вселенской» церкви; испанцы или португальцы, французы или итальянцы, немцы или славяне, они игнорировали политические деления, введенные в Новом Свете, и не интересовались знать, будут ли их индейские общины считаться принадлежащими королю «христианнейшему» или королю «благовернейшему».

Во многих местных восстаниях им приходилось также страдать от зависти других монахов, доминиканцев, францисканцев и mercenarios, или «братьев ордена Милосердия», и в городах их изгоняли из церквей, вместе с их паствою, которую обращали в рабство. Наконец, когда им удалось, несмотря на преследования, учредить свою теократию, противники их вообразили себе, что труд их неофитов принесет им груды золота, и со всех сторон поднялся против них крик ненависти; больше всего завидовали их богатствам, к которым причисляли и самих туземцев, как будущих рабов на службе грабителей! Действительно, миссионеры были богаты: они завели культуру и скотоводство, но это богатство имело ценность только при постоянном труде. У парагвайских иезуитов до их изгнания в 1767-м году было скота: быков, 771.840; лошадей, мулов и ослов 120.490; овец и коз 231.000.

Прибыв в Бахию в 1549-м году, вместе с светскими основателями колонии, иезуиты поселились в соседстве морского побережья, среди индейцев поморян. Миссии их распространялись с севера на юг, по берегам Сан-Франсиско, в Порто-Сегуро, в наместничестве Эспирито-Санто, в Паратининге и в Сан-Пауло. Их общины разростались всюду с невероятною быстротою, и в некоторых местах материальное благосостояние поднялось в эту эпоху так высоко, как никогда не поднималось впоследствии. Главной ареной блестящей деятельности миссионеров были оба берега верхнего течения реки Параны, по обе стороны предполагаемых границ португальских и испанских владений. Благодаря своей изолированности, миссионеры могли отвратить от дикого образа жизни и просветить более ста тысяч индейцев; но по их следам пришли охотники на человека и, как говорят, впродолжении трех лет, с 1628 по 1631 год, паулистские авантюристы, сами по своим матерям почти все индейцы, принадлежащие к классу мамелюков, захватили на территории Миссий до шестидесяти тысяч человек. Опекуны гуайраских племен увидели необходимость отодвинуться далее внутрь страны, где преградою между ними и преследователями были дремучие леса и многочисленные пороги. Во время этого ужасного исхода из Гуайры миссионеры утратили более половины своих неофитов, которые гибли от изнеможения, от разных неудач и эпидемий; но им удалось, в конце концов, найти себе убежище в неведомых землях, лежащих по берегам Уругвая и Параны, вдали от поселений испанских и португальских колонистов. Здесь-то и немного западнее, на землях, принадлежащих теперь Боливии, а прежде населенным майосами и чиквитосами, миссионерам удалось, наконец, осуществить свою заветную мечту, основав «царство Божие среди людей», т.е. достигнуть того идеала, за который они столько ратовали и столько претерпели.

Название «обращенные», которые иезуиты применяли к устроенным ими индейским общинам, объясняет ту конечную цель, которую они преследовали. Они хотели привести туземцев на путь истины, устранить их от влияния вольной природы и урегулировать их жизнь согласно установленным обрядам и заповедям. Чтобы привлечь к себе дикарей, они не останавливались ни пред какими средствами, стараясь заманить их даже сытной пищей. У иезуитских священников сложилась даже поговорка, что если проповедь апостола Павла входила в «ухо язычников», то их проповедь проникает через рот». Они действовали также на их воображение музыкой и пышными церемониями. Спускаясь по рекам на своих пирогах, прокладывая тропинки в лесах, миссионеры всюду пели священные гимны. Заслышав пение, дикари выходили из своих лесных чащей и радостно приветствовали священников, которые и пользовались случаем для своей проповеди. Во времени религиозных процессий иезуиты усыпали землю пестрыми цветами и благоухающими травами; среди листвы триумфальных арок порхали птички, привязанные на шнурках. Во время крестных ходов индейцы выходили навстречу с дарами из продуктов своей охоты или своих садов. Эта торжественная процессия сопровождалась музыкой, и праздничный день заканчивался фейерверком. Самый труд принимал праздничный характер. На работу шли целой общиной под звуки флейты и барабана, неся впереди образ святого, покровителя общины. Придя на поле, среди зелени воздвигали походный алтарь, затем, проработав полдня, возвращалась домой, шагая под такт музыки.

Наиболее рьяными противниками христианского учения оказывались старухи и молодые люди; первым невыгодно было христианство, так как с принятием его утрачивалось их влияние, как знахарок, исцелявших разные болезни и предвещавших судьбу; молодежь же, обратившись в христиан, должна была расстаться с своею воинственною и привольною жизнью в саваннах и дремучих лесах. Особенным упорством отличались индейцы объездчики лошадей; однако, в конце концов, все волей-неволей должны были вступить в лоно церкви: на границе колоний была расставлена стража, которая задерживала беглецов. С 1610 по 1768 год «отцы» окрестили до семи сот тысяч индейцев. В 1730 году в тридцати иезуитских общинах насчитывалось более 133.000 обращенных индейцев, а некоторые из деревень имели до пяти или даже до шести тысяч жителей. Статистика обращенных велась очень тщательно, так как миссионеры должны были платить королю по одному пиастру за каждого индейца, за что им предоставлялась полная свобода в управлении общин согласно их усмотрению; белым даже запрещено было жить по соседству с миссиями. В первые времена представителем королевской власти в общинах неофитов был испанский corregidor, но священники добились права заменять его индейцем, благодаря чему они сделались полными хозяевами «христианских республик»,—«этой драгоценнейшей части Христова стада», как выражался Шарлевуа. Иногда миссионеры уступали своих индейцев правительству для разных крепостных работ; в 1726 году они отправили, в качестве бесплатных работников по постройке укреплений города Монтевидео, две тысячи человек. Наблюдавшие за ними священники жили в хижинах из звериных шкур, тогда как гуаранские рабочие спали под открытым небом.

Раз подчинившись режиму христианской религии, неофиты строго исполняли установленные правила. Ежедневно утром, до восхода солнца, дети отправлялись в церковь учиться пению и молитвам, а за обеднею присутствовало всё население. Вечером дети снова учились катехизису, затем все, старые и малые, принимали участие в общей молитве, и день оканчивался повторением молитв по четкам. По воскресеньям церемонии были многочисленнее, и верующие должны были даже повторять таблицу чисел. Обладавшие хорошей памятью должны были повторять проповеди наизусть. Работа была строго регламентирована. Каждое семейство получало в надел отдельный участок земли и известное количество необходимых для посева семян; кроме того, для полевых работ давалась пара быков; но, получая такой надел, семья отвечала за надлежащее содержание скота и культур, которыми она пользовалась лишь временно. Часть территории, обработываемой сообща, находилась под наблюдением священников: это было Тупамбае или «Божья собственность»; вся жатва, собранная с этой земли, убиралась в житницы, как запас на неурожайные годы и для прокормления дряхлых стариков, сирот и ремесленников. Излишек вывозился по рекам в Буэнос-Айрес, где его променивали на предметы роскоши, получаемые из Европы, которые шли на украшение церквей. По бокам центральной площади, тянулись мастерские ремесленников, плотников, каменщиков, слесарей, ткачей, плавильщиков, фабрикантов скрипок и флейт, скульпторов, архитекторов, золотильщиков, резчиков и даже живописцев; все эти мастера работали в пользу церкви, так как, согласно проповедуемой религии, любовь к ней должна была выражаться внешним образом в украшении церквей. Всякий проступок, обнаруженный надзирателем или кем-либо из христиан, влек за собой епитимию. Виновный должен был явиться в церковь перед собравшимся народом и вынести публичное наказание розгами, при чём он возносил благодарение Богу и добрым отцам за наложенное на него наказание.,

Миссионеры особенно заботились о разделении полов. Все мужчины обязаны были стричь себе волоса, чтобы их издали можно было отличить от женщин; только мужчины имели право принимать участие в танцах и то лишь во время религиозных церемоний, а женщины скромно держались в стороне. Браки совершались по приказанию, тотчас по наступлении возмужалости, для девочек с десяти лет, а для мальчиков с тринадцати. Колодцы, фонтаны, портомойни, публичные учреждения, куда имели доступ мужчины и женщины, устраивались в открытом месте, удобном для наблюдения издали, и малейшее нарушение приличий тотчас же наказывалось старцами, вооруженными прутом. «Ревнители», которые обязаны были доносить о всяком предосудительном поступке, присутствовали всюду, среди групп жителей, на гульбище, за трапезой, на работах. Таковы были нравы этой образцовой «республики, где царило безусловное повиновение миссионерам и где была воспрещена всякая личная инициатива». Несмотря на такую строгую дисциплину, иезуиты очень неохотно давали оружие в руки своих неофитов, даже тогда, когда это требовалось для защиты самых миссий. Однако, крайняя необходимость неоднократно вынуждала их к деятельному сопротивлению против «Mammelus» т.е. паулистов, по большей части мамелюков или «метисов». С 1638 по 1661 год они одержали над этими мамелюками четыре победы; но после каждого триумфа они отбирали у победителей мушкетоны, опасаясь влияния военачальников, стяжавших себе популярность во время сражений. Решив не давать больше оружия в руки обращенных индейцев, миссионерам ничего более не оставалось, как только покориться, и когда иезуиты получили приказ очистить эту страну, не было пролито не единой капли крови.

Так как эти колонии иезуитов не имели никакой жизнеспособности, то обращенные ими туземцы стали быстро погибать, как только их перестала поддерживать управлявшая ими рука. Впрочем, для спасения их делались некоторые попытки: их общины поддерживали то миссионеры других орденов, то светские власти; но большая часть туземцев разбежались, предпочитая свободную жизнь в лесах. В 1801 году на территории Миссий насчитывалось всего лишь 14.000 индейцев. Уругвайские бандиты захватывали их деревни, грабили церкви и уводили скот; затем территория перешла в руки европейцев, поселившихся здесь в качестве торговцев или арендаторов: в 1814 году к остававшимся на территории Миссий 8.000 индейцам присоединилось около 1.000 иностранцев—аргентинцев или восточных людей. Наконец, в 1848 году по президентскому декрету последние туземцы иезуитских общин были признаны «гражданами республики» и подчинены общим законам. В настоящее время от иезуитских учреждений не осталось никаких следов, а те из прежних деревень, которые существуют ещё до сих пор, по своему устройству и нравам ничем не отличаются от других парагвайских поселений. Тем не менее воспитание, полученное гуарани, и которое впоследствии поддерживала полувековая диктатура, несомненно оказало на них известное влияние: они отличаются внешними качествами, обнаруживая кротость, вежливость и большую выдержку, но зато воля в них совершенно отсутствует. Хотя, как говорят, в лексиконе их нет ни одного слова, которое бы выражало учтивую просьбу или благодарность, тем не менее иностранца они принимают с полным радушием: подойдя к дому, дверь которого стоит запертою, посетитель заявляет о себе приветствием: Ave Maria, на что ему следует ждать ответа: Sin pecado concebida! и тогда уже он может войти в дом, где ему никогда не отказывают в гостеприимстве. Но когда к ним грубо входит господин с каким-нибудь приказанием, они повинуются ему без всякого протеста. Среди них не было ни одного случая нечестности в отношении государства. Ни один народ не принимал так покорно участия в беспощадной войне, как гуарани, а теперь они беспрепятственно позволяют расхищать их земли. Пища парагвайцев, совершенно иная, чем у аргентинцев, тоже способствует развитию мирных инстинктов: многие из них совсем не едят мяса, питаясь главным образом маниоковым хлебом и апельсинами. Женщины, помимо домашнего хозяйстве и надзора за семьею, занимаются также обработкою земли. Таким образом, преобладающее значение в семье имеют жены, и если брак, в большинстве случаев не имеющий легальной санкции, разрывается, то дети всегда следуют за матерью.

Парагвайцы-горожане сильно объиспанились и с внешней стороны почти совсем не отличаются от коррентинцев, происходящих, как и они, от испанцев и гуарани: они говорят на обоих языках, и некоторые журналы печатают статьи и стихотворения на туземном языке. В первые времена колонизации, элемент басков был, повидимому, преобладающим в Парагвае: Ирала, правивший страною до и после Алвареса Нуньеса, был эвскариец. Пальгрев приписывает баскам такое большое участие в происхождении парагвайской нации, что называет её прямо «васко-гуарани», и, по его мнению, блондины, часто встречающиеся в Парагвае, суть потомки белокурых басков, каких часто встречаешь в Западных Пиренеях. Мартин де-Мусси высказывает совершенно другое предположение: по его мнению, рослые, белокурые испано-гуарани, составляющие значительную часть парагвайской нации, напоминают тип немецких солдат, приходивших сюда, под предводительством Шмиделя, в эпоху завоевания. Нарагваянки блондинки, будто-бы, имеют германский тип лица, и волоса у них действительно русые, как у северных женщин, не того рыжеватого испанского цвета, который видим у жителей всей остальной части лаплатских областей.