V

Первая всеобщая перепись в Парагвае состоялась в конце XVIII столетия: по свидетельству Азары, всё население провинции, включая индейцев территории Миссий, достигало в то время 97.480 человек. Начиная с этой эпохи и до начала войны, т.е. в период, когда страна пользовалась безусловным покоем, который не нарушался даже во время политической перемены, вызванной стремлением к независимости, прирост парагвайского населения, вообще отличающагося большою плодовитостью, быстрыми шагами шел вперед. Если верить документу, изданному в 1867 году по приказанию диктатора Солано Лопеца, количество парагвайцев достигало в то время 1.337.439 человек; к сожалению, подробные цифры, относящиеся к этой переписи, никогда не обнародовались: поэтому многие писатели высказывали сомнение в возможности такого значительного увеличения населения без участия в этом иммиграции, как это было в Соединенных Штатах С. Америки. На самом деде, с конца XVIII-го столетия период, в который население увеличилось вдвое, не охватил даже двенадцати лет, что составляет совершенно уже необыкновенное явление для страны такого протяжения, как Парагвай. Между тем, если бы количество населения было меньше, чем показывает перепись, то немыслимо было бы представить себе, как столь незначительный по своей численности народ мог совершить подобные чудеса впродолжении пятилетней войны с тремя союзными государствами. Помимо 50.000 солдат, составлявших в начале войны организованные войска, тысячи парагвайцев, входящих в состав резерва, были заняты, благодаря осадному положению страны и прекращению всякого сообщения с заграницей, постройкою плавучих батарей и пароходов, исправлением попорченных судов, литьем пушек и работами на оружейных и пороховых заводах и в обмундировальных мастерских; наконец, как ни нетребовательны были потомки гуарани, тем не менее им необходимо было жить, и те из них, которые были свободны от военных повинностей, должны были обрабатывать землю и подвозить провиант. В то время, как союзные государства располагали большими капиталами, занятыми у европейских держав, и всеми ресурсами, доставляемыми торговлею, Парагвай должен был исключительно в самом себе искать все необходимые средства для обороны.

Спустя восемнадцать лет после войны, в 1887 г. была произведена новая перепись, по которой на этот раз оказалось всего 239.774 жителя: судя по этим цифрам, война поглотила более миллиона человек, т.е. почти четыре пятых всего населения! Но в то время, когда составлялась эта перепись, режим страны переменился, и парагвайцы не так охотно давали сведения должностным лицам: в оффициальных данных приблизительная цифра населения была показана в 330.000 человек. Принимая по другим источникам нормальный прирост населения после войны в 3% в год, можно допустить, что количество культурных парагвайцев, населявших в 1890 г. территорию республики, достигало 500.000 человек. К этому нужно присоединить ещё приблизительно тридцать тысяч индейцев, населяющих равнины Чако, между Пилькомайо и Парагваем. В нынешнем заселении страны принимают также некоторое участие и эмигранты. Уже в 1887 году неполная перепись определяла количество иностранцев в 7.896 человек; но с тех пор иммиграция давала в год почти тысячу новых жителей, а в 1890 году она дала даже 2.395 человек. Большую часть иммигрантов составляют аргентинцы, что обусловливается легким переходом из одной страны в другую; с севера по Игуассу спустились некоторые из бразильцев; среди иностранцев встречаются также представители всех наций Нового Света и Европы, главным образом итальянцы. По частным переписям, а также и по спискам гражданского сословия и по метрическим книгам видно, что девочек родится гораздо больше, чем мальчиков. Это явление, составляющее характерный признак в демографии Японии, встречается очень редко во всех тех странах, где ведутся строгия статистики. Однако, Азара отметил этот факт уже в конце XVIII столетия и определил даже пропорцию полов: 14 женщин на 13 мужчин. Большинство путешественников, посетивших Парагвай, из своих наблюдений пришли к тому же выводу.

Значительно отставшие от других культурных народов, парагвайцы находятся в таком же экономическом периоде, как мамелюки Амазонской реки и индейцы внутренней Бразилии. Главным их занятием служит не земледелие и не промышленная обработка сырых материалов, а лесной промысел: в Чако, к западу от реки, жители занимаются исключительно abroges или рубкою деревьев; каучуковые леса, существующие, как говорят, на границах Бразилии, ещё не эксплоатируются. Парагвай считается обыкновенно монопольным государством по торговле чаем yerba mate (ilex paraguariensis), хотя южные штаты Бразилии ведут значительную экспортную торговлю этим продуктом; но нужно сказать, что иерба из бразильского Матто-Гроссо проходит через Парагвай, и что в торговле этот бразильский чай ради увеличения его цены выдается за парагвайский. Распространителями этого напитка среди индейцев территории Миссий были иезуиты, благодаря которым обычай пить чай сделался всеобщим в южной части материка. Гуаранское caa, что значит «растение»—слово, которое испанцы перевели термином yerba (трава),—представляет собою вовсе не траву, а куст или даже дерево, высотою с апельсинное, но с более тонкими ветвями; на берегах Игатими, притока Параны, каа попадается толщиною в метр и высотою в 8 метров. По сообщению Бонплана, в Парагвае существует три породы чайных деревьев, мало отличающихся между собою и похожих на congonhas бразильских плоскогорий. Область распространения этого растения охватывает всё пространство от южных Минас до границ Рио-Гранде-до-Суль и от морского побережья до реки Парагвая. Каа, говорят, встречается также за пределами Чако, в северных частях Аргентинской республики, но эти страны не эксплоатируют этого растения для торговли: лучшей иербой считается парагвайская, особенно та, которая растет в лесах Маракажу. Под управлением иезуитов гуарани культивировали чайное дерево: каждая миссия имела свой иербаль (чайная плантация), производивший caa mini, т.е. лучший сорт, чем caa nana. В земледельческом промысле Парагвая произошел регресс, так-как теперь пользуются только диким чаем, растущим в лесах, и вовсе не разводят плантаций иербы; а чтобы легче собирать листья, парагвайцы беспощадно рубят целые деревья. Главные места эксплоатаций находятся далеко от городов, так что yerbateros’ам приходится совершать длинные путешествия по пустыням, отправляясь за сбором чайных листьев и сучьев; прежде чем пустить в продажу собранный чай, парагвайцы высушивают листья на умеренном огне и затем толкут в порошок, в каком виде этот продукт и употребляется для питья. Напиток, получаемый от настоя парагвайского чая, представляя собою возбуждающее средство, имеет то преимущество, что не вызывает опьянения, ведущего за собою столь пагубные последствия. Половина всего годового сбора парагвайского чая потребляется на месте, остальное отправляется за границу.

Вывоз парагвайского чая в 1887 году: 6.413 тонн; местное потребление: 5.030 тонн; ценность всего производства: 11.000.000 франков. *Вывоз чая в 1897 г.: 6.548 тонн, ценностью около 5.476.000 долларов*.

Вторым по значению продуктом парагвайской земледельческой промышленности являются апельсины. Путешественник Бургад приписывает американское происхождение одной породе апельсинов apepu, имеющей особый кисловатый вкус. Этот вид деревьев встречается в густых лесных чащах, вдали от всякого человеческого жилья, что служит достаточным основанием считать эту породу апельсинных дерев имеющей местное происхождение; к тому же и самое название её—чисто гуаранское, тогда как деревья, овощи и животные, привезенные из Европы, сохраняют испанские названия, в несколько искаженной форме. Как бы то ни было, но различные породы, введенные колонистами, акклиматизировались здесь с поразительным успехом: ни в одной стране апельсины не имеют такого прекрасного вкуса, как в Парагвае. Каждая деревня окружена апельсинными рощами, даже каждый дом имеет свой фруктовый сад. Достаточно, чтобы ветер занес какую-нибудь веточку на влажную землю, чтобы она принялась на этом месте, пустила ростки и дала жизнь новому кусту; во время половодья по рекам плывут массы золотистых плодов. Экспортная торговля апельсинов, производящаяся исключительно через порты Асунсион и Вильета, поглощает лишь крайне незначительную часть всего производства, так как отсутствие удобных путей сообщения не дает возможности подвозить на набережную плоды из отдаленных фруктовых садов.

Вывоз апельсинов из Парагвая в 1886 году: 50.000.000; в 1897 г. их было вывезено на сумму 146.485 доллар. Огромная часть плодов пропадает даром; только недавно их стали утилизировать с промышленною целью, выделывая из них на месте вина и водки. Кроме того, из листьев и цветов приготовляют эссенции.

Исчислили, что поверхность обработанных земель занимает всего 65.000 гектаров, т.е. около 400-й части всего пространства Парагвая: почва только ещё начинает распахиваться. Женщины, на которых лежит почти вся земледельческая работа, сеют главным образом маис; потребление маниока уменьшается по мере того, как распространяются посевы хлебных растений. Изредка на плантациях виднеются полосы, засеянные пшеницею; и хотя в окрестностях Асунсиона и восточнее, у Алтоса, есть много рисовых полей, этот продукт, так же, как и пшеница, привозится из-за границы. Все веранды украшены виноградными лозами, но настоящих виноградников в Парагвае нигде не разводят. Каждый крестьянин имеет свое поле сахарного тростника, но он утилизирует его только для выделки сахарного песку или для приготовления мутного рома; кофейные деревья и арахиды дают отличный урожай, тем не менее спекулаторы находят выгоднее разводить табак, который, по общему отзыву, отличается здесь высоким качеством и ароматом, ставящими его наравне с гаванским табаком. Производство табаку в Парагвае в 1886 году: 10.497 тонн; вывоз: 4.784 тонн.

Нигде, быть-может, потребление сигар не имеет такого широкого распространения, как в Парагвае: на каждого жителя здесь приходится более 11 кило табаку, тогда как во Франции количество потребляемых сигар не превышает 758 грамм. Быть-может, это огромное потребление табаку играет некоторую роль в необыкновенной терпеливости гуаров.

До войны в Парагвае насчитывалось около 2-х миллионов голов скота; но общее разорение страны повлияло и на скотоводство, уменьшив количество скота до 15.000 голов. Из Корриентеса и Матто-Гроссо ведется усиленный подвоз скота, но тем не менее Парагваю, в отношении скотоводства, далеко ещё до прежних счастливых времен. Скот пасется на полной свободе; за исключением немецкой колонии Сан-Бернардино, молоко остается без всякого употребления, и о выделке масла и сыра парагвайцы не имеют никакого понятия. В 1889 году в Парагвае не было ещё ни одной такой скотобойни, как в соседних республиках. Здесь разводят лошадей, весьма небольшое количество баранов, коз и свиней: говорят, что разведению овец здесь мешает одна ядовитая трава тио-тио, пагубно влияющая на животных.

Состояние скотоводства в Парагвае в 1891 году: рогатого скота—861.050; лошадей—104.220; баранов, коз и пр. 76.000.

В парагвайском Чако лошади, мулы и ослы быстро мрут от заразной болезни, называемой mal de cadeira.

Прежний обычай общинного надела теперь больше не практикуется, хотя земля всё ещё не составляет личной собственности того, кто её обработывает. Во время иезуитского режима земля считалась общею собственностью, и продукты её распределялись поровну между всеми общинниками; впоследствии настоящими землевладельцами сделались диктаторы, но каждый крестьянин имел свою хижину и поле. После войны почти вся территория Парагвая, оставшись свободною, перешла в общественное достояние. Сделавшись собственником огромного национального имущества, правительство пустило его в продажу, установив цену «квадратной мили», соответственно стоимости земли и расстоянию её от рынков. Аргентинские, английские и северо-американские спекуляторы набросились на добычу, не щадя даже тех небольших полос земли, которые из-рода в род обработывали гуаранские семьи, которым до того не было никакой необходимости узаконивать свои права на владение; целые компании коммерсантов скупали земли десятками, сотнями тысяч гектаров и затем перепродавали их в десять и двадцать раз дорожи их настоящей стоимости: один концессиеонер скупил несколько тысяч квадратных километров. В несколько лет огромные пустынные земли очутились в руках отсутствующих землевладельцев, и с тех пор ни один парагвайский крестьянин не имел права пахать свою родную землю, не уплатив ренты банкирам Нью-Йорка, Лондона или Амстердама. Очень может быть, что потомкам тех гуарани, которые выдержали режим иезуитов, а затем диктаторов, засвидетельствованный, по крайней мере, годами героизма, придется испытать на себе режим третьего, ещё более жестокого рабства, которое обратит их в жалких пролетариев.

За исключением лесного промысла, в Парагвае, строго говоря, не существует никакого другого; вокруг столицы и других городов есть несколько перегонных, черепичных и мыловаренных заводов и мукомольных мельниц,—вот и всё, чем может похвалиться парагвайская промышленность. Но гуарани отличаются необыкновенной смышленостью, и иезуиты успели научить их различным ремеслам; женщины ткут различные материи, между прочим, nanduti, т.е. «паутину», названную так по причине её поразительной тонкости. Когда наступит промышленная эра, и у подножия водопадов, по краям дорог, которые рано или поздно избороздят территорию, задымят заводския трубы, Парагвай не будет иметь недостатка в искусных рабочих, способных на всякий труд. Рудные рессурсы страны, за исключением железа, незначительны, ни одна из тамошних рек не прославилась своими золотыми приисками.

Ещё прежде чем началась постройка железнодорожной сети в лаплатских государствах, в Парагвае существовала уже одна железная дорога из Асунсиона в Парагуари. Кроме того, здесь было много удобных колесных дорог, соединявших две реки. Одна дорога, проложенная через леса, шла вдоль левого берега Парагвая, оканчиваясь на границе Аргентинской республики; другая главная дорога достигала Параны в порте Энкарнасион, а из Виллы-Рика вели другие дороги. После войны все эти дороги, изрезанные рытвинами, заросли травою; но их вновь расчистили, и таким образом лесные иербалесы соединились с речными портами. Кроме того, помимо двух главных рек, ещё многие другие доступны для плоскодонных судов, на которых развозят кипы парагвайского чая, а по нижнему течению Жежуя и по реке Тибикуари ходят даже пароходы. Большие буэнос-айресские пакетботы могут подниматься по реке Паране до самого Энкарнасиона, а выше—до Такуру-Пуку и Гойкачеаса ходят небольшие суда, которым не мешают речные пороги и водовороты. Гораздо деятельнее судоходство по реке Парагваю, особенно у Асунсиона, на набережных которого сосредоточивается почти вся торговля республики.

Торговое движение Парагвая в 1899 году: ввоз—2.147.837, вывоз—2.021.023 песо золотом.

Движение судоходства в порте Асунсиона в 1898 г.: пришедших—418, отшедших—408 судов.

В настоящее время Парагвай располагает для внешней торговли только одним вывозным портом, который обыкновенно обозначают выражением abajo, т.е. «внизу» или «на низовье». Железная дорога из Виллы-Рика в Энкарнасион откроет второй выход, а современем, когда большая восточная линия дойдет до одного из ближайших к океаническому берегу портов, каков, например, Паранагуа, третий и самый прямой выход значительно облегчит заграничную торговлю этой небольшой республики, замкнутой между двумя своими реками. Эта дорога, двумя третями своими принадлежащая Бразилии, избавит от необходимости делать крюк в 2.500 километров по лиману Ла-Платы.

Длина открытых для движения железных дорог в 1899 г.: 247 километров.

Телеграфное сообщение значительно опередило развитие железных дорог в Парагвае. Количество писем и почтовых отправлений заметно увеличилось с тех пор, как Парагвай принял участие во всемирном почтовом Союзе и как сюда стали стекаться эмигранты.

Количество отправлений по парагвайской почте в 1899 г.: 1.254.864. Количество депеш, переданных по телеграфу в 1899 г.: по внутренней корреспонденции 18.925, по заграничной—39.458.

Школы снова стали открываться с тех пор, как миновало бурное время, поколебавшее многие общественные учреждения, когда позакрывались двери храмов, прекратились брачные церемонии, уничтожились всякие законные союзы. В 1897 г. было 390 начальных школ, с 25.000 учащихся.

До периода независимости преподавание сосредоточивалось исключительно в руках духовенства, и большая часть детей если не умели читать, то, по крайней мере, повторяли наизусть молитвы; дети любили также петь, так как гуарани вообще проявляют музыкальные наклонности. Когда большая часть духовенства была отрешена или просто изгнана диктатором Франсиа, школьное дело было существенно изменено, и воспитание получило почти специально военный характер: во всех деревнях дети созывались по звуку барабана, и алькады, под страхом строгого выговора или даже наказания, должны были привлекать к учению всех мальчиков. До начала войны почти все парагвайцы выучились, по обязательному приказу, читать и писать. Только они ничего почти не читали и не писали. Типографии были редки. У иезуитов были книгопечатни, но после них первый печатный станок был ввезен только в 1844 г. Глава парагвайского правительства словесно передавал свои приказы, которые всегда строго исполнялись. Позднее, когда стала издаваться оффициальная газета, представитель власти собирал жителей каждой деревни и торжественно читал им правительственные указы, которые они выслушивали в благоговейном молчании.