VII

Доисторическое состояние Аргентины определить очень трудно, по причине самого разнообразия человеческих типов и всякого рода предметов, которые таят в себе подземелья. Так, в пампасах Буэнос-Айреса находят глиняную посуду, ничем не отличающуюся от сосудов, откопанных в ацтекских некрополях. Трудно сказать, были ли эти предметы завезены с северного континента, или они представляют собою продукт местной промышленности. На берегах рио-Дульсе, близ Сант-Яго-дель-Эстеро, из почвы извлекли урны, содержавшие человеческие останки, вперемежку с раковинами, принадлежащими к видам, которые и ныне живут в Великом океане. Изменились ли с той эпохи контуры берегов, или движение судоходства совершалось из Западного океана в Атлантический? Более того—некоторые каменные или деревянные палицы совершенно одинаковы с теми, которыми сражались маорисы Новой Зеландия и канаки Новых Гебридских островов. Существовали ли торговые и дружественные сношения между народами Австралии и Южной Америки?

Во всей гористой части северо-западной Аргентины, от провинции Жужуй до провинции Мендозы, на мысах и в долинах находят многочисленные развалины, ограды, крепости и города. Некоторые из этих развалин видны даже на высоте 4.000 метров, иногда на отвесных питонах и даже на совсем вертикальных стенах. Многие из этих древних укреплений походят на крепости «Береговых скал» в Аризоне и в Новой Мексике. Большая часть из них не имеют внешних отверстий, которые бы сообщались с редюитами крепости: туда можно было проникнуть только по лестницам, и стены, очень толстые, представляли собою нечто вроде четырехстороннего тротуара, оттуда спускались на двор, окруженный жилищами в виде гротов. Такой способ построек свидетельствует о тревожном состоянии, в каком жили эти нации, но они наследовали народам, которые в предшествующую эпоху разрослись в обширные общины, так как их промышленная цивилизация была довольно развита. А кто был строителем дороги «Инков», которая тянется на сотни миль на восток от Анд, пересекает по прямому направлению равнины, выделяя из себя ветви направо и налево к местам, некогда населенным, и направляется к бреши Усполлата, чтобы перерезать Анды? Морено полагает, что, несмотря на её название, она «до-инкаского» происхождения: в ту эпоху текли большие реки и расстилались огромные озерные бассейны, теперь уже исчезнувшие.

Традиционное название этой главной дороги, казалось бы, указывает на то, что она обязана своим происхождением кичуа, вассалам инков; но «исписанныя» скалы, камни с резьбой, которые во множестве попадаются на этой дороге или по близости её, не похожи на находимые в верхнем Перу: они принадлежат, очевидно, иной цивилизации. В этих странах, теперь совершенно пустынных, горы обведены рвами, которые служили, по всей вероятности, ирригационными каналами, но теперь горные овраги совсем сухи. Разные ткани, орудия, каменные, медные, бронзовые и серебряные, разрисованная глиняная утварь,—всё это свидетельствует о высокой степени культуры, какой достигли эти исчезнувшие народы. До-исторические войны, а также, наверное, общее осушение страны, истребили этих древних представителей американской культуры. Так же и в Старом Свете исчезло много могущественных народов внутренней Азии.

До самой Патагонии страна, повидимому, была прежде населена очень густо. Почти нет такого места, как бы оно ни казалось теперь негостеприимным, где археологи не находили бы следов временного прохождения или пребывания человека. И это пребывание, по всей вероятности, было не кратковременным, так как некоторые, медленно отлагавшиеся пласты земли заключают в себе до большой глубины остатки продуктов человеческой промышленности: в Энсенаде собрали обломки глиняной посуды на глубине более 60 метров от поверхности земли. Кроме того, большие различия, представляемые черепами, орудиями, надписями на скалах, доказывают, что эти населения принадлежали к различным расам. Континент, оканчивающийся длинным полуостровом, составлял как бы нечто в вроде верши, которая захватывала один за другим оттесняемые из северных стран народы, которые часто истребляли здесь друг-друга. Аргентина представляет собою огромное подземное кладбище исчезнувших рас. Быть-может, яхганы и алакалуфы, живущие на Огненной Земле, являются жалкими остатками народов, отличавшихся прежде более высокою культурою, но которые постепенно были оттеснены в области крайнего юга. В бассейне Самборомбон, на юго-восток от Буэнос-Айреса, натуралист Карлес открыл, вблизи ископаемого мегатерия, замечательный человеческий скелет с тринадцатью спинными позвонками.

Последовательные века доисторической эпохи, несомненно, представлены в Аргентине, но индейцы не дошли ещё до уменья делать орудия из железа, когда на их берега высадились европейцы; они знали только употребление меди, да и то не все, а лишь цивилизованные нации северо-запада; большая же часть племен продолжала пользоваться костями, раковинами и камнями. Особенно богатые по археологическим остаткам места известны под названием paraderos; Морено нашел таких парадеросов множество в долине Рио-Негро. Археологи находят там наконечники стрел, принадлежащие к двум эпохам, палеолитовой и неолитовой, из которых последняя продолжалась до самого прибытия европейцев. Редко когда эти предметы попадаются вперемежку в одном и том же месте. Оружия древних времен встречаются только на верхних склонах высоких берегов и на террасах, тогда как неолитовые стрелы, попадающиеся чаще, рассеяны по дну долин. По неоконченным стрелам можно судить, что доисторические мастера, жившие на Рио-Негро, практиковали разделение труда, и что некоторые гонялись за красотой материала и с любовью доканчивали вещь тщательною отделкою. Недалеко от Кармена натуралист Гудзон открыл мастерскую, в которой нашел одни только головки стрел, длиною в один или два сантиметра; все они были сделаны из твердого, но прозрачного камня, из горного хрусталя, агата или сердолика. Можно думать, что туземные охотники желали обставить свою охоту на мелких пернатых особенно привлекательными аксессуарами, убивая птиц такими стрелами, которые по цвету и красоте подходили к своим жертвам.

В начале XVI-го века, во время прибытия испанских завоевателей, обширная страна, составляющая ныне Аргентинскую республику, начиная от плоскогорий Боливии до Южного океана, была населена множеством племен, которые назывались разными именами, но в сущности составляли всего несколько этнических групп. Северо-западная область принадлежала народу калчакви, приобщившемуся к цивилизации кичуан, говорившему на одном с ними языке и, по всей вероятности, даже составлявшему с ними одну и ту же расу. Междуречье, т.е. страна между Параною и Уругваем, была землею гуарани, и нации этой расы, преобладавшей во всей восточной части континента, расселились даже за пределами этих рек, в самых пампасах: на юге Кампаны Станислав Зебальос нашел огромный гуаранский курган, содержавший 27 скелетов. Названия местностей доказывают, что гуаранские народы жили по низовью Параны и даже на юге от лимана, до реки Саладо и до бухты Самборомбон; весьма вероятно, что и керанди, нанесшие испанцам жестокое поражение на месте, где находится ныне Буэнос-Айрес, были также гуаранского происхождения, так как их название соответствует чисто гуаранскому слову caranday, которым называют один вид пальм, господствующий в лаплатской Месопотамии. Однако, некоторые писатели, между прочим, Морено, полагают, что керанди могли быть предками индейцев пуел-че, вытесненных впоследствии внутрь пампы. Между цивилизованными калчакви и гуарани, имевшими между собою, по общему языку, известную связь, различные народцы, рассеянные свободными кочевьями по равнинам, не представляли ни малейшего характера единства, но походили один на другой своими воинственными нравами и образом жизни; многие из этих племен были, конечно, родственны между собой по языку и отчасти по происхождению. За отсутствием родового наименования все эти разбросанные племена можно бы называть по имени самой могущественной нации, представляющей их в настоящее время—нации тоба. К югу от местожительства этих племен конечный полуостров Америки был занят арауканами и патагонцами, которые составляют подрасу, совершенно отличную от северных индейцев; наконец, часть Тьерры-дель-Фуега принадлежала туземцам, вытесненным с континента и представленных в настоящее время ещё несколькими индивидами.

С прибытием европейцев началась резня, которая, можно сказать, не прекращается и до настоящего времени, так как самые ничтожные поводы возбуждают ожесточенные войны. Таким образом исчезли многие народцы, истребленные огнем и мечом; режим, которому завоеватели подвергли побежденных и союзников, зачастую приводил к тому же результату. Падкие до легкой наживы, испанцы поделили туземцев на encomiendas, обещая пещись о спасении душ, которые они распределили между собой, в качестве либо полных рабов, либо mitayos, т.е. «мызников». Под этой суровой властью, именуемой опекой, многие индейские народцы погибли от изнурения, кто на рудных работах, кто на полевых. Что касается тех туземцев, которых иезуиты сгруппировали в своих миссиях, то в периоды мира и в здоровые годы они увеличивались в числе, но лишь для того, чтобы погибать целыми общинами от оружия мамелюков или от эпидемий. Большая часть миссий исчезли, не только жители, но и самые деревни. Но три века сожительства постепенно изменили расу, и то или другое население, которое своею восходящею линиею несомненно связано с американскими предками, приписывает в настоящее время себе испанское происхождение: язык, нравы, политическая жизнь мало-по-малу ассимилировали их с другими аргентинцами. С другой стороны, дикие индейцы, не перестававшие красть женщин и детей у своих соседей белых, принадлежат значительным своим большинством, по крайней мере по крови, к расе завоевателей. Кичуа, калчаки аргентинского северо-запада, корриентесские гуарани, повидимому, окончательно слились с европейскою расою. То же самое произошло и с земледельческими народами Тукумана, Сант-Яго-дель-Эстеро, Сан-Луиса и Кордовы. Комачигоны, населяющие эту центральную провинцию, также как мичилени, живущие в Сан-Луисе, и мендозские гийонесы и калингасты, утратившие свои индейские имена, считают себя чистокровными испанцами; но между аргентинцами и северными воинственными народами племени тоба продолжается ещё этническая борьба, и даже очень ожесточенная и кровавая. На юге конец такой же войне положило быстрое уменьшение в рядах пампасцев, но ещё недавно там шла беспощадная борьба. Быть-может, даже испанское влияние сделало этих туземцев более дикими, чем они были, поработив цивилизованные племена, научившие культуре кочевников, и развив в них грабительские инстинкты введением лошадей и огнестрельного оружия.

Потомки кичуа, населяющие провинцию Жужуй, известны обыкновенно под общим названием койосов или коясов. Они сохранили свой язык, несмотря на то, что все умеют говорить по-испански, и с необыкновенным упорством держатся своих привычек. Почти единственные из всех аргентинских индейцев они не выучились езде на лошади и, несмотря на то, что очень любят кочевать, ходят всегда пешком возле своих ослов. Они охотно эмигрируют, отправляясь торговать в городах равнины, но всегда с мыслью о возвращении домой; многие из них занимаются теми же самыми промыслами, как и боливийские коллагуаясы, живущие в Аполобамбе: они продают намагниченные камни, амулеты, разные лекарственные снадобья и лечат больных. Коясы, оставшиеся жить в своих горах, не доверяют иностранцам, и вполне справедливо: как только они заметят белого путешественника, они спешат покинуть свои лачуги. С большим трудом удается догнать их и сделать с ними какой-нибудь торг; они наотрез отказываются провести путешественника на горную вершину: «гора рассердится—говорят они—и покроется облаками». Подобно перуанским и боливийским индейцам, они придерживаются культа «горных мест» и воздвигают на перевалах кучи камней, apachetas, посвящая их Пачакамаку, «творцу мира»; в жертву они приносят ему свой acullico, т.е. жвачку коки.

Калчаки, составлявшие могущественную нацию, населяли пространство между нынешней границей Северного Чили и Кордовскими горами, но в большей части этой территории они не оставили других следов своего пребывания, кроме глиняной утвари всевозможной формы, черной и красной, с геометрическими рисунками прямыми линиями; только на погребальных урнах кривые линии перемешиваются с символическими фигурами и с изображениями животных; блюда, вазы, кувшины, трубки, амулеты, куклы, идолы, все эти глиняные произведения калчаков мириадами усеивали землю. Впродолжении более века этим индейцам удавалось отстаивать свою независимость против посягательств испанцев; они пытались восстановить династию Инков и назначили своим властителем некоего авантюриста, называвшего себя «сыном Солнца», но в 1664 году они пали, и большая часть сражавшихся предпочли погибнуть, нежели сдаться: говорят, чтобы освободить своих детей от рабства, они разбивали им головы о скалы. Калчаки, взятые в плен на войне, килмесы, были переселены, в 1677 году, к Буэнос-Айресу, в пригородное местечко, носящее в настоящее время их название; здесь в 1869 году умер последний представитель их расы. Но смешанное потомство калчаков составляет основу трудящагося населения провинций Жужуй, Сальта, Катамарка, Ла-Риоха, и большая часть городов и деревень, особенно в нагорных долинах, были названы по именам этих ассимилированных племен, как-то: Андалгала, Толомбон, Кафаяте, Фиамбала, Тиногаста, Фаматина; Тукуман также носит калчакское название, в несколько измененной форме. Индейцы люле, жившие некогда в стране, и по имени которых до сих пор ещё называется одна деревня—Люлес,—как гласит легенда, передаваемая Гарсиласо-де-ла-Вега, по собственному желанию поступили в подданство к инке-Гуиракоча. Название их, означающее в переводе «зубастые», указывает на то, что у них зубы, как и у ботокудов, были обнажены вследствие обычая носить в нижней губе деревянный кружок.

В некоторых нагорных долинах раса ещё сохранилась почти во всей своей чистоте, и кичуанский язык не совсем ещё уступил место языку победителей. Многие обычаи этих индейцев несомненно составляют пережиток древней цивилизации. Местные уроженцы с известною гордостью смотрят на развалины крепостей, которые воздвигли их предки, или, может быть, ещё более древние народы. Они чтут также huacas, или некрополи, откуда несведущие изыскатели извлекают кувшины, наполненные человеческими останками. Так как скелеты почти все детские, то это были, по мнению Лафона Кеведо, умилостительные жертвы, принесенные за благоденствие племени и за обилие урожаев. Это суеверие, повидимому, до некоторой степени сохранилось ещё в народе, так как крестьяне в штатах Сальта и Жужуй с неудовольствием видят профанацию этих древних кладбищ: они думают, что разрушение гуакасов повлечет за собою несвоевременные морозы.

Гуарани бесспорной расы занимают ещё всю северную часть аргентинской Месопотамии, но названия народцев уже исчезли, и население всюду состоит из метисов. В половине истекшего столетия гуаранский язык, преобладавший в Парагвае и в Центральной Бразилии, до берегов Амазонской реки, был ещё общеупотребительным; но вокруг каждого города, центра распространения новой цивилизации, идиом завоевателей непрерывно расширяет свою область. Другие гуарани, оставшиеся почти чистокровными, живут в Чако и нанимаются в работники на сахарные плантации в долинах рек Бермехо и Жураменто. Это—чиригуаносы, отрасль значительной нации, живущей в провинции Тариа, преимущественно в равнинах между реками Пилькомайо и Бермехо. Эти индейцы, называемые боливийцами также камбесами, остались независимыми по обе стороны границы: лишь очень немногие из них дали себя обратить в христианство; однако, все чиригуаносы научились, один от другого, повторять кое-что из проповедывавшейся иезуитами религии. Называемые «дикими» по самому факту их независимости, эти западные гуарани тем не менее принадлежат к числу самых цивилизованных индейцев в Аргентине. Они ходят почти нагишом, за исключением женщин, носящих синюю тогу, и просверливают себе нижнюю губу; но они продевают в неё не barbote, т.е. деревянный кружок, подобно своим предкам, а стеклянную пуговицу: этого достаточно, чтобы «разумные» люди, имеющие в своих жилах примесь голубой крови завоевателей, не считали чиригуаносов даже за людей, а между тем индейцы эти стоят выше большинства аргентинцев, как по образцовой чистоплотности, так по трезвости, по любви к труду и смышлености, с какою они исполняют всякую работу: они незаменимы там, где требуется инициатива и ловкость. Чиригуаносы—очень старательные земледельцы и скотоводы; даже вдали от белых колонистов они разводят отличные сады, где культивируют европейские растения, а также строят себе деревни, чисто содержимые, с центральной площадью, которой могли бы позавидовать большинство аргентинских городов. Кроме того, они занимаются различными ремеслами и умеют изготовлять из дубленой кожи плащи, в которых путешественник безбоязненно может отправиться в самую густую чащу терновника. Без всякого сомнения, регулярная работа чиригуаносов на плантациях аргентинцев, во всей области от Тарихи до Тукумана, будет способствовать окончательной ассимиляции их с остальным населением, и они утратят свою политическую независимость тем легче, что они делаются оседлыми, и что их женщины, красивые и изящные индианки, охотно берутся в жены белыми. Большинство чиригуаносов говорят по-испански, а их гуаранское наречие так мало разнится от диалекта туземцев Парагвая и Корриентеса, что те и другие легко понимают друг друга.

Матакосы или матагуайосы—это последнее название присвоено преимущественно индейцам этой нации, сохранившим свою независимость—работают бок-о-бок с чиригуаносами на плантациях христиан или siguelos и, подобно своим соплеменникам, рискуют скоро превратиться в пролетариев. Они принадлежат, повидимому, к этнической группе тоба, и даже некоторые из их племен, живущие на берегах рио-Бермехо, присоединились к этим грозным индейцам. Матакосы, численность которых Балдрич определил приблизительно в 14.000 душ, разнятся обыкновенно от чиригуаносов как чертами лица, так и характером: меньше ростом, более коренастые, они превосходят чиригуаносов силой, но уступают им в ловкости и в инициативе; они не отличаются такою опрятностью, как те и живут в грязных лачугах. Большая часть их жили всегда в мире с испанцами и даже служили им союзниками в войнах с другими индейцами: отсюда и название Mansos, т.е. «смирные» или «прирученные», под которым они долгое время были известны, и которое ещё до сих пор, по словам некоторых этимологов, применяется для обозначения жителей прибрежных земель верховья Пилькомайо, называемых Llanos de los Mansos; впрочем, настоящее название этих земель—Llanos de Manzo, по словам одного путешественника XVIII столетия, который нашел там смерть. До недавнего времени матакосы-рабочие, которых ходили нанимать в их родных кустарниках, работали на сахарных плантациях только в период культуры тростника и варки сахара; на лето же они возвращались на родину. В настоящее время для большей части семей эмиграция обратилась в обычное явление. Каждый дикий матако носит через плечо сумку, в которой хранятся разные мелкие предметы—волосы, наконечники стрел, рыбья чешуя, птичьи перья, сухие листья, тряпки, испачканные кровью, и т.п.,—которые составляют его «историю»: каждая из этих безделиц напоминает ему какое-нибудь событие из его жизни, и он сохраняет её до самой смерти, как часть самого себя. Подобно другим некультурным народам, матакосы приписывают все болезни навождению ahots, т.е. злых духов; для изгнания их, они не довольствуются заклинаниями колдуна: к этому присоединяются ещё друзья больного, которые дикими криками стараются напугать ahot. У матакосов практикуется обычай кувады.

Абипоны, воевавшие по обе стороны реки Параны и долгое время заставлявшие трепетать испанцев, кончили тем, что вступили во взаимно истребительную борьбу с другими индейскими воинами, и теперь от них осталось всего несколько семей смешанной крови, говорящих по-испански и слившихся с аргентинскими поселянами Санта-Фе. Мокови или мбокови, родственные парагвайским абипонам, то их союзники, то заклятые враги, отдельными племенами существуют ещё до сих пор, хотя группы их уже сильно поредели, не столько вследствие войн, сколько от оспы; но они вербовали в свои ряды людей всех наций, конокрадов, разбойников, убийц, одним словом, разных отщепенцев, вынужденных бежать из тех стран, которые населены белыми. В борьбе с большею частью своих соседей, особенно с тоба, они также были страшны для колонистов Тукумана и соседних провинций: они грабили деревни, разоряли плантации и заграждали белым проходы в Чако. Их обыкновенно называли Indios Montaraces, т.е. «Лесные индейцы». Язык их, «носовой и гортанный», есть наречие языка абипонов, который сам составляет «отрасль большой карибской семьи», как говорит Лефон-и-Кеведо, составивший его грамматику. Таким образом, эта могущественная раса, которую первые европейские мореплаватели нашли на Антильских островах, но настоящим отечеством которой, как кажется, была Центральная Бразилия, имели своих представителей также у подошвы аргентинских Анд.

К югу от колонизованных провинций, где всякий туземный элемент утратил свою самобытность, южные области пампы и вся Патагония ещё недавно принадлежали свободным индейцам. Эти малоизвестные населения носили название пампасцев, арауканов и патагонцев. После первых стычек испанцев с туземцами, которые преграждали им путь в Перу, аборигены, оттесненные к югу, долгое время жили в мире с белыми. У них не было ни драгоценных металлов, ни земледельческих продуктов высокой ценности, поэтому им и жилось тихо в своих травянистых или скалистых пустынях. Индейцы с своей стороны приобрели от новоприбывших одного из полезнейших союзников—лошадь: свою обыкновенную пищу—мясо страусов, гуанако и армадилло они могли с тех пор разнообразить кровью и мясом кобыл. Они сумели оценить пользу лошади для переездов по скорости передвижения во время войны: в качестве наездников, они по ловкости, быть-может, превосходили даже своих учителей-европейцев. Во время своих путешествий и военных экспедиций ранкелесы, т.е. пампасцы, жившие по соседству с Буэнос-Айресом, никогда не сходили с своих верховых животных. Когда они слишком утомлялись сидеть, то вытягивались во весь рост и лежали на лошади, как на постели: шея животного служила им подушкою, а ноги, скрестившись, покоились на крупе: в таком положении они спали по целым часам, ни разу не потерявши равновесия. Даже в полном состоянии опьянения, индеец лежал, вытянувшись на своей лошади, не рискуя упасть; впрочем, и умное животное старалось согласовать свои движения с положением своей невменяемой ноши, и, осторожно шагая, приносило своего хозяина в шатер, где семья уже разгружала своего верного слугу. Во время пограничных войн аргентинские солдаты часто захватывали лошадей, на которых ещё держались трупы индейцев, обвивавших своими руками шею животного.

Разбогатевши дикими лошадьми, индейцы пампасов и патагонских плоскогорий научились вести торговлю с чилийцами противоположного склона; они водили табуны лошадей через горы и продавали их в обмен на инструменты и оружие. Когда табуны их были недостаточно велики, они отправлялись к белым и крали животных у тех, кто отнял у них землю. Отсюда и произошли эти набеги—malon или maloca, которых так боялись пограничные колонисты; набеги эти повторялись каждый год во всю первую половину истекшего века и разоряли многих колонистов между Буэнос-Айресом и Мендозою. Мало-по-малу эти грабительские экспедиции вызвали беспощадную войну: белые и краснокожие подстреливали друг друга, как дичь. В какой-нибудь деревне или застигнутом врасплох становище убивали всех мужчин, а иногда даже подвергали их пыткам; женщин же забирали в качестве рабынь или наложниц; детей резали, если они не оказывались полезными в качестве слуг или будущих рекрутов. Чтобы умалить опасность от этих индейских набегов, надо было последовательно определить различные пограничные линии и защитить их гарнизонами и крепостями. В конце XVIII столетия, граница колонизационной территории была отмечена на юге Буэнос-Айреса долиною рио-Саладо, продолжаясь на запад по направлению 34° широты до Сан-Рафаэля, к подножию Анд. Но индейцы воспользовались войною за независимость между испанцами и креолами и переступили границу. В 1833 г. наступательное движение аргентинских войск отбросило индейцев на юг от Рио-Негро в самую Патагонию, и многие племена стали умолять о мире. Но междоусобные войны дали пампасцам новую передышку, благодаря которой те возобновили, свои набеги в качестве союзников той или другой из борющихся партий: таким образом, они не раз вторгались в город Сан-Луис и отрезывали европейцам большую дорогу в Чили, между Буэнос-Айресом и Мендозою.

Возстановление внутреннего мира повело за собою новое оттеснение индейцев к югу, тем успешнее, что эти последние быстро уменьшались в числе, по мере возрастания численности аргентинцев. Пограничная линия, охраняемая крепостцами, была в то время очень извилиста; исходя из рио-Колорадо, на юге Бахии-Бланка, на Атлантическом океане, она направлялась на север по культурным областям провинции Буэнос-Айрес, затем, переходя от поста к посту, она достигала на северо-западе города Сан-Луис, который стоял почти в виду открытых доступу туземцев равнин, и шла, извиваясь, на юго-запад к Сан-Рафаэлю, горному проходу дель-Планшон. Эта граница была разделена на девять секторов, обороняемых, каждый в своем центре, укрепленным лагерем, который был занят гарнизоном, достаточно многочисленным, чтобы выделять летучие отряды ко всем угрожаемым пунктам. Промежуточные крепостцы охраняли границу, которая в некоторых местах была обозначена даже рвами и рогатинами: при малейшей тревоге, пушка, давая предостерегательные и ответные выстрелы от одного поста до другого, указывала атакованные пункты; сплошь и рядом индейцы беспрепятственно проходили мимо, отправляясь на грабеж какой-нибудь фермы, но при возвращении наталкивались на неприятеля. Однако, это не обескураживало их, и они каждый год делали новые попытки к грабежам. В 1876 г., наступательное движение аргентинцев по всему фронту охранительных постов подвинуло пограничную линию вперед, так что извилины её во многих местах сравнялись, и длина её вследствие этого сократилась; при этом были присоединены некоторые водные пункты и области пастбищ, где индейцы делали подготовительные сборы для своих экспедиций. Другие военные предосторожности европейцы предпринимали последовательно на восточном склоне Анд, вдоль дорог, ведущих из ущелий в плодородные долины. Эта новая цепь фортов окончательно замкнула туземцев, лишив их возможности доставать необходимые жизненные припасы, и им ничего больше не оставалось, как покориться. Но вопрос—сколько их ещё осталось? Пампасцы погибли; патагонцы, т.е. туземцы различных рас, населявшие длинный полуостров Патагонии, тоже находятся на пути к исчезновению. До начала колонизации их насчитывалось до тридцати тысяч человек; теперь же их не более двух тысяч, включая в это число даже тех, которые живут в непосредственном соседстве с белыми и находятся в зависимости от них.

Этническая и географическая классификация различных индейских племен аргентинского юга имеет, следовательно, лишь исторический интерес. Ранкелесы или ранкуальче были ближайшие к колонистам Буэнос-Айреса аборигены; затем шли колорадские пуел-че. Западнее, в провинции Мендоза, жили арауканы, пехуен-че или «люди араукарий», хуилли-че или «южные люди», и разные другие народцы или «че»; вдоль Андского хребта последовательно разместились народцы: паю-че, тами-че, пилма-че, тегхул-че. Молу-че жили в центральных областях, тогда как техуел-че, т.е. «восточные люди», населяли Атлантическое побережье, от Магелланова пролива до рио-Чубут; фуегийские она также принадлежат к племени техуел-че. Все эти народцы сохранили свой собственный язык и свои особые предания.

Техуел-че являются, по всей вероятности, потомками патагонцев, описанных Пигафеттою. Это ещё самые многочисленные индейцы, и они сохранили между собою связь, как отдельное племя. Название «Patagones» или «большеногие», данное им Магелланом,—термин неудачный, так как эти люди, при огромном росте, имеют маленькия ноги, именно в 27 сантиметров при росте в 1 метр 90 сант. у мужчин, и в 26 сант. у женщин, при росте немного меньше мужского. В холодную погоду патагонцы сверх сапог носят ещё гетры из шкуры гуанако; по всей вероятности, эта-то двойная обувь и подала повод назвать их «большеногими»; Пигафетта, спутник Магеллана, даже прямо говорит в одном месте: «Шкура гуанако, в которую обуты эти индейцы, придает их ногам вид медвежьих лап». Но первые путешественники не ошибались, говоря о высоком росте этих туземцев, хотя они почему-то и преувеличивали его: эти «гиганты ростом в 10—12 футов», которых будто-бы видели Байрон и Сармиенто, были, по всей вероятности, не выше нынешних патагонцев. В патагонском Кармене, где техуел-че, уже скрестившиеся с пампасцами, не достигают нормального роста их расы, д’Орбиньи констатировал, что мужчины имели в среднем 1 м.,73. С той эпохи почти все путешественники, посещавшие это побережье, измеряли рост патагонцев, и сравнительные цифры показывают, что чистокровные индейцы внутренней страны—самые рослые: например, в долине верховья рио-Чико, туземцы имели рост в 1 м.,92. Женщины у них тоже очень высокие, а платье из шкуры гуанако, составляющее обычное одеяние патагонцев, придает им особенно величественный вид. Техуел-че замечательны также широтою плеч, красотою грудных мускулов, крепостью членов и благородною осанкою всего туловища. Глаза у них маленькие, нос короткий, лицо круглое, но в общем физиономия очень симпатична. Череп у них обыкновенно круглый; но в древних могилах, исследованных Морено, скелеты этой расы имели в большинстве случаев черепа, изуродованные искусственным сдавливанием. Работа у техуел-че лежит главным образом на молодых девушках; матроны ничего не делают, пользуются услугами девушек и по целым дням нежатся, лежа в палатках, охраняемые cuscos, т.е. собаками, которые лаем оповещают о приходе всякого постороннего.

Язык техуел-че—очень грубый, гортанный и почти не воспроизводим европейскими буквами, как это доказывают большие разницы, встречающиеся в одних и тех же словах, записанных разными путешественниками; к тому же язык этот очень быстро изменяется по установленному обычаю, который обязывает друзей всякого умершего индейца этого племени совершенно исключать из употребления те выражения, которые употреблял покойный, и заменять их новыми. Три патагонских наречия,—техуел-че, арауканское и пампасское—до такой степени разнятся между собою, что народцы этого племени не понимают друг друга; однако, все они имеют десятичную систему счисления, простую и очень полную, совершенно тождественную в различных наречиях. Эта черта связывает говор патагонцев с языками перуанского корня. Не следует ли это приписать цивилизаторскому влиянию кичуа, которое распространялось далеко за пределы империи инков? Впрочем, у них нет никаких исторических преданий: они не могут представить себе, чтобы их предки жили без лошадей.

Война много способствовала сокращению числа патагонцев, несмотря на то, что они почти всегда держались в стороне от борьбы, которая повела за собою истребление пампасцев; ныне окончательно покоренные, они считаются христианами и все уже окрещены. Несмотря на их кажущуюся физическую силу, их часто косят болезни; самые источники жизни как будто поражены. Обыкновенно они очень воздержны, и когда им поручают отвезти какое-нибудь послание, они скачут верхом на коне иногда два, даже три дня не евши; но в праздники они пьют, не зная меры; пьянство дополняет дело, начатое пулями аргентинцев. Когда наступает сезон сбора яблок и лесных ягод, и индейцы аука-че, торгующие чилийскою водкою, начинают свой обход по становищам,—все только и думают что о попойках. Под предлогом снискать благоволение «добрых духов», дают пить и есть священным камням, льют вино на жертвы—быков, кобыл, домашних птиц и овец; но скоро «горнии духи» забыты, и начинается оргия, которая иногда продолжается целые недели. Тогда иностранцу очень опасно появляться перед пьяными дикарями, которые за всякое непонравившееся им слово хватаются за оружие; в такия минуты они часто набрасываются также на женщин и жгут их как колдуний. У большей части племен, осторожные супруги ещё до наступления праздника заблаговременно собирают все опасные орудия, ножи, рогатины, лассо и дубины, и прячут их в каком-нибудь укромном овраге, куда скрываются и сами, вместе с детьми.

Патагонские индейцы погибают большею частью, не переходя через период рабства: это ещё гордые люди, свободно кочующие в пустынях, от гор до моря и от севера до юга. Они носят густую шевелюру, подвязываемую широкою тесьмою, вроде той, какою при рождении им стягивали череп. Бороду они тщательно выщипывают, и прежде для этого пользовались серебряными щипчиками, похожими на те, какие археологи находят в древних могилах катамарских калчаки; сделавшись теперь бедными, они вместо серебряных щипчиков употребляют простые ножи, которыми бреют себе и брови. С тех пор, как война им запрещена, они больше не носят копья, ни кирасы из коровьей кожи, с металлическими украшениями; единственным их оружием служит bolaperdida, которые они обтягивают кожей и привязывают к талии. Некоторые патагонцы носят ещё на поясе серебряные колокольчики; все они окрашивают себя в красный, белый или синий цвет, отчасти из щегольства, отчасти для того, чтобы предохранять себя от москитов. Единственный музыкальный инструмент у них—род флейты, сделанной из кости гуанако. Древний культ ещё сохраняется под современной маской индифферентизма: солнце и луна всё ещё служат символами добрых гениев; злые духи олицетворяются некоторыми животными, например, ящерицею, и до сих пор ещё, с целью умилостивить этого злого духа, ему приносят в жертву живых существ, особенно лошадей; вероятно, также из боязни какой-нибудь порчи многие племена техуел-че вовсе не едят рыбы. Женщины носят при себе разные фигурки, которые, очевидно, служат им амулетами или домашними божками, а колдуны-знахари продолжают заклинать болезни, накликать или изгонять бесов.

По древнему верованию, опирающемуся на разные приключения, истолкованные согласно желанию этих колдунов,—которых здесь называют paye, именем, очень мало отличающимся от наименования, употребляемого в Амазонии и в Гвианах,—жилищем демонам, или gualiehu, служит тело старух: потому каждый имеет право убить старую матрону, и прежде этим правом пользовались очень часто. Во избежание такой плачевной участи, большая часть старух искали спасения в профессии ворожеи; но горе им было, если предсказания их приводили к какому-нибудь неприятному событию. В некоторых случаях обычай даже обязывал техуел-че приносить в жертву свою бабку, рабыню или наложницу; когда в каком-нибудь шатре, или toldo, умирала молодая особа, глава семьи должен был тайно увести намеченную жертву далеко от жилья и отправить её на тот свет ударом ножа. Обязанность эта в особенности предписывалась в том случае, когда дело шло о теще. Оттого, в предвидении возможного убийства, родственники жены старались жить всегда отдельно от зятя, никогда не касаться его и не поддерживать с ним никаких сношений. Известно, что у кафров Южной Африки, папуасов и австралийцев существовал такой же обычай: когда теща ещё издали замечала своего зятя или зять тещу, та или другой моментально прятались в чаще кустарника. Сироты считаются питомцами всего племени, и имущество их оберегается, как зеница ока. Зачастую бездетные супруги берут себе на воспитание щенка, при чём торжественно усыновляют его и отчисляют на его долю известное количество лошадей, как для сына.

Свадьбы—устраиваемые всегда по добровольному согласию, без вмешательства родителей,—сопровождаются так же, как и похороны, жертвоприношениями: при этом торжественном случае закалывают несколько кобыл и пьют их кровь, струящуюся из свежей раны; но человеческих жертв современные нравы уже не допускают. Техуел-че, похоронивший свою жену, сжигает всё свое имущество. Покойников своих они хоронят, зашитыми в пончо, в какой-нибудь трещине пещеры, или под пирамидою из камней, вроде кэрна, под которым хоронили галльских военачальников. Умершие всегда погребались в сидячем положении, как древние перуанские мумии и как тела до-исторических жителей Патагонии. Ещё в 1860 году индейцы пуел-че зашивали трупы в мешки из только-что содранной кожи; когда в доме умирал старик, не дожидали наступления смерти из опасения, что затверделость суставов не позволит совершить операцию сгибания колен покойника. Старуха, которой поручено было погребение, садилась на грудь несчастному, силой пригибала его колена к тазу, рискуя сломать ему кости, и привязывала ему руки к берцовым костям; затем труп, тщательно перевязанный веревками, выставлялся на солнце, и, когда достаточно высыхал, зарывался в песке дюн. Сила этой традиции, обратившейся в религиозную обязанность, была так велика, что для соблюдения её, т.е. для того, чтобы похоронить покойника в сидячем положении, умирающего убивали, разламывая ему кости.

Ещё недавно аргентинский поселянин, несомненно происходивший, по женской линии, от американских аборигенов, мало отличался своими нравами от покоренного им индейца. Даже физически он походил на него высоким ростом, крепким телосложением, силой мускулов, темно-бурым цветом кожи, резкими чертами лица, черными, жесткими волосами. От привычки постоянно сидеть на лошади, ноги у него были колесом, ступни вывернуты, походка с тяжелым покачиваньем. Араукан по образу жизни, gaucho, подобно дикарю, отличался неустрашимостью, удивительною выносливостью, полным равнодушием к смерти; к физическому труду он относился презрительно, всецело предоставляя его женщинам; если по какому-нибудь случаю ему приходилось приниматься за полевую работу, он делал это с явным пренебрежением, как подобает высокородному дворянину; для такой работы он вместо себя старался применить лошадь: он заставлял это животное молотить хлеб, месить глину, пахтать масло. Лошадь, впущенная на гумно, вытаптывала хлеб от соломы, мешала копытами землю с водой, сбивала молоко, волоча по земле подпрыгивающий бурдюк. Всегда грязный, живущий в неряшливой лачуге, гаучо любил удивлять иностранцев роскошью своего костюма: плащем из шкуры гуанако, вышитыми панталонами, тонкими сапогами, серебряными шпорами и шляпой с пером; не менее роскошно он украшал и своего коня, которого, впрочем, не считал своим другом и без всякого сожаления готов был проиграть его в кости; петушиные бои, скачки, кабацкие оргии и война—таковы были его страсти. Оттого в борьбе за существование он был постепенно вытесняем. Точно так же, как он вытеснил индейцев, gringo, т.е. «эмигрант, говорящий по-гречески» (griego), иначе говоря иноземный рабочий, вытеснил его самого. Последними чистокровными гаучосами были Llanistas Ла-Риохи, сначала клиенты двух больших враждебных друг другу фамилий, затем, во время междоусобных войн в Аргентине, сгруппировавшиеся вокруг грозного предводителя, Факундо Кироги, знамя которого, с девизом «Религия или Смерть!» наводило такой страх.

Уже во время первых переселений белые завоеватели лаплатских областей были очень смешанной расы, и теперь скрещивания всё более и более увеличиваются, как нигде в другой стране. Некоторые арабские слова, уже утраченные испанским языком, встречаются теперь в языке аргентинцев, относясь большею частью к жизни в пустыне, как например, jaguel (колодезь без закраины) и guadal (топь). Некоторые исчезнувшие фамильные имена, как, например Албаррасины, которые уже не существует более в Испании, можно иногда встретить в равнинах Аргентины. Весьма вероятно, что во времена первой колонизации недавно обращенные христиане мавританской расы, убегая от шпионов инквизиции, эмигрировали в большем числе, чем коренные христиане. Как бы то ни было, всякий элемент чуждого Испании происхождения, за исключением негров-невольников, покупаемых у негроторговцев, был строго исключаем до войны за независимость, и только в 1821 г. аргентинское правительство начало покровительствовать иммиграции: трактат, заключенный, в 1825 г., с Англией, формально провозгласил свободное допущение в Аргентину европейцев не-кастильского происхождения.

Первые этим воспользовались баски, как из французского департамента Нижних-Пиренеев, так и из испанских провинций Васконгады и Наварры. В Монтевидео, Буэнос-Айресе и во всех внутренних городах, расположенных по берегам Уругвая и Параны, баски занимались нагрузкою судов, садоводством, фабрикацией кирпичей, надзором за estancias, службою на бойнях, выделкою кож и ещё многими другими работами, требующими ловкости, силы и настойчивости. Во многих местах Аргентины они образовали колонии, достаточно сплоченные, чтобы сохранить родной язык; но промышленная деятельность новой среды обладает слишком большою интенсивностью, а аргентинское население слишком смешанное, чтобы там могла уцелеть какая бы то ни было замкнутая колония; таким образом баски скоро были увлечены в общий водоворот аргентинского движения и, утратив свои прежние обычаи, сделались по нравам и языку настоящими аргентинцами: из всего старого у них удержалась одна только национальная игра в мяч. Масса эвскарийских имен, встречающихся во всех частях Аргентины, чаще ещё, чем в других испано-американских республиках, свидетельствует о важной роли, которую играл этот этнический элемент в образовании аргентинского народа. Даже некоторые индейские начальники носят баскские имена: в народе до сих пор ещё держится легенда о подвигах пампасца Байгорриты.

Прогрессивное развитие Аргентины идет вперед так же быстро, как и иммиграция. Нет нации, нет расы в Европе, которая не имела бы своих представителей в этом огромном Вавилоне Нового Света. Французы, англичане и немцы устроились преимущественно в больших городах, заправляя там промышленностью и занимаясь разными спекуляциями; итальянцы завладели речным судоходством и, всё более и более распространяясь, проникают теперь во все отрасли народной деятельности; ирландцы, эмиграция которых в настоящее время почти прекратилась, прежде тысячами высаживались на Аргентинскую территорию и, теснее англичан, сплачивались с туземцами, работая вместе с ними на полях и в лесах. Земледельческие колонии Санта-Фе были основаны главным образом швейцарцами, немцами и французами, тогда как в Энтре-Риосе, на берегах Параны, большинство земледельцев принадлежат к русским и к обрусевшим немцам. Валлийцы сгруппировались отдельно на берегах Чубута. Даже австралийцы были вовлечены в водоворот эмиграции и, продолжая на восток кругосветное путешествие, начатое их предками, покидают свой континент, который, однако, представляет столько выгод для колонистов, и водворяются в Аргентинской республике. В 1893 г. некоторым из австралийцев удалось заполучить концессии на берегах Рио-Негро. Наконец, с 1891 г. сюда тысячами стали стекаться евреи, выселяющиеся из России или эмигрирующие из Сирии и Палестины, но они держатся пока ещё совершенно обособленно, не смешиваясь с другими элементами населения. Чилийцы эмигрируют массами в западные провинции, называемые Куйо, и заселяют новые андские территории. Наконец, боливийцы, парагвайцы, бразильцы входят значительной долей в состав населения северных и восточных провинций. Но зато в Аргентине редко встречаются тины, которые бы по цвету кожи и по чертам лица свидетельствовали о своей принадлежности к африканской расе. В 1778 г. цветные люди составляли более трети всего населения.